и когда солнце выглянуло — ты по-прежнему смотрел на меня
26 февраля 2023 г., 20:58
Примечания:
если появится желание посетить место поклонения Сынмину, почитать сюжеты неизданных ау-шек, глянуть эстетики и пофангёрлить с Минсонов, забегайте на огонёк :)
https://t.me/taetayff
«Чувством номер один, которое я испытал в тот период отношений, была тревога. Поскольку они казались очень хрупкими, очень неуверенными. И это всегда было похоже на: "Хорошо, что будет следующим блокпостом? Что будет дальше, что остановит нас? Сколько времени у нас есть, прежде чем это превратится в ужасный беспорядок, и мы расстанемся навсегда? Месяц? Неделя? Три дня?"»
~ Впервые Джисон чувствует это после нового камбэка. Минхо начинают активно сводить с Чаном — и подобное пиздец как сводит с ума. Джисон обыденно пропадает в студии звукозаписи, корпя над лирикой новых треков, когда — по-привычке — вгрызается в информационное поле любимого фанклуба. Фотографии от «Dispatch», приуроченные к возвращению бойз-бенда «SKZ» в Южную Корею, ничем не отличаются от предыдущих. Не отличались, до того момента, пока Джисон жадным взором не впился в будоражащую кровь подпись. «О мой Бог, у Минхо (Ли Ноу) с Бан Чаном парные браслеты?». Блять. Джисон не знает, почему остервенело лезет в комментарии; кажется, им повелевает шок. Тысячу влюблённых эмодзи летят от поклонников «новоиспечённой» пары, а между двумя — особо наблюдательными — завязывается расследование. С фотоотчета в Бангкоке: на Минхо толстовка цвета индиго, скрывающая запястья, а на Чане — лёгкая рубашка с закатанными рукавами. Неудивительно, что наличие «парной вещи» не обнаруживают раньше — Ли Ноу умело прячет её под одеждой, точно нарочно скрывает. Джисон вскидывает брови, непроизвольно тянется к тыльной стороне шеи, плечам, принимаясь до красных полос растирать кожу. Неприятное отвращение разносится по телу, нижняя губа слегка прикусывается от зачаточного чувства уязвимости. Но, благо, разыгравшееся самобичевание останавливает уведомление от Минхо; он тремя предложениями отрывает Хана от надуманных фанатских теорий и возвращает в их реальность. Минхо, 00:44. Зай, я уже в общежитии. Ты занят? Созвонимся?Джисон, 00:45.
Одну минуту.
Джисон поднимается, попутно накидывая на себя олимпийку, прежде свисающую со спинки стула. Чанбин, поодаль сидящий в наушниках, покупается на мельтешение и отрывается от сводимой дорожки. Оттягивает круг динамика, взирая на коллегу. — Ты куда? — За кофе. Работы ещё тьма тьмущая, — бросает Джисон, нервно раскручивая телефон. — Могу прихватить сэндвичи. Голодный? — Не-а. Но от новой порции фраппучино не отказался бы. — Я к автоматам иду, а не в Старбакс еду. — М-да, ну тогда ванильный капучино, — Чанбин нацепляет наушники обратно, возвращаясь к пестрому переливанию монитора. Из-за приглушённости остального мира, громкость его голоса умело повышается на пару тонов. — С тремя чёрточками сахара. — Знаю, — шутливо отвечает Джисон, скрываясь за тяжелой дверью. Холл здания встречает обнадёживающей пустотой, тусклым освещением и странным стуком. Последнее — эхо отчаянно разошедшегося сердца, которое Джисон проваливается в попытках унять. Нет ведь ничего криминального в том, что у Минхо есть парный браслет с мембером, верно? «SKZ» — стремительно набирающая популярность группа, которая должна спекулировать на внимании фанатов. Подогревать интерес. Минхо, 00:49. Малыш, звоню? Джисон без лишних сомнений набирает первым. Неискушённо любуется фотографией возлюбленного, где тот кончиком носа трётся о нос пушистой кошки. Угрюмые мысли мгновенно улетучиваются — Хан вздыхает с облегчением. Знает, что кроме гуляющей меж окон луны и двух полутораметровых автоматов его никто не услышит. — Сынмин, будь другом, съеби в другой конец дома, — претенциозно доносится из трубки. Джисон различает язвительное: «когда отдашь мою побрякушку, тогда и поговорим», на что Минхо возмущённо выпаливает, — поздно, весь интернет думает, что она принадлежит мне. Прими поражение как мужчина. Джисон тихо посмеивается, пристаёт спиной к кафельной стене, вслушиваясь в перебранку. Он прикрывает глаза, внутренне отчитывая себя за сомнения. Что за глупости? С чего он вообще решает, что между Чаном и Минхо что-то есть? — Прости. Нас немного прервали, — оправдывается собеседник, в чью речь проскальзывает усталость. И радость от долгожданного возвращения в Сеул с возможностью без суеты пообщаться с любимым, — привет, зай. Как день? И у Джисона в голове проносится дорогой сердцу образ. Сонного брюнета с обезоруживающей улыбкой.~
Джисон не знает, когда становится завсегдатаем фан-странички по Чанхо. Однажды он натыкается на неё, руководствуясь издевательским любопытством, а потом просто пропадает — заводит второй аккаунт, смело подписываясь и наблюдая за тем, что, кажется, укрывается от глаз в реальной жизни. Хёнджин на это лишь пальцем у виска крутит и, с позиции лучшего друга, отбирает телефон в моменты, когда Хан с головой тонет в ничем неподтверждённом информационном поле. Джисон не понимает — он настолько дурак, что сам не подмечает изменений в поведении своего парня, или настолько дурак, что верит в эти самые изменения? Но факт остаётся фактом — в их разговоры всё чаще просачивается имя «Бан Чан». Компания понимает, на чём стоит играть, потому даёт «парочке» множество экранного времени. Минхо щедр на комплименты Чану, касаемо его внешнего вида — Джисон уязвимо поглядывает на бицепс и на не совсем идеальный пресс. У Хана тело подтянутое, натренированное, но не идущее ни в какое сравнение с рельефными — скульптурными — выступами Бана. От того в зеркало становится смотреть совсем худо. Джисон откладывает бритву в сторону, изучая глубоко задетый подбородок и матерясь вслух. Эти бесконечные мысли сводят с ума — он ни на чём не может сосредоточиться, ни на домашних заботах, ни даже на дурацком бритье. Снова будет ходить как не изловчившийся подросток, подписавшись на неделю искромётных шуток Чанбина; Джисон обрабатывает рану перекисью, а затем раздражённо сбрасывает заляпанное полотенце в корзину с бельём. Он смотрит на своё отражение — жалкое, ничтожное, унылое, ставшее одним сплошным сгустком ненависти к себе. Его взгляд падает на оголённые ключицы, помеченные тремя родинками — на чертовый пояс Ориона, каким его величает Минхо. У них так давно не было близости; да что там, Джисону кажется, что с их крайнего поцелуя проходит целая вечность. Хан настолько истязает себя, что раны переходят с души на физическую оболочку. Джисон опускается на кафель, стараясь успокоиться, прогнать стоящую картину перед глазами — как Минхо забавно обнимает Чана со спины в одном из новеньких эпизодов «SKZ Code». Хан и сам помнит, каково это — быть в руках Ли Ноу. А ещё — как откидывать голову назад, осязать игривые прикосновения губ за ухом, пока чуткий слух меж поцелуев улавливает милые глупости. Неужели… Джисон настолько ничего не значил, что его так легко заменили? Неужели минувшие четыре года для Минхо были игрой? А те три до дебюта? Неужели только он хранит в памяти, как на первом свидании Ли Ноу непостижимым образом умудрился обронить лук на плечо, и они смеялись с этого полвечера? Неужели Хан один помнит, как надёжно переплетались их руки, когда мимо проезжали огромные фуры, от которых Джисон ловил глупую панику? Как оба (и Ли Ноу, и Хан) вымокли до нитки, забежав в подъезд многоквартирного дома, и за пошлыми — «влажными» — шутками разделили первый страстный поцелуй, не боясь быть увиденными? В наивном сердце Джисона остался момент за моментом, который он наделял особой значимостью… А теперь он чувствует, будто его задвинули на дальнюю полку шкафа, как ненужную игрушку. В угоду новой, улучшенной, версии. Джисон поднимает телефон, прежде покоящийся на стиральной машине, и видит «воодушевляющее» сообщение. Минхо, 19:23. Зай, прости, не смогу созвониться сегодня. Чан попросил проработать с ним связку. Не против перенести на завтра? К горлу подступает противный ком горечи. Джисон насильно сглатывает его вместе с позывом пустующего желудка. Он из-за нервов практически не ест, только делает беглые перекусы — контейнер из нарезанных овощей, разделённых рано утром с Чанбином, и миндальный круассан из автомата. Лишь бы организм не умер от очередной дозы кофеина натощак. Джисон знает, это нездорово — но парень попросту не понимает, как ещё заглушить на дно тянущие эмоции. Измотать себя до такой степени, что станет абсолютно всё равно на всё. И когда Минхо наконец решится с ним расстаться, он будет к этому готов (хотя разве можно быть готовым к разбитому сердцу?). Джисон нарочно игнорирует тёплое сообщение, переходя во вкладку диалога с лучшим другом. Иконка Хёнджина с приставленным к лицу средним пальцем забавляет, позволяя безоговорочной тоске отступить. На секунду. Ощутить, что в этом мире существует хотя бы один человек, которому есть дело до ханового существования. Джисон без раздумий заносит пальцы над экраном мобильного, так злобно клацает по виртуальной клавиатуре, что в середине слов буквы между собой перемешиваются. Он стирает поток мысли, а потом набирает, и вновь стирает, и вновь набирает, только на этот раз нечто лаконичное, но меж тем показывающее наивысшую степень отчаяния.Джисон, 20:03.
