законы всемирной фигни.

— Значит, пари? — Ага, — Тигнари приваливается поясницей к стойке и скрещивает руки на груди. — Кто соберет за день больше, тому уходят абсолютно все чаевые. До последнего цента. — В чем подвох? — Кавех щурится с подозрением. Тигнари горазд на выдумки, соглашаться на спор с ним — все равно что подписывать хитровыебанный банковский договор с микроскопическим текстом дополнительных условий, которые в итоге оставят тебя без последних трусов (и ты еще останешься должен десяток пар, если не сотню). — Ты собираешься связать меня и запереть в кладовке, лишь бы избавиться от незыблемого правила всех бариста о дележке «пятьдесят на пятьдесят»? — предполагает Кавех. Тигнари прикрывает рот рукой, но для яркого, довольного смеха это — не помеха. — Слишком бесчестно. Мы ведь друзья, — напоминает Тигнари, постукивая указательным пальцем по груди Кавеха. — Правда, никакого подвоха. Делим поток посетителей строго пополам, работаем свою работу, прикидываемся душками как обычно, стрясаем как можно больше бабок, а в конце дня подсчитываем суммы и выявляем победителя. Кавех излучает остаточный скепсис исключительно для проформы — предложение, вообще-то, не такое уж и плохое. Лишние деньги сейчас как раз не помешают: небольшая область на экране графического планшета перестала реагировать на стилус, это совсем не критично, но добавляет хлопот, а оплатить диагностику и ремонт нечем. Да и победа на длинной дистанции выглядит легкой. Может, кого-то из посетителей Тигнари и очаровывает — своей ленцой в голосе и движениях, плещущейся во взгляде незаинтересованностью и акварельными жуками-татуировками на предплечьях. Но людей с такими специфичными вкусами определенно меньше, чем тех, кто растекался в сиюминутной влюбленности, стоило им увидеть Кавеха, и кто буквально вкрашивался, стоило Кавеху улыбнуться, сделать ненавязчивый комплимент и пообещать самый потрясающий кофе в мире. Кавех пожимает руку для закрепления спора. Тигнари лыбится во все тридцать два и достает из-под стойки две пузатые прозрачные банки с приклеенными бумажными карточками: «За красивые глаза» и «Пожалуйста, я хочу отсюда уволиться, помогите собрать на выкуп из рабства». — Это твоя, — говорит Тигнари, протягивая ему первую. — Но в твою точно будут кидать больше! — вот в ход и пошли грязные приемчики, частично нивелирующие исходные преимущества Кавеха и недостатки Тигнари. — Это психологическая уловка, все равно что бездомный, который честно пишет «подайте на бухло»! Меняй! — Прости, дорогой, но это так не работает, — мурлычет Тигнари, пристраивая свою банку перед кассой. — Этого не было в условиях, — кисло замечает Кавех. И жалеет, что его зовут не Чарли и он не может воспламенить одним взглядом злосчастную бумажку с издевательским — какой еще может быть у будущего медика — почерком. Написанное, кстати, вызывает отдельный виток раздражения: вечно покрасневшие и опухшие от ночного бдения за студпроектами глазами — произведение дегенеративного искусства, а не что-то действительно красивое, за созерцание которого хочется отбашлять пару-тройку баксов «на чай». Но приходится работать с тем, что есть. *** — Сколько у тебя? Кавех смачивает слюной большой палец и пересчитывает мятые купюры. До конца смены еще двадцать минут. Если перевес у Тигнари незначительный, еще есть шанс отыграться. По одному из законов всемирной фигни под закрытие всегда приходит какой-нибудь олух и долго мнется у стойки. Скрупулезно изучает меню, словно там выведен не стандартный набор любой кофейни, а задачки из вышмата, ответы на которые и являются названием и содержанием напитков. И потом обязательно ломается на вопросе «какой сироп добавить», потому что полного списка у него перед глазами нет, а заглянуть за спину бариста — что-то из разряда невыполнимого. Сегодня Кавех готов запрятать усталость от четырнадцатичасовой рабочей смены и желание плеваться ядом себе в задницу; а задницу посетителя — старательно вылизать. — Семьдесят шесть, двадцать пять, — горделиво оповещает Тигнари, сдвигая монетки на прилавке в одну большую кучку. — А у тебя? — Семьдесят два, пятьдесят. — О, мой дорогой, да ты в жопе, — сладко тянет Тигнари. — Дам тебе возможность отыграться: следующий посетитель, если он, конечно, будет, — твой. — Он и так мой, судя по заметкам, — Кавех трясет перед самодовольным лицом Тигнари вырванным из блокнота листом, на котором ровными столбиками под их именами выстроились плюсики, по одному на обслуженного