*
19 февраля 2023 г., 18:17
— Аленький, аленький цветочек, — полился, зажурчал над бескрайним цветущим полем словно ручеек лесной, голос девичий.
Спрятавшись в высокой траве от людских глаз, Леля плела венок из диких трав. В синем небе с радостным щебетом носилась стайка синекрылых пичуг. То кружилась высоко-высоко, то вдруг резво кидалась вниз к старому дубу на самой окраине поляны и, наконец, с оглушительным свистом вновь взмыла ввысь и дружно метнулась в сторону Ирия, чьи Солнечные врата ослепительно сияли в разгорающемся полудне. Леля проводила птиц тоскующим взглядом и поправила цветы в венке. Уж весна на исходе, а Яр так и не пришел свататься. А она всё ждала. Видела, как мрачнеет Мара, как хмурится Дажь, но ждала. Сначала всё на зиму пеняла, что не идет. Теперь вот весна исходит — работы в полях много. Да и летом присесть будет некогда. Осень. Он придет осенью…
— Ты во далече во чистом поле цветешь,
Ты цветешь, цветешь, алеешься,
Ты алеешься, белеешься!..
Не могу я такую радость получить —
Сердечнаго дружка в гости залучить.
Развалившись в траве и закинув руки за голову, Финист задумчиво покусывал былинку и смотрел на облака, что растянулись во всё небо, словно кто пуховую перину разодрал да по нему раскидал, аж до самого горизонта. Красиво. От девичьего пения, доносимого ветром с поля, странно теснило грудь. Тоскливо делалось, словно он в пропитавшей голос печали виноват. Радогост перестал целиться в расставленные по низко прогнувшимся ветвям маленькие резные деревянные фигурки, опустил лук и искоса глянул на Яра, который и бровью не повел, будто не заметил или не понял, отпустил тетиву. Стрела уверенно сбила деревяшку, отскочившую далеко, едва не по лбу Финисту. Тот недовольно цыкнул, поднимаясь, и отбросил «подарочек» обратно друзьям.
Песня стихла.
— Ты скажи сестре, чтоб не ждала, — с уставшим недовольством выдохнул Яр, и потянулся к брошенной в траву рубахе лицо утереть. Жарко. Даже в тени. — Не приду я.
— Зачем тогда очелье дарил? Зачем за калитку гулять звал? — недобро сверкнул серыми глазами Рад. Давно они с Яром дружбу водили, вот он и доверил ему младшую сестру. Да видно зря.
— Красивая. Смешливая, — будто так и надо пожал плечами тот. — Потому и подарки дарил. Потому и гулять звал. Но так ведь очелье и платок — не обручь.
— Она полюбила тебя. Всем сердцем. Открыто. Батюшке с матушкой о вас рассказала! — Радогосту казалось, что Ярила невсерьез так равнодушно беспечен. Ну не мог его давний друг так обидеть его сестренку, чистую, подобно росинке.
— Я тоже люблю Лелю, — усмехнулся в ответ Яр. — И Мару люблю. И Живу. Я люблю всех женщин. Ну, вот такой я уродился на свет, буйный. Но если хочешь, то я буду с твоей сестрой и буду только её. Но лишь на время.
— Ну, ты и… — рыкнул Рад, сжимая кулаки.
Финист шумно втянул воздух и отвернулся, чтобы в драку не кинуться. Руки чесались, аж мо́чи не было.
Хрустнула рядом ветка. Парни удивленно обернулись — одни же были, но только и увидели, как мелькнули в высокой траве золотые косы и синий, как летнее небушко, сарафан. Леля?!
— Посторонись, — раздалось за спиной глухое.
Финиста толкнуло в сторону так, что едва на ногах устоял. В следующее мгновение Перун обрушил свой кулак на Яра, и тот рухнул как подкошенный меж выгнувшихся над землей толстыми змеиными кольцами корней старого дуба.
— Ох, — Жива нервно вцепилась в уголок цветастого платка, не решаясь то ли за Лелей следом кинуться, то ли здесь остаться, чтоб бедою всё не окончилось. Да пропади оно! — рукой махнула и таки бросилась за сестрой вдогонку, пусть парни сами меж собой разбираются.