Джинни, го наебенимся?
Джисону нельзя пить, поскольку делать этого он совершенно не умеет. Однако сегодня Хан намеревается залить всю боль до краёв.~
— Джи, пора отлепиться от горлышка, — Хёнджин заботливо вынимает из рук Джисона соджу, отставляя ту на кофейный столик. Они сидят странно, спутавшись ногами, издевательски близко друг к другу. Хан несдержанно кладёт голову на чужое плечо, в надежде скрыться от кружащих вспышек перед глазами. Ему хуево, на что, собственно, и была надежда изначально. Однако его план явно столкнулся проблемой, поскольку хуево ему теперь везде — и в душе, и в теле, и даже в разуме. В голове господствует такая пелена из неразберихи, что слова Хёнджина воспринимаются через раз. — Давай покурим? — Ты едва на ногах стоишь. — Можно сидя? — заплетающимся языком уточняет Джисон, а потом неуклюже бьёт себя по лбу. — Это моя квартира, зачем я спрашиваю? — Думаю, вредного воздействия на твой организм на сегодня хватит, — Хёнджин добро посмеивается, взбивая копну волос на затылке. Джисон приглядывается к тому, как заманчиво выглядит Хван, слегка запрокидывая голову, прищуриваясь, лаская уши заливистым смехом, на толику приглушённым из-за страха нарушить уютную тишину. И давно Хёнджин такой… Красивый? Близкий? Со скульптурным лицом и острым носом? Хан не отдаёт себе отчёта в том, что засматривается в светлые турмалины, что неосмотрительно приближается к чужому лицу, лишь бы затеряться в приглашающем острове нежности. Между ними проносится невидимая искра, и Джисону становится до жути любопытно… И, кажется, Хёнджину тоже. Поскольку в следующее мгновение, он приподнимает хановский подбородок, сокращая сантиметры… Вот только дальше этого не заходит. Правда не совсем понято, по воле случая или по собственной инициативе — измотанный желудок бунтуется, Джисон ошпарено подрывается с места, в надежде добежать до раковины, спрятавшейся за холодильником. Успевает в аккурат; полоскать его обнадёживающе нечем, только если алкоголем и единичными кусочками мясной нарезки, к которой он практически не притрагивается. От слабости ноги разъезжаются, голова кружится, и Джисон абсолютно уверен, что сейчас наебнётся, оставив кухонным краном фингал под глазом. Но его вовремя придерживают — Хёнджин укладывает руки по бокам, наверняка, брезгливо отвернувшись. — Боже, Джи, как можно было так нажраться с одной бутылки? И Джисон ненавидит Хёнджина. В дружеском ключе, поскольку Хан только-только до застоялых слёз проблевался, а из его груди уже хриплый смешок вырывают. — А как можно было дать мне так нажраться с одной бутылки? — Перекладывание ответственности, ай-яй, — шутит Хёнджин, отходя в сторону, когда понимает, что его помощь более не требуется. Джисон включает проточную воду, приподнимает задвижку в раковине. Мощный напор отрезвляет, ровно как и адреналин, в кровь выбросившийся из-за секундного страха не успеть к цели. — Знаешь, кого ты мне этим напоминаешь? — Знаю. Парня на букву «Ф», но мы не произносим его имя в этом доме. После ухищрённых манипуляций, Джисон выныривает из укрытия, всецело переводя вес на столешницу. Звук воды стихает. Шея покрывается каплями испарины, взмокшая чёлка прилипает ко лбу, — хочется просто под контрастный душ, а затем завалиться спать часов так на восемнадцать. Без обнадёживающих снов о том, кто — косвенно — виновен в его состоянии. — Джи, ты так до больницы себя доведёшь, — заботливо причитает Хёнджин, стаскивая рулон бумажных полотенец с настенного шкафа. — Так не может больше продолжаться. Поговори с Минхо о том, что чувствуешь. — Не могу, Хён. Не сейчас. Джисон тяжело вздыхает, беря необходимую паузу, дабы набраться решимости и озвучить то, в чём он до сих пор боялся признаться. И ещё раз глубокий вдох… … выдох. — Я не готов услышать, что он может мне сказать, — выпаливает Джисон, понурив голову и впаяв взгляд в неопрятно сложенную тряпку, к которой рука невольно тянется с намерением выправить уголок. После немыслимого откровения, он ждёт выхода эмоций, ждёт хотя бы взбунтовавшегося вихря в душе, но всё остаётся по-старому. Ни облегчения, ни смирения, ни злости — только разъедающий вопрос: «почему?», болезненным опытом выгравированный под рёбрами. — Съезди к нему. Вы же всё-таки в одной компании работаете, ничего подозрительного. — Хёнджин перекрещивает руки на груди, не понимая, стоит ли ему оторвать кусочек от бумажных полотенец и самолично стереть пот с кожи Джисона? — Если ты не готов рассказать, как себя чувствуешь, потому что боишься его потерять, то попробуй всё наладить. Сгоняй в Сеул. Уверяю, там ты увидишь, что ревновать действительно не к чему.~
Джисон зарекается больше никогда в жизни не пить с Хёнджином. Или не покупать билеты на пьяную голову. Поскольку и то, и другое равноценно приводит к неебическим приключениям. Джисон жуть как ненавидит перелёты, даже ближнемагистральные, даже длительностью час ноль восемь, но всё равно прибывает в Сеул при помощи авиатранспорта — и трансфера из аэропорта, вообще-то, но это так, формальности. Джисон выглядит подобающе; если бы ещё не проклятый дождь, в каком-то смысле, ответственный за грязь на его любимых кроссовках, то он бы сказал, что в образе присутствует безукоризненность. Сейчас главное вести себя естественно, по-дружески, дабы никто из стаффа и ребят не раскусил, что между ним и Минхо давно что-то есть. Джисон прислоняет карточку ко входу с неким страхом, что пропуск не сработает — но двери податливо разъезжаются перед пасующим носом. И Хан понимает, что обратной дороги нет. У информационной стойки он соблюдает вежливость, заполняет необходимые бумаги, определяющие код доступа. Статная нуна внимательно их просматривает, а затем объясняет, куда ему пройти, и где подождать именитых «SKZ», дабы не мешать разгару практики. По четвергам у ребят свободное время после пяти — и Джисон искренне надеется, что у Минхо нет никаких планов на сегодняшний вечер. От волнения обжигающие покалывания разбредаются по спине, опоясывают лопатки, шейный отдел, раззадоривают дрожь в пальцах. Джисон приземляется на стул подле высокой двери, берёт в руки телефон, мысленно отсчитывая время. Хёнджин даже сообщение о том, что Хан долетел, не прочитал — на работе. Да и грузить друга больше не хочется; хватит, пора Джисону страдать молча. До конца практики остаётся около пятнадцати минут, когда дверь в танцевальную комнату открывается. Из-за неё показывается уставший Сынмин, обмахиваясь прилипающей футболкой. — О, здравствуй, Джей-Ван, — вежливо кланяется парниша. Джисон следует его примеру, одаривая приветственной улыбкой. — Какими ветрами? Написал новый хит и решил презентовать лично? — Да нет, я проездом — практически не врёт Хан, нервно засовывая телефон в задний карман к паспорту. — Думаю, зайду и проведаю своих звёзд. — Твои тексты делают нас успешней, а мы делаем успешными твои тексты — взаимовыгодный обмен. — Сынмин приоткрывает дверь пошире, зазывая Хана в тамбур между входом и танцевальной комнатой. — Хочешь подглядеть за тренировкой? Не думаю, что господин Кан будет против. — Нет, я лучше здесь посижу- — Господин Кан, — Сынмин звонко окликает тренера, точно между ними не восемь квадратных метров, а сотня. Джисон тушуется, порабощёно заваливаясь внутрь, поскольку терять уже нечего. Преподаватель средних лет, но в прекрасной спортивной форме, отходит от Чонина — умоляющего хотя бы о минутном перерыве, поскольку повторять крайний проигрыш больше не в силах — и встречается с Джисоном. Сначала они здороваются формально, и лишь потом мужчина увесистой ладонью заряжает Хану по спине. — Джей-Ван, сколько лет, сколько зим! — воодушевлённо проговаривает господин Кан. — Давно ты в этой комнате не появлялся, да? С тех пор, как решил, что хочешь творить, а не дебютировать. И Хан с радостью бы ответил радушному преподавателю, если бы не заметил Минхо, популярно объясняющего Чану и Феликсу новую связку. Джисон пропадает. С потрохами рассекречивает себя пристальным рассматриванием, невозможностью оторваться от отточенных движений Ли Ноу. Джисон до умопомрачения любит наблюдать за тем, как Минхо танцует. А ещё, впервые за месяц, его парень находится до колик близко — сделай два шага и спрячься от всего мира в родных руках, заройся в объятия, распаляющие сердце. Прикоснись к губам, пальцами подцепи взмокшую футболку; Джисон пересекается с Минхо взглядами, ощущая, как щеки предательски начинают рдеть. На лице Ли Ноу приятное ошеломление. Он в кулак кашляет, тревожно осматривает мемберов, разыгрывая сдержанность; будто появление Джисона не всколыхнуло в нём целый пласт разноплановых эмоций. Он обмахивается футболкой, рассуждая на тему, давно ли в помещении становится чертовски жарко? — Джей-Ван. — Минхо, — Джисон услужливо кланяется. Поднимает голову и незаметно стискивает пальчики в кулаки, когда перемещается со своего парня на Чана; Бан абсолютно улыбчивый, открытый. Настолько не догадывающийся, во что ввязался, что раздражает до зубного скрежета. После Чана совсем худо становится, когда Джисон сталкивается с парнем на букву «Ф». Феликс пропадает в отчаянной неловкости; он старается не задерживаться на новоприбывшем госте — исключение: обмен любезностями — и удаляется в сторону бутылок с водой. Тот пиздец, который Феликс устраивает в жизни Хёнджина своим уходом, вряд ли ему сумеют простить. Но зато теперь всем легче — и он искренне надеется, что бывший найдёт в себе силы понять его и то, почему Ли так поступил. Конечно, намного позже, когда нанесённые раны затянутся, а время расставит всё по местам. — Так-с, мальчики, у нас особенный гость сегодня, — господин Кан громко хлопает в ладоши, возвращая внимание к своей персоне, — давайте соберёмся и прогоним трек с дэнс-брейком с самого начала! По залу прокатываются обречённые вздохи усталости; где-то у плинтуса, театрально сползя по стене, набок заваливается Ян Чонин.~
Джисон остаётся на ужин, после которого Минхо обещает ему экскурсию по ночному Сеулу. Всё в рамках приличия, естественно, за исключением до жути неприличных взглядов, которыми возлюбленные обмениваются на протяжении часа. Когда вся толпа вваливается в общежитие, Минхо и Джисон останавливаются у прохода, замыкая колонну. Ли Ноу украдкой находит родные пальцы, сталкивает ладони, не выказывая никаких эмоций публично; Хан готов расплавиться от того, насколько внутри всё переворачивается от долгожданного тактильного взаимодействия. Когда коридор пустеет, они оба принимаются расшнуровывать кроссовки. Джисон загадочно ухмыляется. Неловко покачивается, симулируя, будто теряет равновесие. Губами налетает на скулу Минхо, ладонью впивается в костлявое колено и скользит ниже, по бедру. Ли Ноу от такой наглости обомлевает, но ненадолго — Хан не дурак, черту не переходит, просто встаёт на ноги, направляясь в гостиную. Точно не он секундой назад рискует разворошить пчелиный улей; с Минхо шутки плохи — глядишь, вечером зажмёт в пролёте одного из кварталов Каннам-а. У Джисона развязывается клубок сомнений, он впервые за долгое время ощущает себя по-настоящему любимым, человеком, которому он готов дарить любовь в ответ. Хан думает, что нельзя быть более счастливым, с дуру даже собирается поблагодарить Хёнджина за идею, но вечно правая чуйка просит повременить. И с радостью, и с преждевременными выводами — есть нечто настораживающее в воздухе, подкрадывающийся подвох. Джисон отметает собственное предостережение, сумасбродно поддаваясь моменту; и в последствие об этом очень жалеет. Когда Минхо, Чан и Феликс начинают готовить, Джисона настигает осознание. Парень сидит за столом, мазохистски ловя каждое движение через проём; и если Феликс обособленно колдует над сковородкой, то оставшиеся двое просто… Неприкрыто флиртуют? Чан обходит Минхо со спины, обхватывает ладони, показывая как следует управляться с ножом и морковкой. Тихо шепчет что-то на ухо, пока Ли Ноу непреодолимо смеётся, вырывается и шутливо вырисовывает на чужой щеке крест соусом. Они оба отвечают за салат — Минхо длинной деревянной ложкой подстёгивает часть содержимого и бессовестно даёт продегустировать Чану. Тривиально смахивает с чужого подбородка неопрятные остатки. У Джисона сердце надламывается. Он не может скрыть дрожи в пальцах, взбухшую вену на лбу. И зачем Минхо берёт его за руку в этом чёртовом коридоре, если давно влюбляется в другого? Зачем мучает? Почему не признаётся гораздо раньше? Чан ведь такой… Подходящий; характером, интересами, а ещё он безгранично открытый и душевный — то, с чем у Джисона всегда были сложности. В Бане Хан видит всё, что ему так не достаёт, всё, в чём Минхо может крышесносно забыться — и это раздавливает. Заставляет ощутить себя маленьким и никчёмным. В корне не понимающим, что он, чёрт возьми, делает не так? Джисон не может выносить уничтоженность, не может находиться в одной комнате с человеком, проехавшимся по его сердцу одной из тех фур, которые вводят молодого продюсера в панику. Он поднимается с места, тихо, стараясь ножками не скользить по паркету и не привлекать к себе всеобщего внимания. Ему стоит огромных усилий сдержать эмоции, запрятать хотя бы на гребаные минуты, до того, как Джисон покинет стены общежития. В сторону кухни он даже не смотрит; встаёт и дверь прикрывает, дабы веселящиеся повара его не услышали. — Я… Кое-что случилось в Пусане, мне нужно уехать. Прошу прощения, — выдавливает Хан, порядочно кланяясь, а затем пулей устремляется в коридор. Джисон даже не зашнуровывает кроссовки, просто вылетает на улицу, под бесполезные попытки Чонина узнать, что произошло. Как в сопливой дораме попадает под дождь, коря себя, что прилетает в сезон ливней без зонта. Он не бежит, но довольно быстро передвигает ногами, петляет закоулками, в надежде, что Минхо, даже