посетителя. И в чужом — их больше. — На здоровье, — небрежно машет рукой Тигнари, словно королева, отгоняющая назойливых слуг. — Тогда я пошел потихоньку собираться. Не хочу потом еще тратить кучу времени на закрытие. Кавех воздевает глаза к небу — и неиронично молится, чтобы к ним заглянула какая-нибудь девчонка со свеженьким маникюром, мелкой собачкой в сумочке и кредиткой своего богатого отца. Таким особам на подкорку вживляли знание о необходимости сыпать деньгами в благодарность за хорошую работу. А уж Кавех постарается сделать самый вырвиглазно сладкий кофе с самым аккуратным сердечком на молочной пенке и литром клубничного сиропа. Но звоночек над входной дверью возвещает о пришествии не симпатичной блондинки-брюнетки-шатенки, а худшего кошмара любого обслуживающего персонала — студента. Кавех определяет это в сотые доли секунды по знакомым синякам под глазами (у него такие же, только скрыты парой слоев лучшего в мире консилера Tarte Shape Tape), рюкзаку за спиной, в котором точно лежит ноутбук, и массивным проводным — а не «блютуз» — наушникам. Блеск, сегодня день голого оклада, потому что студенты оставляют чаевые раз в сто лет по велению третьей пятки, когда рак на горе свистнет. И уж тем более не оставляют на чай чуть меньше стоимости напитка, а ему, стоит напомнить, нужно четыре доллара, чтобы обогнать Тигнари. Тем не менее Кавех максимально дружелюбно улыбается и приветствует посетителя незатейливым «добрый вечер». Попытка — не пытка. Вдруг для этого парня рак на горе сегодня свистнул или свистнет в ближайшие пять минут. Все разворачивается по заученному до зубовного скрежета сценарию. Пока парень въедливо изучает строчки меню, Кавех изучает его. Навскидку — они ровесники, может, год-два разницы в любую сторону. Небольшая морщинка поперек лба — признак частой хмурости и знак отличия самых прилежных студентов, которые сдают все работы за неделю до дедлайна и не прогуляют пару, даже будучи на смертном одре. Выражение лица такое, словно в мыслях происходит не выбор напитка, а решение глобальных проблем, обозначенных на съездах ООН. На среднем пальце правой руки, которой он сжимает лямку рюкзака, — сухая шишечка, которую не встретишь у тех, кто полностью перешел на клавиатуры и экраны телефонов-планшетов, отказавшись от ручек и карандашей. Такому бы учиться на мировой политике, юрфаке или, в крайнем случае, менеджменте. Один нюанс: на эти направления обычно залетали детишки богатеньких родителей, а одежонка на парне не кричит о невероятном семейном достатке — простая черная водолазка, того же цвета зауженные штаны, да потертая джинсовка. Ловить тут определенно нечего. Хотя вдруг перед ним стоит новый Стив Джобс — тот тоже не выглядел как главное лицо одной из крупнейших мировых корпораций. Ну, а вдруг. — Что-то не так? — Видимо, Кавех пялился слишком уж в открытую и нагло. — У меня что-то на лице? — Нет-нет, — Кавех резко машет руками и давит улыбку, от которой щеки болят и рот едва ли не рвется в уголках губ. — Простите мою бестактность. У вас просто очень интересный цвет волос. Задумался, что за краска. Парень недоверчиво хмыкнул. Браво, Кавех. — Вы уже выбрали? — Кавех тычет колпачком маркера в сторону меню у себя над головой. — Большой лавандовый раф на миндальном, — наконец озвучивает заказ парень. У Кавеха глаза чуть на лоб не лезут. Стереотипы — отвратительная мерзость, которой не должно существовать. Кавех убежден в этом на сто процентов: глупые стигмы не раз портили ему жизнь. В младшей школе одноклассники насмехались над его озабоченностью своим внешним видом и дружбой с девчонками. В старшей — пришлось столкнуться уже с физически развитыми гомофобами и их кулаками. А еще с неотесанными мужланами, которые искренне верили в то, что кричащая, яркая и достаточно открытая одежда — прямое приглашение к домогательствам. С такими же ебланами он сталкивался и до сих пор, хотя жил теперь в крупном городе, который априори должен быть прогрессивнее небольшого городка на восемь тысяч человек. Но когда дело касается кофе, Кавех не может не мыслить стереотипно. Он бы понял, если парень заказал американо, эспрессо, вообще любую крепкую горькую штуку, но это — не понимает. Сладкие напитки на альтернативном молоке — что-то безбожно девчачье. Нет, гендерные стереотипы — плохо, поэтому не девчачье, а детское. Ведь в каждом живет маленький ребенок, если верить психологам, а значит, это не что-то обидное и неправильное. Да и серьезно — перед ним студент. В без четверти