— Вы откуда здесь?! — Радогост перевел ошалевший взгляд с бездыханного друга на старших братьев.
— Зашиб что ли? — озабоченно поджав губы, Дажь склонился над горе-ухажером и поднял на Перуна деланно осуждающий взгляд.
— А мне видится, что он уж слишком его легонечко приложил. Сильнее надо было, — одобряюще Перуну усмехнулась Мара, не скрывая мстительного удовлетворения от вида расквашенного носа сестриного «жениха», и обернулась к Раду. — Так это Жива нас сюда привела. Ты думаешь, чего она у тебя вчера всё выспрашивала да выкруживала? Ну, вот и вызнала, что с дружами собираешься в поле, в стрельбе упражняться. А дружи у тебя известные — Финист да Ярила.
— Что ж вы мне не сказали? — цокнул Рад языком. Сердце кольнула досада, что братья и сестры от него утаились. Пошлепал друга по щекам, приводя в сознание. Тот вроде задышал. Очухается. Не сейчас, так вскорости.
— Так Жива нас всех и собрала здесь разговор с Яром держать, от чужих глаз подальше. Негоже, чтоб сестру нашу срамили, а мы молчали и терпели, — Дажь пробороздил пятерней золотистые кудри. — Мы только поговорить хотели.
— Ну, вы и поговорили, — Финист глянул на Сварожичей исподлобья и качнул головой.
— Вполне себе доходчиво, — сверкнула глазами Мара, и поджала уголки губ. — Вот только кто ж знал, что и Леля здесь же окажется. Вот же ж…
— Сестру бы догнала, — уже не хмурясь, мотнул головой в сторону заросшей тропинки Перун, но Мара, в точности повторяя за Яром, пожала плечами. Ей было до жути любопытно: Яру сполна от братьев достанется или одной оплеухой отделается?
— Жива за ней побежала, — отмахнулась. И быстро обернулась, показалось ей, будто огромный ворон каркнул и слетел с ветки. Только ни в небе, ни на дубе птиц не было. Померещилось.
Тропинка вилась, петляла меж кустами, и вдруг резко свернула вниз по крутому берегу к воде. В слезах не разбирая дороги, Леля не заметила своротку и едва не угодила в разросшуюся у оврага крапиву.
— Да стой же! — успела ухватить сестру за руку Жива, а та как оторопела, истуканом застыла перед густой тёмно-зеленой жгучей порослью.
Осторожно, ласково Жива потянула сестру к себе и бережно обняла. Молча гладила по золотым косам. Ни к чему слова, сердцем сестрину боль чувствовала как свою. Леля вдруг всхлипнула, всем телом вздрогнула. Больно-то как. Больно! Содрала с головы дарёное очелье, в сердцах зашвырнула в крапиву подальше, чтоб потом не броситься искать. Жива всё понимала. Крепко-крепко обняла сестру, давая той нарыдаться вдосталь.
Минуло, пролетело жаркое лето, словно и не было. Отцвели луга, распушилась рожь, налились тугим золотом пшеничные колосья. По берегам рек рассыпали черные бусины смородина и черёмуха. Поднялись над покосами высокие стога. Окрасились в медь с багрянцем леса и поля. Потянуло прелой хвоей, палой воглой листвой и туманами. Тоскливо заморосили дожди.
А Леля так и не вышла со двора ни разу. Ни с подружками, ни с сёстрами, ни с матушкой. Всё больше в светлице отсиживалась, с первой зари до глубокого вечера при лучине вышивала шелковыми нитями скатерть. Распускались на белом полотне алым да лазоревым цветы, золотило их ясное солнышко. И чем ярче и краше становилась скатерть, тем бледнее становилась Леля. Будто выцветала потихоньку, как лютик на ярком солнце.
— И для кого она? — Мара скинула пропитанный холодной моросью платок с головы и погладила мерзлыми пальцами вышивку.
— Может, Перуну в подарок, может, Дажю. А то они всё решают да не решаются сватов к суженым заслать. Шепчутся. Думают, я не слышу, что они задумали.