если и решит поиграть в заботливого бойфренда, то не найдёт его. Иначе Джисону не жить. У него случится сердечный приступ прямо там. Если Минхо догонит, то перехватит за запястье и с надлежащим беспокойством заглянет в глаза. Обязательно на возмущённых тонах поинтересуется, какого чёрта Джисон творит? А Джисон, блять, не знает. Не знает, зачем прилетает в этот ебучий Сеул, хотя и без того в курсе, что между ним и Минхо почти всё кончено. Почему надеется до последнего, столь просто позволяя обмануться? Почему предпочитает быть слепым, доверчивым, хотя факты говорят сами за себя? Люди в комментариях знают. Да, чёрт возьми, весь мир знает о влюблённости Минхо в Чана. Хан понятия не имеет, где находится, но, главное, он спасительно ныряет под козырёк практически пустующей — и это для шести-то вечера! — остановки. Без сил падает на скамейку; кроссовки насквозь промокают, ноги хлюпают вдоль стельки. Джисон вразумляющее стукается затылком, переводя дыхание, пальцами расчёсывает саднящую грудь. Мобильный телефон по-дурацки вибрирует, но парень сбрасывает абонента с услужливым: «занят, перезвоню позже»; он в истерике, а Минхо, знатно охуевающий на другом конце провода, продолжает настойчиво допытываться до собеседника. В итоге Хан не выдерживает. Вскакивает на ноги и со всей силы устремляет ненавистно пищащий гаджет об асфальт. Телефон подпрыгивает подобно баскетбольному мячу, вмятинами отмечая серебристую боковину и стеклянный экран. Треск… … доносится до ушей, но Джисон готов поклясться, что это звук его разбившегося сердца. Перепуганная женщина ныряет в подоспевший автобус; и Хан не уверен, что тот вообще подходит ей по маршруту. Джисон выдыхается, обессиленно приземляется на колени, ощущая дрожь каждой клеточкой тела. С джинсовки, с волос стекают проклятые капли. Его обесточило. Все взрывоопасные заряды выплеснулись наружу, породив после себя исключительную пустоту; ревность самая настоящая термоядерная реакция, — по кругу разлагающая гнев и разочарование — которая, в конечном итоге, превращает Джисона в Чёрную дыру. Все его ощущения, мысли и переживания стягиваются к единственной точке, боль от которой не утихает. Только сильнее надавливает, сжимая остатки собственного достоинства. Еле работающий гаджет окружает округу иной мелодией, которая для Джисона звучит как манна небесная. Он непостижимым чудом умудряется снять вызов, хотя экран больше напоминает неудачный раунд в тетрисе, нежели функционирующий смартфон. — Джинни, — без приветствия, без уверенности в том, что у него работает микрофон, перебивает Хан, виском утыкаясь в скамейку. — Купи мне билет на вечерний поезд в Пусан, пожалуйста. Джисон царапает пальцы о разбитое стекло, но боли, увы, не чувствует. Теперь она вся внутри. И она вся его поглотила.~
Наверное, Минхо безразличен Джисон, раз он легко покупается на выдуманную историю о работе; они продолжают коммуницировать, будто того происшествия не существовало. Хан прежде не был в тупике, подобном этому: когда, очевидно, что всё уже кончено, но смелости отпустить не хватает. Так наивно привязан, как глупая собачонка; дворняжка, которую выставляют на улицу, а она продолжает лаять и скрестись о дверь безразличного хозяина. Даже две статичные ночёвки в студии не помогают; ничего не спасает от мыслей о том, что человеку ты больше не нужен. Джисон без сил заваливается в скромную квартиру и намеревается устало рухнуть у порога. Кеды стянуть руками не получается; Хан бессердечно стаптывает задники в попытке высвободиться, однако ему плевать на испорченную обувь. Сонливость, нехватка энергии и желудок, требующий хотя бы листочек винограда, отбирают пальму первенства — Джисон благоговейно думает, что бушующие эмоции притихают. Пока не нащупывает в заднем кармане телефон. На экране два сообщения — и оба от Минхо. Одно личное, другое в баббл, обращенное к миллионам жаждущих сердец, с прикреплённой смешной фотографией Чана. Хан взглядом вгрызается, непроизвольно сравнивает, надумывая, что в словах Ли Ноу вновь сквозит холод. Неискренность. От переживаний сознание мутится — невероятно, как он вообще в подобном состоянии умудряется без проблем дорулить до дома? Хан хватается за деревянный проём, злостно выключая телефон. К черту. Достало. Пошёл этот ваш Минхо нахуй. Даже если, в действительности, «не пошёл» и «не нахуй» — просто сейчас Джисону необходимо абстрагироваться. Глаза слипаются, чешутся, Хан не глядя доползает до дивана, по пути больно ударяясь бедром о комод. Ему настолько херово, что, кажется, хуже уже не будет — душа в ошметках, тело ноет от накопленной усталости, переживаний и острого удара в районе таза. Джисону чудится, будто он вот-вот умрёт; неуёмное сердце стучит столь ритмично и гулко, что, по ощущениям, почти достаёт до рёбер. На ровной поверхности становится совсем дерьмово. Голод вызывает головокружение, а то — тошноту. Молния олимпийки вгрызается в яремную впадину, комната полнится духотой и стремительно растущей температурой. Джисон кое-как утыкается носом в подушку, стараясь дышать ровно. Пиздец, это как похмелье без бурной ночи, наполненной яркими воспоминаниями отцветающей молодости. Грузная печаль окутывает плечи, пронзительным дискомфортом целует под лопаткой, вынуждая разогнуть локоть. А после — Джисон практически мгновенно отрубается с неловко свисающим запястьем у края дивана. И даже с грохотом разбившийся горшок, слетевший с комода, не тревожит его страданиями обретенный сон.~
Джисону снится Куба. Ласкающий волосы морской бриз, коктейль с тонкой трубочкой и маленьким тканевым зонтиком; Минхо в гавайской рубашке и со смешными очками, отбросившими боковые пряди назад. Вот только музыка издевательски трезвонящая — больше похожа на противный писк или трель дешёвого входного звонка… Джисон подрывается с дивана. В то время суток, когда плотно сомкнутые шторы перестают быть необходимостью. Дверь разрывается от трели и ударов, и Хан, точно позабывший об инстинкте самосохранения, ладонью шарит по комодной лампе, в надежде осветить путь до входа. Он с непониманием огибает навернувшийся цветок, пробираясь прямиком к цели. Едва не поскальзывается на разлетевшихся текстах из рюкзака в прихожей. За дверью стоит взбалмошный, испуганный и не на шутку взвинченный Хёнджин. Его зрачки яростно сужаются поначалу, но тут же нормализуются; он в моменте сменяет агрессию на искреннюю жалость. — Ты же не принимал ничего? — вместо приветствия лепит друг, перекрещивая руки на груди. — Нет. — Тогда тебе пиздец, — злостно хрипит Хёнджин, переступая порог и не рискуя толкнуть Джисона, хотя очень хочется; Хан едва на ногах стоит. Хван переживает, как бы друга сквозняком в другой конце квартиры не сдуло. — Твой парень мне весь телефон оборвал. Ещё немного, и весь Пусан бы на ушах стоял, если бы я его не отговорил. Ссоритесь на два города вы, а седею и переживаю