одиннадцать. В разгар экзаменационного периода. Кофе — явно средство пережить очередную бессонную ночь подготовки; это явление неизбежно затрагивало и распоследних зазнаек из-за того, что все они как под копирку страдали синдромом отличника. Для такой ситуации действительно лучше взять двойной эспрессо, желательно с тоником — на нем можно просуществовать дольше. — Для кого? — уточняет Кавех, кончик маркера зависает в миллиметрах от подготовленного картонного стаканчика. Парень озирается по сторонам и непонятливо хмурится, отчего морщинка на лбу проявляется отчетливее. — Я здесь вроде бы один. Можно и без имени. — Оке-е-ей, — тянет Кавех. Глаза против воли плывут вверх, чтобы закатиться и встретиться с внутренностями черепной коробки. Еще одно предположение: парень — будущий прогер. Внешний вид — попадание на семь из десяти, беспокойство за безопасность личных данных — сразу на сотку из десяти. То, что обхаживать этого чудака, — гиблое дело, очевидно как то, что дважды два — четыре. Но Кавех старательно выполняет свою работу, даже вырисовывает на пенке лебедя, потому что сердечко — скучно, да и все-таки он делает кофе парню, а не лощеной девчонке. — Вот, — Кавех протягивает незакрытый стаканчик и кивает за кассу. — Крышку можете взять здесь. С вас шесть двадцать. Парень сдержанно кивает, а потом снова хмурится. Ну что еще не так этому придурку? — А это, — он обводит пальцем единственную оставшуюся на виду банку для чаевых, в которой после подсчетов не было и монетки, — вы так хорошо сегодня поработали? — Смена заканчивается через десять минут, я уже начал готовиться к закрытию, — уязвленно поджимает губы Кавех. — А, — понимающе кивает парень, нахлобучивая крышку на стаканчик, — значит, чаевые можно не оставлять. Спасибо за кофе. До свидания. Кавех еле удерживается, чтобы не кинуть в спину этому наглецу упаковку с вишневой венской вафлей, которая так удачно лежит под рукой. *** — Я требую реванш! Кавех вваливается в подсобку, на ходу завязывая фирменный фартук. Тигнари сидит на хлипкой табуретке, привалившись спиной к стене, и скручивает косяк. Он лениво скользит языком по липкой стороне бумажки, чтобы соединить фильтр и табак в полноценную сигарету, и наконец говорит: — Хочешь снова остаться без чаевых? Кавех подбоченивается, злобно раздувая ноздри. Ну уж нет, в этот раз он подготовился и вернет свои украденные (вообще-то, честно полученные, но) деньги. А потом еще вызовет Тигнари на финальный третий раунд — исключительно чтобы доказать свое превосходство. И — так уж и быть — отремонтировать планшет. — Сегодня без них останешься ты, — дерзко заявляет Кавех. Тигнари на это лишь сочувственно гладит его по предплечью, мол, успокаивай себя, милый, но ты ведь все равно знаешь, что проиграешь. — Но мы меняем бумажки на банках. — Еще чего! — фыркает Тигнари и закладывает косяк за ухо — собирается успеть на перекур перед началом смены. — Реванш — это когда вы играете по тем же правилам, что и в прошлый раз. Кроме того, ты серьезно думаешь, что дурацкие надписи имеют такое большое значение? Ну, найдется какой-нибудь дурачок, который хихикнет и такой же шутки ради закинет пару баксов. Погоды это не сделает. — Мне фактически пары баксов и не хватило: у тебя минус два, у меня плюс два — вот и моя победа. Тигнари поднимается на ноги, осаживающе хлопает его раскрытой ладонью по плечу и доверительно сообщает уже знакомое: — Это так не работает, — и со смехом скрывается за дверью. Кавех близок к закипанию — рикошетящий от голых стен узкой коробки-подсобки полустон-полусвист тому подтверждение. *** — И вот мы снова здесь, — плывет в довольной улыбке Тигнари, по чужой просьбе в третий раз пересчитывая содержимое своей банки. — Но ты молодец, растешь над собой. Отрыв сегодня уже не четыре, а два с половиной доллара. И у тебя снова есть шанс это исправить последним посетителем. Кавех смотрит на мерцающего в холодном свете прилавка-холодильника майского жука на правом предплечье Тигнари. — Жук — вот ты кто, — безапелляционно заявляет Кавех и досадливо сгребает свои чаевые обратно в банку. Сегодня он не допустит вчерашней ошибки, вдруг этот крашеный не то программист, не то менеджер, не то политик вернется. И как иронично — он возвращается. — Лавандовый раф на миндальном? — сразу спрашивает Кавех и по инерции тянется за стаканом. Парень отрицательно качает головой. — Он был отвратительным. Предпочту выбрать что-нибудь другое. Кавех бегло оценивает обстановку. Пустой зал, Тигнари