Ну, тайны в том и не было, что браться договорились меж собой сначала её, Лелю, замуж выдать, а уж потом и самим женихаться. А то от слёз её и тоскливых песен даже мухи на окне сохли да дохли.
— Ты скоро бледнее меня станешь, — Мара взмахнула ладонью над огоньком лучины.
Тонкий белесый дымок закрутился, завился и потянулся по стене серыми лентами теней. И вот уже на ней распустился большой цветок. Много рук поливали этот цветок, лелеяли. И вдруг кто-то его сорвал, полюбовался да бросил ненужным. Потекли дождями по стене тени, залили её всю, зачернили.
— Хватит слезы лить! Был да сплыл, не велика потеря! — присела на лавку возле сестры, взяла её ладони в свои. — Отца с матерью пожалей. Жива вся извелась. А братья…
Леля отвела, наконец, взор от исчезающих теней, испуганно взметнула ресницы: что братья? Опять с Яром подрались? Но Мара уже видела, что слёзы-то высохли.
Дверь тихонечко скрипнула, приоткрываясь, и в светелку просунулся маленький белый котенок. Рад легонько придал ему ладонью ускорения, и тот бодрее запрыгал по половицам. Леля с удивлением склонила голову набок и вдруг заулыбалась.
В день, когда верасень уступил место кастрычнику, отец собрал своих детей за большим столом.
— Надоело нам, дочка, на слезы твои смотреть да сватов отваживать, — Сварог взглянул на старшую из дочерей неулыбчиво, но и не сурово, с любовью. — А потому решили мы с вашей матушкой так: до первого снега должна ты выбрать себе мужа по сердцу. А не сумеешь, сам тебе мужа назову.
Леля только взгляд покорно опустила. Рад зыркнул искоса на Дажя, не так они с братьями всё задумывали, но смолчали оба. Никто отцу перечить не посмел.
Оставив младших дочерей хлопотать по хозяйству, Лада торопливо поднялась в светелку старшей дочери. Закутавшись в пуховый платок, Леля сидела у распахнутого окна. Маленьких белый котенок настойчиво терся о ее ладонь, выпрашивая ласки. Лада присела рядом и протянула руки, раскрывая объятия. Леля всхлипнула и крепко прижалась к матери, пряча под опущенными ресницами обиженный взгляд.
Но то ли воля отцовская такой сильной была, то ли просто время прошло, но к исходу кастрычника и речи, и настроения Лели стали меняться. И хоть никто из сватавшихся ей не полюбился, но прогуливаясь с сестрами по гульбищу, нет-нет да и поглядывала вниз с любопытством.
— Оглянись вокруг! — хохотала Жива, разведя руки в стороны. — Сколько добрых молодцев хочет познакомиться с тобой!
Мара исподлобья посмотрела на неё, взглядом моля замолчать. Но та продолжила, уже спокойнее.
— Послушай, сестрица, помнишь, как мы с тобой смеялись над Петруней? Она выскочила замуж «по любви» да рано, а через сорок лун-то оказалось, что любовь у них обоих к бражке, спилась с муженьком своим. Как они буянили у нас во дворе, а мы до слёз смеялись, пока Петруня уверяла всех, что замужем за богатырём небывалым, и он для неё даже чудо-птицу достал, что золотые яйца будет нести? А как та оказалась обыкновенным фархом?
Мара готова уже была прибить старшую сестру, когда неожиданно, Леля улыбнулась.
— Да, помню, была такая умора.
Оживившись, Жива стала семенить ногами в красных сапожках.
— Они же тогда совсем ни на что не смотрели, ни один, ни другая! Как в омут ухнули, да перегорела их любовь быстро. Их все бабки отговаривали, мол, погуляйте ещё, узнайте друг дружку. Нет, никого не стали слушать. И в конце концов испортили друг другу житьё, маются оба теперь. — Жива обняла крепко Лелю. — Всё, что ни происходит, — на то Светлый Род уже свои планы построил, будь уверена. Не хочешь же ты такой петруневой любви?
— Не хочу! — уверенно мотнула головой Леля.