здесь я. У Джисона по-прежнему слабость в теле, дымка в сознании. Он на автомате запахивает дверь, через силу пытаясь отыскать ответ, почему Хёнджин рвёт и мечет. Хан, не спеша, оборачивается, опирается о дверной косяк, сталкиваясь с другом, протягивающим ему загорающийся смартфон, ранее позабытый подле кед. — Тебе, блять, к психологу нужно. А твоему слепошарому пареньку к окулисту, раз он не видит и не сопоставляет очевидных фактов. — Джисон неуверенно забирает телефон из чужих рук, только сейчас понимая, насколько сильно Хёнджина потряхивает. — Я так испугался, что ты сдох тут. Боже. Ты мне бутылку должен. И миллион нервных клеток. Хван берёт паузу, дабы перевести дыхание. Снимает рабочий пиджак, остервенело кидая тот на пуфик, и расстёгивает верхние пуговицы рубашки. Джисон стоит затупком, взглядом перемежаясь с кипы сообщений, присланных его парнем, на Хёнджина, сражающегося с агрессией. Он давно не видел друга в столь эмоциональном раздрае — крайний раз, полтора года назад… Минхо, 06:23. Доброе утро, малыш. Минхо, 08:30. О, чуть не забыл: ❤ Минхо, 08:32. Прости, в последнее время так много работы. Японский камбэк выматывает. Я даже не спросил, разрешилась ли та ситуация в студии? Минхо, 10:07. Зай, ты обиделся? Минхо, 10:46 Джисон, у тебя всё хорошо? Минхо, 10:47 Послушай, я знаю, что последнее время не самый образцовый парень, и мог где-нибудь накосячить, но отправь хотя бы смайлик, чтобы я знал, что с тобой всё в порядке. Минхо, 13:19 Как я надеюсь, что у тебя просто разрядился телефон. Минхо, 15:32. Пиздец, Джисон, это уже не смешно. Я звонил Чанбину, он сказал, что ты выглядел бледнее ландышей. Давно тебе плохо? И ты молчал? Ещё и на работу в таком состоянии упёрся? Минхо, 16:40. Я покупаю билеты в Пусан. — Он покупает билеты в Пусан, — вслух озвучивает пугающую мысль Джисон, пытаясь перекрыть накатывающую панику. — Не покупает. Пока что. Благодаря мне. Я заверил, что поеду к тебе и со всем разберусь. — Хёнджину начинает казаться, что он выступает в роли няньки для очень деструктивного ребёнка. С ярко выраженной травмой отвержения. — И этой информации почти два часа, Джи. Глянь, пожалуйста, на время. Без десяти семь. Джисон поражённо хлопает ресницами, пока заржавевшие шестерёнки сдвигаются с места, генерируют, что сегодня он спал почти в пять раз дольше, чем за прошедшие два дня. Хан в нерешительности нажимает на поле ввода, однако в ту же секунду на экране высвечивается знакомая иконка, приглашающая перейти к звонку. По видеосвязи. Неужто Минхо безвылазно сидел в их диалоге? Джисон испуганным взглядом бросается к Хёнджину; тот страха не разделяет, лишь безапелляционно щёлкает выключателем. — Только попробуй сбросить, — отрезает Хван с угрожающей сталью. — Вы говорите, а я пойду рамен сварю. Уверен, ты ни черта не ел. И Джисон остаётся в коридоре один. Указательным пальцем свайпает кнопку вверх, соглашаясь на вызов — украдкой кидает взор на отражение в зеркале и ужасается. На него смотрит не Хан, не настоящий. Какой-то поломанный парень, с впалыми щеками, синяками под глазами, доведший себя до крайности. Неужели, это теперь и есть он? — Пиздец. Минхо зол. Джисон в спешке отрывается от отражения, сталкиваясь со своим лицом в маленьком прямоугольнике гаджета. Какого Дьявола у нового телефона такая хорошая фронталка — все моменты саморазрушения, бессонные ночи, вызванные самокопанием, подчёркиваются до нельзя идеально. Хан сглатывает, натягивает мнимую улыбку, но понимает, что бесполезно — когда Минхо в таком состоянии, Рубикон оказывается пройден. — Привет? — Ты хоть представляешь, что я себе надумал? — Минхо не повышает голоса, но в интонацию просачивается бездонное количество тревоги. — Знаешь, во сколько Пусанских больниц я позвонил? Джисону до одури стыдно, поскольку может себе представить. — Прости, я заснул после ночи в студии… А телефон сел, — нагло лжёт Хан; ему тяжело признавать собственную ошибку, канцелярским ножом проехавшуюся по сердцу Ли Ноу. Он… Он просто не предполагает, что его безмолвие может хоть как-то задеть Минхо, ведь — в его Вселенной — тяжело нанести рану человеку, для которого ты ничего не значишь. — Чёрт, Минхо, я правда не хотел заставлять тебя волноваться. Ли Ноу выдыхает. Даже его затянутые мглой аметисты, кажется, приобретают приветливый оттенок — или это оттого, что парень отходит от окна, перемещаясь вглубь помещения. Минхо присаживается на кровать, устало смыкает веки, и Джисон в ужасе осознает, что у парня подрагивают губы; безоговорочная вина дотрагивается до души Хана, поскольку Ли Ноу выглядит перенапряженным. — Я знаю, малыш, — Минхо смягчается. Взъерошивает волосы и распахивает покрасневшие глаза; он что… Намеревается заплакать? Нет, только не это — судорожно раздаётся внутри паникующего Джисона, скривившегося из-за тупой боли в бедре. — Просто ты в последнее время сам не свой — то дистанцируешься, часами меня динамя, то становишься самым общительным человеком на Земле. Ещё и эта спонтанная поездка в Сеул, откуда ты сбежал как прокаженный… Я понятия не имею, что происходит. А когда не знаешь, то надумываешь всякого… Должно быть, смешно звучит, но Хан сильно удивляется тому, что его парень о нём переживает. — Просто сезон такой, — и снова белая ложь. Казалось бы, вот он — идеальный момент, чтобы открыться, поделиться всеми накопившимися страхами, но Джисон пасует. Не хочет показаться жалким, истеричным, поехавшим на голову; таким, каким последние несколько недель себя и ощущает. — Хо, не беспокойся. Скоро начнётся осень, мне будет полегче. Не тебе, конечно, с учётом подготовки к новогодним премиям, но обещаю, буду выглядеть посимпатичнее. Не как умирающее пугало. — Да уж. Про умирающее пугало это ты верно подметил. — М-м, каждый парень мечтает такое услышать. — Зай, но я же любя, — шутит Минхо, на мгновение становясь безумно серьёзным, — ты ведь помнишь, что я люблю тебя, верно? Любит. Минхо любит его, мать Вашу. У Джисона что-то внутри вниз срывается; он жадно хочет переспросить, не выдаёт ли желаемое за действительное? Хан притормаживает в попытке озвучить, как давно не слышал этих слов, как те критически важны для него сейчас — а когда необходимая смелость подкатывает, становится поздно. К Минхо заглядывает посторонний; Ли Ноу градусов на десять отворачивается от камеры, мягко улыбаясь. — Прости, не хотел помешать, но нам пора выдвигаться. — И в столь мелодичном теноре Джисон различает убаюкивающий голос Бан Чана. — С твоим близким всё хорошо? — Да, простое недопонимание. Я через минуту подойду, Чанни-хён. — Ладно. Я попросил Феликса взять с собой суп из водорослей, чтобы ты перекусил по дороге. Джисон неожиданно осознает, что не может ненавидеть Чана (как бы сильно ему не хотелось). Бан — чудесный человек, в разы лучше самого Хана; и если Минхо тяготит к столь светлому созданию, то кто Джисон такой, чтобы