— Ну и славно, — словно ниоткуда появился Дажь. Расписной его кафтан был усеян самоцветами, а русые волосы прихвачены в косички от висков. — Сегодня мы страницу переворачиваем, а всё, что на предыдущей начертано, оставляем в прошлом.
Мара взволнованно пригладила ладонями своё платье цвета закатного неба и выдохнула. Большой деревянный навес в сосновом бору мог уместить под собой не меньше половины жителей их славного светлого града Ирия. Широкие деревянные резные балки держали могучий свод, а крыша из лапника укрывала от снега или дождя, но Жива уверяла, что сегодня перемены погоды можно не ждать.
Весь день, по большой её заслуге, сияло ясное солнце, заливая лес тёплым светом. Для красоты да яркости к навесу натаскали опавших ароматных листьев — рыжих, золотых, багряных, — и они весело шуршали под ногами. То и дело в безоблачном небе тянулись гусиные клины. Со всех концов Родовых земель потихоньку съезжался народ, чтобы поглазеть на светлоокую, милую Лелю. Себя показать, людей посмотреть. А ещё, чтобы увидеть, кого она себе суженым наречет.
Когда все гости прибыли, начались смотрины. Братья стояли позади разволновавшейся сестры, у которой от переживаний выступил румянец на нежном лице.
— Привечай, гостей, дочка, выбирай по сердцу, — довольно улыбнулся Сварог.
В поиске поддержки Леля обернулась на братьев, но за спиной оказались не они, а Финист, которого Радогост с собой привел, как близкого друга. Вроде, с детства Радова друга Леля знала, вместе грибы и ягоды в лесу собирали, вместе за летящими птицами смотрели. На покосы к братьям ходила, морсы и хлеб косарям приносила. Яра видела, а его будто нет. Будто сейчас только увидела.
— Ты не бойся их, — подошел близко, чтобы не слышали их. — Если никто не полюбится, откажи. Братья заступятся. Они уже решили.
От его слов будто полегчало на сердце. Леля вздохнула, отвернулась и приветливо посмотрела на то и дело подходивших к ней людей: купцов, заморских правителей и знатных жителей их родного и соседнего градов. Все они радушно улыбались. В основном, за женихов говорили их отцы, расписывая в красках то, как сын умело ведёт хозяйство, без труда на охоте попадает в глаз белке с одного выстрела, какой он умный и весёлый, стойкий к трудностям и добрый по натуре.
Мара едва подавила зевок, рвавшийся наружу. Все — как один, ничего интересного. Старшая сестра всегда была для неё загадкой, закрытой шкатулкой, к которой, порой не могли подобрать ключ ни она сама, ни братья, ни Жива. Леля заслуживала подле себя кого-то особенного, кто берег бы эту ивовую веточку, заставил её перебороть свою стеснительность и хоть раз на празднике пуститься в пляс. Такие мысли одолевали младшую из сестёр, пока рядом с Лелей и братьями не появился новый жених.
Солнечный свет чуть поугас, поднялся колючий ветер. Мара в удивлении огляделась. Что за напасть? Жива ведь обещала ясную погоду…
До слуха Мары донёсся скрипучий голос:
— Позвольте представиться, уважаемые Сварожичи! Прибыл я из далёких земель, где солнце никогда не заходит за горизонт…
Высокий, статный, заморский князь в богатых, серебром расшитых одёжах, кланялся гостям и Леле. Владения свои расписывал, подарки дорогие показывал, и будто невзначай подвинул в сторонку Финиста, отчего тот нахмурился, но отступил.
Охваченная тревогой, Мара смотрела на жениха, стелющегося перед её родными. Что-то было с ним не так.
— Рад… Рад… — дёрнула брата за рукав кафтана. Тот вопросительно на неё посмотрел. — Не видишь ты, что ли? Что с погодой творится?
Брат чуть нахмурился, осмотрелся, прикрыв глаза ладонью, глянул на небо. Ни облачка. Всё, как и было. Солнце, лёгкий осенний морозец.
— Хорошо всё, — внимательнее вгляделся в лицо девушки. — Что случилось, сестрица?
Как же это хорошо? Ветер вон какой поднимается, листья с хвоей кружит, меж людей швыряет! Мара в замешательстве вновь посмотрела на жениха и почувствовала, как в груди тревожно ёкнуло.
Прищурив глаза, вгляделась в гостя. Как вдруг сильным порывом ветра пелена сорвалась с гостя. Густые каштановые кудри повисли, черты молодецкого лица сморщились, осунулись, глаза впали. Удалой заморский князь старел на глазах, его высокая статная фигура сгорбилась, съёжилась. А за его спиной расстилался сизый туман, из которого вырисовывались и исчезали воющие тени. Девушка зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть, пока неведомое существо продолжало болтать с ничего не подозревающими братьями и не замечало её. Взяв себя в руки, Мара тихонечко выдохнула, попятилась маленькими шажочками за деревья, пока совсем не скрылась с людских глаз, и на негнущихся ногах пошла в сторону речки, журчавшей неподалёку.
Мир пульсировал яркими цветными вспышками, кружился в безумном вихре, отчего не хватало дыхания. Родные лес и река вдруг застилала буря, а теплый день сменялся могильным холодом. И тут же вновь всё становилось прежним. Такое она ощущала и видела впервые. Схватившись за голову одной рукой, другую прижав к груди, Мара прильнула к дереву, зажмурилась. Открывать глаза было невыносимо, страшно.
Прикосновение сильной руки к плечу заставило вскрикнуть и обернуться. Синие, как чистый лёд, глаза Перуна не на шутку встревоженно смотрели на нее.
— Что с тобой? Говори.
Мара в смятении ухватилась за его руку и, почувствовав сильную опору рядом, позволила коленям подогнуться. Брат усадил её на замшелый пень, а сам присел напротив, вглядываясь в лицо.
— Всё поменялось, — как безумная, взахлеб зашептала Мара, вцепившись мёртвой хваткой в руку Перуна. — Я чувствую, как ледяной ветер пронизывает до костей. Тьма. Смертельная опасность нависла над всеми! Над всем Мировязом! Солнце не светит… Он не тот, за кого себя выдаёт, я всё видела.
— Кто… — переспросил было Перун, но тут же понял, о ком говорила сестра. — Что видела?
— Скелет, — плескавшийся в темных сестриных глазах страх, невольно передался Перуну. — Обтянутый кожей скелет и тени.
— Тени? — пытался припомнить хоть кого-то схожего, но никого на ум не приходило.
— За его спиной. Стонущие, молящие о спасении души, истерзанные, худые, как он сам. Нельзя ему здесь быть, беда будет. Беда…
Брат притянул к себе Мару, окутал объятиями. Баюкающие поглаживания по макушке и его размеренное дыхание успокоили девушку.
— Слушай моё сердце, слышишь?
И она стала слушать. С каждым его сильным ударом успокоение всё увереннее растекалось по её телу. Голова потихоньку перестала болеть, а ощущение нереальности происходящего исчезло. Она осмелилась открыть глаза. Все очертания стали чётче, но сам мир будто слегка выцвел, совсем чуть-чуть, и девушка поняла: она изменилась навсегда. К худу или к добру.
За серьёзным взглядом Перуна скрывались печаль и волнение, девушка ясно это видела. Сердце защемило от этого.
— Спасибо тебе, — шепнула чуть слышно.
Брат обхватил её за плечи и помог подняться. Они медленно пошли обратно.
— Я его выкину прилюдно и прокляну, на чём свет стоит. Заявиться сюда и петь небылицы, скрыть свою сущность. Да, я уж позабочусь, чтобы ему места ни на одном клочке земли доброй больше не нашлось…
— Нет, — уверенно остановила его Мара. — Так мы лишь беду на себя накликаем. Мы совсем не знаем, кто это такой и на что он способен. Нельзя подвергать семью и друзей такой опасности. И Леля. Она же никогда больше никого к себе не подпустит. И не видать нам счастья её женского.
Тяжело вздохнув, Перун сильнее сжал девичье плечо, соглашаясь.
— Выпроводим его вместе со всеми. Никому ничего не будем объяснять, а гостям скажем, что решение своё Леля огласит позже. Быть может ей кто другой приглянулся? Оставим это между нами.