мешать? Зная, сколько внутри него зарыто неуверенности, сколько подводных камней в потонувшем из-за самобичевания рассудке. У Ли Ноу и без заморочек Хана тяжёлый период — чтобы ровно стоять на ногах, Минхо нужен эмоционально здоровый партнёр, а не абьюзер с обманчиво заштопанным надломом; не Хан, что слепой ревностью выжег себе сердце. — Прости. У нас ночные съёмки. Так на чём это мы…? — Минхо сияет, и Джисон дарит ему самую искреннюю улыбку, удерживая подкатывающие слёзы. — Я тоже люблю тебя, Хо. Они неохотно прощаются. Хан держится молодцом, несмотря на нестерпимое жжение в желудке — ему необходимо перекусить, хотя бы засохшей рисинкой, иначе Джисона совсем скоро увезут на неотложке. Но перед этим, он убирает телефон в карман и объявляется на кухне, стыдливо утирая глаза. Его впервые за долгое время пробивает на слёзы. Они скапливаются в уголках, мешают сфокусироваться на Хёнджине, боязливо опускающем щипцами сухую лапшу в воду. Джисон уродливо шмыгает, чем привлекает внимание — Хван тут же откладывает столовый предмет в сторону и вытирает руки полотенцем. — Этот урод тебя бросил? — вздыбенивается Хёнджин, приближаясь. Хан отрицательно мотает головой, а затем самозабвенно растворяется в объятиях, носом утыкаясь в тонкую шею. — Чего ревёшь тогда? У Джисона голос некрасиво надламывается. — П-потому что я плохой человек, Хён. Потому что позволяет своему прошлому определять своё будущее. Потому что самозабвенно думает, что только он страдает от ситуации; настолько закапывается в боли, что напрочь забывает про Хёнджина, Чанбина, и про то, какой его Минхо на самом деле. Боже, неужели Джисон действительно поверил, что Ли Ноу на него наплевать? Должно быть, за него говорили призраки прошлого — эти страшные создания, закрывающие глаза ладонями и увещевательными речами убеждающие в худшем развитии событий. Тебе не разобьют сердце, если разбивать будет нечего; Джисон понимает, что исключительно сам подталкивает Минхо к уходу — без какого-либо идеального Бан Чана. Его истерики, необоснованная ревность справляются с этим «на ура». Тяжело искать виновного, когда главный злодей своей пьесы — ты сам. Хан ожидает щелбан по лбу, согласие, тихое бормотание, но к чему он точно не подготавливается — к несдержанному хохоту. Парень осторожно выбирается из укрытия, по-прежнему находясь прижатым к груди, и наблюдает за тем, как Хёнджин вскидывает брови. — Тогда я — принц Уэльский, — издевательски лепит Хван, оставляя на лбу обескураженного друга чмок, — счастье моё, запомни: ты не плохой человек, ты просто обожаешь себя накручивать. — И этим делаю больно окружающим. — Для начала, ты делаешь больно себе. — Хёнджин подбородком прижимается к чужому виску, слегка разворачивая их «парочку», дабы следить за кипящей кастрюлей. — Ладно, поплачь. Тебе это нужно. И Джисон сдаётся. Полностью. Всему вороху прошлого, настоящего, вине перед Минхо за то, что в голове наделяет его чертами давно позабытого монстра; сдаётся собственной ненависти, позволяет накопившемуся напряжению сойти с плеч и выплеснуться гнету. Это чертовски тяжело, дать боли опоясать каждую клеточку, прочувствовать то, что так давно оттягивалось, что было погребено в недрах грудной клетки. Но Хан понимает, что ему необходимо — встретиться со страхом в лицо, дабы дальше было легче. Встретиться и наконец-то отпустить. Раз и навсегда. Джисон сжимает рубашку Хёнджина слишком сильно, но Хван не против. Игнорирует неприятное натяжение материи, мягко поглаживая по волосам. — Прости… Я… — Джисон от слов задыхается. — Я всё понимаю. Я помню это состояние, — заботливо произносит Хёнджин, с особым упором. Он прикрывает глаза. Буквально на секунду позволяет образу Феликса всплыть в памяти и сгореть во взыгравшей неприязни; а затем возвращается в реальность, где уже долгое время учится жить без него. — Сейчас поплачешь, съешь рамен. Потом посмотрим какой-нибудь ублюдский трэш-выпуск по телеку, и я поеду высыпаться. — Разве ты не ненавидишь мои телешоу? — И рамен из пакетика тоже, но сегодня я готов сделать исключение. — Хёнджин игриво подмигивает, когда заплаканный Джисон вновь выглядывает из своего укрытия. — У меня ведь всё будет в порядке, правда? Даже если он уйдёт? — Конечно, Джи. — И в голосе Хвана нет ни тени сомнения. Друг приподнимает правый уголок губ, впервые позволяя остаткам былых чувств проявиться на лице, — пережили парня на букву «Ф», и твою большую любовь переживём.~
Джисона постепенно отпускает. Под ночь Хёнджин насильно утаскивает друга в продуктовый, мол, для души будет спокойнее, если Хван проконтролирует покупки лично. И Хан бесконечно благодарен ему за это; самостоятельно Джисон начинает следить за питанием со следующего дня. Вплоть до будильников на телефоне, помогающих не забывать про необходимые перерывы. Чанбин подхватывает идею с похвальным рвением, устанавливая дедлайны и себе. Коллеги вообще начинают общаться теснее нужного; про подобное говорят: «спелись». Джисон выводит из лирики к чанбиновой «Sorry I love you» пассивную агрессию, Со удаляет из хановой «Silent cry» посыл: «ха, кажется, я сейчас вздёрнусь» — и для них это всё равно что интим. Прежде, они обмениваются исключительно опытом в написании песен, поскольку для каждого процесс создания композиции сакраментален, но теперь… Им открываются глаза на многие вещи. В особенности на то, как взаимодополняюще сочетаются их таланты. Хан даже рискует поделиться заметками к особенному треку, — «Volcano» — который мечтает записать сам (с разрешения руководства, естественно). Для Джисона текст чересчур личный; несмотря на кипу песен, которую он посвящает Минхо, эта оголяет сильнее всего. А ещё ему претит сама мысль, что кто-либо, будь то Чан, Сынмин или Чонин, — с их ангельскими голосами — произнесет слова, идущие из глубины его души. Обращённые к человеку, отстроившему внутри неё целый замок. — Чем займёшься сегодня? — интересуется Чанбин, ложкой зачерпывая кусочек торта. — Только не говори, что будешь тухнуть в свой день рождения. — Не-а. Хёнджин обещал заехать с Кками и курочкой из нового ресторана. Ты тоже приходи, у меня соджу на всех хватит, — ехидничает Джисон, подцепляя телефон, лежащий на краю стола. Он уставляется в пустующий экран блокировки — на нём беззащитный щенок Хвана, которого друг приобрёл совсем недавно. Сердце ёкает. Поначалу от умиления, а затем от болезненного осознания, что сообщения от Минхо так и нет. Ли Ноу весь в камбэке, как стрекоза скачет от съёмки к съёмке — Джисон всё понимает, потому и старается рационализировать взыгравшее возмущение. В конечном итоге, сам же выбирает «плыть по течению». В последние пару недель в их общении наступает кромешный холод. Подобное настигает перед приближающимся расставанием; Хан и сам начинает остывать, с головой зарываясь в рабочие будни. Находит отдушину в воспитании малыша Кками — по средам, Джисон сопровождает Хёнджина к кинологу, где милая девушка посвящает их в азы по выстраиванию отношений с питомцем. Хван обожает своё длинношерстное чудо, точно сына, а Хан пытается побороть детский страх перед собаками. Конечно, размеры Кками нисколько не пугают, но когда острые зубки шутливо прикусывают ладонь, Джисон ловит микроинфаркты. — Наконец-то я познакомлюсь с твоим горячим другом. — Ага. Кстати, ты в хорошей форме, ему такое нравится. Джисон возвращает телефон обратно, ложкой срезая помадку. Чанбин неловко краснеет, прокашливаясь, и локтем опирается о стол. — А тебе? Их прерывает стук — из-за него Хан не слышит вопроса, оборачиваясь на источник шума. Тот исходит со стороны двери. Джисон проверяет, включена ли лампа, сигнализирующая, что сотрудников нельзя беспокоить; недовольно сводит брови, когда осознаёт, что все стоп-знаки выставлены. Чанбин поднимается со стула первым, головой кивая, мол, я разберусь. Он намеревается пройти к выходу, когда покой комнаты нарушается вновь, на этот раз просьбой: — Извините. Могу я увидеть Хан Джисона? От знакомого, пускай и приглушённого баритона, бросает в дрожь. Джисон подскакивает с места, пока Чанбин уверенно открывает дверь, являя на порог «тайной» комнаты накрашенного Минхо. С укладкой, в одежде от спонсоров, приветливо улыбающегося. Хан так до безумия жаждал его увидеть, что сейчас отчаянно мечтает скрыться — а позади него стена, широкий тупик с высоким потолком. Что, чёрт возьми, Ли Ноу здесь делает? Лично? — К-хм. Я как раз собирался съездить в Старбакс, — Чанбин, скованный неловкостью, стягивает с крючка ключи и смело направляется к выходу. — Привет, Минхо. — Он сдержанно кланяется, намереваясь, как можно быстрее испариться. — Тебе что-нибудь прихватить? — Нет, спасибо. Я ненадолго. Скоро в отель возвращаться, у нас вечером съёмки у моря. — Ли Ноу на собеседника даже не смотрит, всецело сосредотачиваясь на Джисоне. Хан отрывает взор от недоеденного кусочка, переводит взгляд на Чанбина, прикрывающего за собой дверь. Джисон знает, почему его мнением насчёт напитка не интересуются, — он раб латте и своих привычек — но всё же до последнего надеется, что его позовут… Да что же с Ханом такое? Вот он, Минхо, чьё сообщение ещё секунду назад окрасило бы день яркой вспышкой. Так почему же Джисону не терпится провалиться сквозь землю? — Только без глупостей, мальчики, — приговаривает Чанбин напоследок, отрезая пару от остального мира. Джисону чудится, что измерь его пульс сейчас, кардиограмма покажет несуразные каракули — сердце бьётся то слишком быстро, то замедляется, то снова отстёгивает десяток ударов в секунду. Хан лишь сильнее натягивает рукава полосатой кофты. — Привет. — Не рад меня видеть? — вместо приветствия интересуется Минхо, огибая кресло и подбираясь практически вплотную. Когда между ними не остаётся расстояния, Джисон делает пугливый шаг назад. Ли Ноу слишком близко, и это тяготит. Хан ведь уже смиряется, — мысленно отталкивает — страшась, что если разрешит подступиться, то снова запутается. — Нет, рад, просто немного обескуражен… Прости. Почему ты не сказал, что прилетаешь? — Хотел сделать сюрприз. Знал, что удастся, ведь ты в последнее время за новостями о «SKZ» не следишь. Слишком велик соблазн пасть жертвой информационного поля. — Приятный сюрприз, — в словах Джисона сквозит неискренность, и Минхо раскусывает её сразу. Он тяжко вздыхает, пальцами нашаривая стул Чанбина, и нервно впивается в обивку. — Джисон, я думаю, нам пора поговорить. Вот она — точка невозврата, которую Хан столь отчаянно боится достичь. Но, на удивление, когда конец подступает, Джисон не сотрясается от разрушительного апокалипсиса, а ощущает некое… Облегчение? Парень ведь знает, что рано или поздно это должно произойти; и теперь остаются сокрушительные минуты, прежде чем всё встанет на свои места. Больше не будет мучений, любовных терзаний, деструктивного самокопания, лишь обжигающее опустошение с убеждением, что со временем всё затянется. И Джисону становится проще. Настолько, что парень решается сделать шаг вперёд и осторожно обхватить руку Минхо, взявшую кресло в заложники. Пускай всё сгорит до тла. — Согласен. И Хан начинает. Взглядом впивается в хаотичные полосы на твидовом пиджаке, инстинктивно переплетает пальцы. — Уверен, ты подготовил целую речь для того, чтобы со мной расстаться, но не нужно. Я… я всё понимаю. В последнее время я вёл себя ужасно, к тому же, ты серьёзно сблизился с Баном… И я не виню тебя в этом, ведь тяжело устоять, когда рядом с тобой кто-то настолько хороший. Я потратил дюжину времени, задаваясь вопросом: «что во мне не так?»; постоянно сравнивал себя с Баном, издевался, голодал, лишь бы заглушить жуткую ревность, пока не пришёл к одному выводу. Проблема не во мне. Не в тебе, и даже не в Чане. Просто так вышло, что он подходит тебе больше. Никто в этом не виноват, как и в том, что ты в него влюбился. Джисон рискует посмотреть вверх на собеседника, едва удерживая прорывающиеся слёзы. Признаваться в чём-то столь унизительном — сложно, но ему необходимо озвучить накопившиеся чувства, иначе они поглотят целиком, столкнут в яму самокопания, из которой он так неуверенно выбирался, стирая пальцы в кровь. Наверное, вот он, лучший подарок на день рождения — освобождение. Для него и Минхо; из клетки, в которой они застревают из-за неспособности Хана вовремя отыскать ключи. Джисон неохотно разводит ладони. Проходится рукой вдоль грудной клетки Ли Ноу, останавливается на левой стороне, представляя, будто дотрагивается до сердца. Прикусывает нижнюю губу, вымученно улыбается. — Мне будет нелегко. И знаю, что тебе тоже, но в конечном итоге- Шлепок. Джисон руку одёргивает, как ошпаренный; от Минхо, что слегка переусердствовал с ударом по тыльной стороне ладони. У Хана наваждение в закрома отступает, оставляя исключительное непонимание — неужели Ли Ноу хочет подраться? После всего, в чём Хан признаётся? — Ауч! Ты что- — Твоё счастье, что я тебя безумно люблю, — сквозь зубы прыскает Минхо, едва приструнив подступающий гнев. У него ноздри раздуваются от свирепости, а лицо наливается неприветливым пунцом. — Что значит «ты голодал»? Издевался над собой? И из-за чего? Из-за меня и Чана?! Джисону даже сказать не дают — властно заковывают щёки, вынуждая сосредоточиться на встревоженных аметистах. Он ничегошеньки не соображает, лишь ощущает неприятный узел волнения, завязывающийся гораздо ниже солнечного сплетения. Минхо тяжело дышит; Ли Ноу буквально противостоит животному желанию впиться в родные губы. — Господи, да Чан-хён даже не гей. Ему нравится Сана из «Twice», — Минхо старается сдерживаться, но возмущение просачивается в голос. Он никак не может поверить в абсурдность ситуации — чтобы он и Бан… ? — Я-то думал, что ты больше не можешь жить в таком ритме. Что ты устал от меня. Что тебе хочется чего-то более стабильно- — Что? — на