Мара согласно кивнула и сильнее прижалась к руке брата.
Как решили, так и сделали. Всех накормили, напоили и со двора спровадили. Даже отец не сразу распознал, что происходит. А когда понял, уже поздно было. Дольше всех тогда засиделся заморский князь, всё Лелю обхаживал, уговаривал, подарки сулил еще богаче привезенных. В любви клялся так неистово, что даже Финиста покоробило, который и проводил гостя до коня и пожелал доброго пути.
Какое-то время народ и правда ждал решения Сваровой дочки, но вскоре подмечать стали, что слишком уж часто дружок младшего из Свароговых сыновей заглядывать к ним на двор стал, вроде как всё по делам. Но от зорких бабьих глаз мало что утаить удавалось, вот и зашушукались люди, мол, ясно-понятно, за кого просватают красавицу.
Никуда с Финистом Леля не ходила, а всё же не гнала. Так всю зиму и проиграли в гляделки. Даже Сварог уже посмеиваться стал на дочерью, но не торопил, вроде как о решении своем до первого снега выдать дочку замуж позабыл.
— Придет весна и расцветут они как цветы. Вот тогда и скажу сыновьям, чтобы с другом своим поговорили. А покамест пусть так всё остается.
Лада улыбнулась мужниным словам, и спорить не стала. Ей ли не знать, что любовь ждать весны не будет, прорастет, зацветет, когда вздумает. Ну, а пока… пусть всё так и остается.
Под звонкую первую капель и восторженный гомон птиц, обласканных не по зимнему теплым солнцем, праздничные гуляния в Ирии начались с ярмарки. С самого утра, а то и с вечера, чтобы занять место повыгодней, со всей округи и дальних земель потянулся к городу народ.
— Ах! — крутилась перед сестрами Жива, хвастаясь новым узорчатым платком, отчего височные кольца игриво позвякивали. — Поторопитесь. Смотрите сколько народу собралось, ещё больше будет. В миг всё разберут, так ничего себе и не выберете. А ведь купцы со Сварги так редко приходят на Мировяз, в прошлый Коловрат их не было!
Что ж… День и впрямь был особенным. Лишь раз в год, на самом исходе зимы распахивались Сияющие Врата и перекидывались Звездные мосты во все миры. И дальние, и ближние. Пчелиным ульем гудел в этот день Мировяз, и средоточием всего этого становился Ирий. Но как бы шумно и разгульно не проходил Коловрат, все: и местные, и пришлые помнили — не чинить лиха и обмана. Ослушавшихся наказывали сурово, случалось, что и Врата в их мир запечатывались на долгие годы, а бывало и навсегда.
Ох, и суетился в этот день народ, радуясь празднику. Сливаясь в единый гомон, в небо летели голоса и звуки гуслей. Мара замерла, завороженно вслушиваясь в их звонкий, но в то же время нежный и мелодичный голос. То журчание ручья в нём слышался, то птичье пение.
Мара вздохнула, с улыбкой покосилась на сестру, уступая ее напору и соглашаясь, наконец, пойти к лавкам сваргалов, а это через всю площадь к Северным Вратам. Тем более, что братья давно скрылись в толпе.
— А ты, — Финист чуть склонил голову к Леле, щурясь от яркого солнца, — не хочешь посмотреть на диковинки?
От девичьей улыбки сердце в груди забилось быстрее. Мару и Живу они нашли перед россыпью самоцветов. Девушки примеряли то одно колечко, то другое. Седой смуглокожий сваргал каждый раз довольно качал головой, щедро сыпал лестью, но скорее чтобы повеселить ирийек, чем уговорить купить. И девушки смеялись. Звонко. Звенели тяжелыми браслетами. Ахали от тонких и прозрачных как воздух, тканей, совсем невесомых.
Улицы полнились звуками задорных песен и гуслей, ароматом свежего хлеба, шумом голосов, звоном кузнечных молотов… Вороньим криком… Мара резко обернулась, вслушиваясь. Задрала голову, вглядываясь в небо. Чистое. Примерещилось? Девушка слегка встряхнула головой, отыскала взглядом братьев, о чем-то споривших с оружейником из Меандра. Сегодня в день Коловрата Мир-между-Мирами всем открыл пути на Мировяз. Столько чужеземцев вокруг, аж в глазах рябит. Спину свербило, будто кто следил за ней. Но все вокруг были заняты лишь своими хлопотами. А Леля где? С дрогнувшим сердцем Мара заозиралась по сторонам и облегченно выдохнула, увидев, как Финист примеряет её сестре накосник со смарагдами , что-то спрашивает, склонившись низко, а та, рдея и опуская взгляд, отвечает, кивает головой.
Мара прижала запястье ко лбу и на мгновенье закрыла глаза. И чего она в самом деле так разволновалась? Вздохнула глубоко и помахала рукой Живе, зовущей её к лавке с медовым льдом.
***
Сквозь тонкие белые занавески горницу заливал звездный свет. Полное ночное светило окутывало двор волшебным сиянием. В тёплом тереме уже давно все спали после долгих гуляний. И только Мара всё ворочалась и ворочалась, не в силах заснуть. Маялась. Сердце покалывало тревогой ещё с ярмарки, когда вокруг толпились люди, лилась по кружкам черноплодная наливка, а песняры расхаживали по улицам града и заглядывали хоть на мгновение в каждый двор. Любо всем было зимнее гулянье, и только ей не давало покоя ощущение чужого пристального взора. Вот и сейчас она не могла сомкнуть глаз и отпустить этот длинный день. Ладони холодели даже под двумя пуховыми одеялами, и всё же ничего странного не происходило. Послышалась мягкая поступь и тихое мяуканье. — Лучик, иди сюда, — прошептала Мара и приподняла уголок одеяла. Белоснежный пушистый кот легко запрыгнул к ней и скрутился у живота, призывно мяукнув. Сёстры спокойно спали, размеренно дыша, и Мара начала успокаиваться. И было даже задремала, когда Лучик вдруг зашипел, выпрыгнул из-под одеяла и метнулся к окну. Выгнул коромыслом спину и громко замяукал. С заходящимся от страха биением сердца Мара подскочила с лавки. И в это мгновенье горница погрузилась в кромешную тьму, свет звезд больше не проникал в неё. — Лучик, — недовольно позвала орущего кота проснувшаяся Жива. — Лучик, не шуми. Потерла глаза спросонья. Надо же как темно, хоть глаз выколи. На ощупь отыскала и разожгла огарок свечи, разгоревшийся необычайно ярко. Ужас сдавил горло — огромный коготь с монотонным скрипящим звуком царапал стекло по ту сторону. — Погаси свечу! — истошно закричала Мара, но никто её не услышал. Когтистые чёрные пальцы щёлкнули, и мир утратил звук. Мара оцепенела, не зная, что делать. Огромная как гора чёрная тень в окне сгущалась всё сильнее, и вот из неё возник железный череп. Во впалых глазницах ярко пылали крошечные алые искры, словно далеко-далеко в их глубине горели костры. Мара бросилась к старшим сёстрам в отчаянном порыве сбежать, скрыться от этого невиданного чудовища. Оглушительный грохот и звон битого стекла наполнил горницу и заставил девушку завизжать, закрыв голову руками от осколков. Жива тащила к себе ничего не понимающую спросонья, путающуюся в одеяле Лелю. Расширившимися от ужаса глазами Мара смотрела на сестер. Губы их шевелились, они что-то кричали, протягивали к ней руки, но Мара не слышала ни звука. Только громкий перестук железных суставов пальцев. Громадная длань просунулась в их горницу, и всё накрыло тьмой. Их подняли вверх, затем ощутился ночной морозный воздух, зашумел ветер, будто они полетели, а потом всё затихло. И лишь железные пальцы, сомкнутые в кулак, стали непроницаемой ледяной темницей. Леля! Жива! Сестрицы! Скажите хоть словечко, молю! Вы ведь здесь? Ах, лучше бы вас тут не было… Лишь бы он забрал только меня. Девоньки!.. Мара поджала к груди колени. Даже белой сорочки в этой кромешной темноте было не различить. И оставалось только ждать.