этот раз приходит очередь Хана перебивать. — Устал? С чего ты вообще взял- Да, я тут чуть с катушек от ревности не съехал, а ты- Ли Ноу, я оскорблен! В груди вспыхивает тонна негодования, но даже свирепость меркнет после того, как Минхо оставляет морковную Мисс Сицилию на губах Джисона. Хан сообразить толком не успевает, когда его буквально удушают объятиями. Он и сам вцепляется в тело Ли Ноу, будто они вместе в последний раз; сжимает пиджак, делает необходимый упор на стопы, поскольку колени предательски подкашиваются. Ему хочется зажмуриться, вжаться всем естеством и шептать бесчисленно: «не отпускай, не отпускай, не отпускай…». — Но я же видел, — жалобно проговаривает Хан, боясь поддаться расплывчатой надежде. Ему будет больно, если его разыгрывают. Если Минхо просто ощущает вину из-за рассказа, и потому не решается произнести испепеляющих слов, — видел, тебя и Чана на кухне. Как ты нарисовал ему крестик, когда он тебя приобнял. — И сказал, что воткну ему нож туда за то, что он критикует мои кулинарные навыки. — Ли Ноу ладонью зарывается в отросшие волосы парня, успокаивающе массирует корни. — Прости. Мы в последнее время так часто играем для фансервиса, что для нас это уже вошло в привычку. Я даже не подумал, что ты можешь воспринять всё как-то иначе… Боже, малыш, почему ты молчал? — Я не был готов к тому, чтобы тебя потерять, — признаётся Джисон, борясь с накатившими слезами. Он их злостно смаргивает, стараясь отогнать. Дёргается, чем привлекает внимание. У Минхо сердце в пятки ухает; кажется, ему прежде не доводилось заставать Хана таким разбитым. Сломленным, потерянным… Ли Ноу осторожно прижимается своим лбом к чужому, сталкивая носы. — И сейчас не готов, но больше не могу обманываться и удерживать тебя в своей жизни. Джисону кажется, что он вот-вот задохнётся от переизбытка эмоций, когда его губы опять накрывают. Минхо действует уверенно, одной ладонью оглаживает щёку, другой взлохмачивает пряди на затылке — не позволяет разорвать поцелуя, даже если очень хочется. Но Хану и не хочется; чёрт, ему крышу сносит от того, насколько Ли Ноу близко. Губы немеют, он отвечает. Совсем робко, будто готовый в любой момент отступить. На деле же, холодными пальцами обхватывает лицо напротив, и теперь они оба оказываются в заложниках. В рассудке мелькает плеяда мыслей — это их прощальный поцелуй? А вдруг кто-нибудь зайдёт? Сколько времени у них остаётся, прежде чем всё вновь полетит в Тартар? Минхо без слов считывает тревогу, отстраняясь и сталкиваясь с ярко-выраженной паникой в теле Хана. Джисон лживо уверяется, что ему необходима ещё одна секунда — просто мгновение, и тогда он будет готов отпустить. — Мне никто кроме тебя не нужен, слышишь? — Однако Ли Ноу заходит с козырей, делая отступление невозможным. Хана вновь сжимают в объятиях, не позволяя засомневаться в сказанном; он растворяется в том, как губы Минхо находят уголок его рта, щёку, крохотный шрамик между виском и глазом, продвигаются к уху. — Никаких Чанов. Прости, я бы так хотел рассказать о нас всему миру, но пока не могу. — Чёрт с ним с этим миром. Мне хватит и того, что я знаю. Главное не забывать. Джисон сводит руки за спиной парня, расслабляясь. Голова приятно пустеет, точно неистовая ревность и ощущение никчёмности запаковывают чемоданы, отправляясь в кругосветное путешествие. Хан знает, что это временно — плацебо действует лишь потому, что парень находится в руках своей большой любви. Без Минхо под боком придётся тяжко, — без Минхо всегда пиздец как плохо — но, к счастью, теперь Джисон понимает, над каким аспектом прошлого ему следует поработать. — Не волнуйся, я обязательно напомню, если забудешь, — вкрадчивым шёпотом выдаёт Ли Ноу, искренне наслаждаясь дрожью, пробежавшей по телу Хана. Боже, он так по нему скучал — по его запаху, тому как хрупко Джисон ощущается в руках, по милым беличьим щёчкам, теперь кажущимся совершенно впалыми. Внутри Минхо разгораются неприятные угрызения совести; он сводит ладони за хановой поясницей, бегло целует в плечо. — Зай, я хочу услышать обо всех твоих мыслях в тот период. И в особенности о том, что ты с собой делал. — Только не сегодня, ладно? — Джисон слегка их раскачивает. С трепетом запоминает каждое мгновение, проживает его, — ты точно убьёшь меня, когда я всё расскажу. А у меня день рождения. И ты здесь. Поэтому давай не портить подарок? — Вообще-то, мой приезд лишь часть твоего подарка. — Минхо неохотно отстраняется, продвигаясь с поясницы выше, и обхватывает плечи удивлённого Джисона. У него глаза забавно округляются и губы разлепляются, становясь похожими на букву «о». — Повернись. Хан послушно подчиняется; не то чтобы по собственной воле. Он замирает в ожидании, выпрямляясь, и внезапно чувствует, как нечто треугольное приземляется на грудь. Тонкая цепочка скользит вверх по кофте, и Джисон инстинктивно опускает к ней взгляд. — Когда я узнал, что на твой день рождения выпали съёмки в Пусане, то понял, что любой ценой должен с тобой увидеться. — Минхо колдует над застёжкой, просовывая отъехавшую задвижку через узкое кольцо. Игриво целует в шею напоследок, встречаясь с восхищёнными опалами развернувшегося Джисона. — Уговорил менеджера взять меня в офис… Хан меж пальцев перемещает подвеску бумажного самолётика — на крыле инкрустированного маленьким бриллиантом — и пропускает дальнейшее объяснение. Его захватывает вихрь впечатлений, контрастность дня. Ли Ноу, тем временем, подцепляет драгоценную нить уже на своей шее, выуживая идентичное украшение. — Они парные, — констатирует и без того очевидный факт Минхо. Джисон грозится лужицей растечься от внимания, подарка, но сильнее всего от того, что его парень стыдливо краснеет. Ли Ноу смущённо отводит взгляд; слова теряют былую уверенность, крошась под натиском уязвимости. —… В какой бы точке мира я не оказался… Этот самолёт всегда приведёт меня к тебе. «Как тебе такое, Бан Чан?», — Хан не сдерживает злорадства, хотя до последнего противостоит ему. Тут же одергивается, делая пометку, что с данным состоянием обязательно нужно разобраться; а пока отпускает былые страхи, ехидство и растворяется в моменте. Закидывает руки за шею Минхо и дарит рвущуюся на уста улыбку. — Ты ведь понимаешь, что я обязательно напишу об этом песню? — Хан с вызовом вскидывает брови, хотя в глубине души робеет как мальчишка. — О, я надеюсь. Иначе зачем я позорюсь, делая широкий романтический жест? — Чтобы показать, как я тебе нужен? — Джисон приближается, более не собираясь медлить или выстраивать баррикад. Для них даже расстояние вытянутой руки губительно, и Хан клянется, что больше никогда не будет отталкивать своего парня нарочно. — Потому что ты абсолютно точно нужен мне, Ли Ноу. ~«Но это не значит, что нет ничего особенного и экстраординарного в том, чтобы иметь отношения, столь хрупкие и хоть как-то значимые в этой хрупкости».