курит у черного выхода, у камер есть слепое пятно. Если он совершит убийство, есть шанс, что получится замести следы. Еще никто — никто! — не критиковал его кофе и уж тем более не давал такую вопиюще несправедливую, гадкую оценку. И зачем только этот хмырь пришел снова, если кофе не понравился? Дальше по улице находилась еще одна кофейня. — А позвольте узнать, — елейно начинает Кавех, мило (он надеется, что это не похоже на нервный тик) хлопая ресницами, — что вам не понравилось? Мы бы взяли на заметку и доработали рецептуру. — Вкус слишком водянистый, и это не маскируют ни сиропы, ни тонны сахара, которые вы добавили, — легко поясняет парень, барабаня пальцами по стеклу витрины. — Не совсем понимаю о чем вы. Мы… — Вы когда-нибудь пробовали воду с сахаром? — перебивает его придурочный. — Газировку в смысле? — хмурится Кавех, совершенно не понимая, к чему тот ведет. — Нет, — в уголках губ парня мелькает подобие улыбки, — обычная вода. Кипяченая, теплая, холодная — любая — с парой ложек сахара. — Э-э-э, — Кавех подвисает и непроизвольно морщится. Кому в голову вообще может прийти идея пить воду с сахаром, если он не Таракан из первой части «Людей в черном», думает Кавех. И озвучивает, судя по всему. — Фильм не смотрел, но смею заверить, что такие люди существуют. Я к чему это все, попробуйте как-нибудь, сравните со своим рафом и поймете. И сделайте мне большой капучино на кокосовом с банановым сиропом. Надеюсь, хоть с такой простой вещью вы справитесь прилично. Кавех повторяет как мантру «я не буду его убивать», взвешивая в руке холдер кофемашины, которым вполне получилось бы забить эту тупорылую рожу до смерти. Проверяет несколько раз размер порции перемолотых зерен и настройки (может, в прошлый раз он облажался с давлением в помпе?). Отмеряет жестяной рюмкой количество сиропа. Выписывает на пенке пару размашистых листьев папоротника. И, боги, не должно быть никакой ошибки! — Попробуйте прямо здесь, — просит Кавех, перегибаясь через стойку вместе с напитком. — И давайте пари. Если капучино достойный, то вы оставляете мне чаевые. Если нет, кофе за мой счет. Только честно! Парень мнется, поглядывая на наручные часы (Breitling, етить его за ногу, неужто, правда, астральный брат Джобса?), словно на глоток кофе и вынесение вердикта ему нужен час, а не минута. В итоге он все-таки кивает и отпивает из стаканчика. Кавех замирает в трепетном ожидании — заслуженной похвалы, извинений и победы над Тигнари. — Отвратительно, — разбивает все его мечты студентишка, на лице которого нет и намека на притворство и ложь. У Кавеха нет аргументов и доказательств, чтобы припереть его к стенке. — А на этот раз что не так? — уныло интересуется Кавех, сжимая переносицу средним и указательным пальцами до белых искр-вспышек перед глазами. — То же самое, — беспечно отзывается официально худший посетитель на памяти Кавеха. — Ясно. Доброй вам ночи. Единственное, что радует Кавеха в данный момент — Тигнари получит на шесть долларов меньше. Кавех же не дурак и не будет платить за напыщенного кофейного сноба из своего кармана. *** — О, нет, это опять вы, — обреченно стонет Кавех, завидя в дверях своего ненавистного постоянника. — И вам добрый вечер, — невозмутимо здоровается тот и занимает привычное место перед витриной с сэндвичами, булочками и тортиками. Кавех как знал, что он придет снова, и решил отложить продолжение состязания с Тигнари. Три дня подряд без чаевых, которые по сути составляют основной доход от работы в кофейне, — это уже чересчур. — Мы же готовим отвратительный кофе, зачем вы опять пришли? — голос Кавеха сочится ничем не прикрытым раздражением. — Или надеетесь, что на третий раз случится чудо, с небес спустится кофейный боженька и сцедит вам райского нектара, от которого вы скончаетесь прямо на месте? Честно — абсолютно похуй. Что еще может сделать этот еблан? Оставить жалобу? Да это мелочи по сравнению с поруганной честью бариста. Парень пораженно пучит глаза, но буквально пару мгновений — после его лицо возвращается к привычному отрешенному выражению. И когда только его рожа успела стать привычной? Ах, да — дурацкая черта характера, запоминать своих обидчиков в лицо, чтобы при случайной встрече на улице через десятки лет плюнуть им в это самое лицо. — Эта кофейня находится по пути моего привычного маршрута, — в противовес ему ровно говорит парень. — И кофе здесь лучше, чем, например, в той, что дальше по улице. — Ну хоть в чем-то я могу с вами согласиться. Кофе там мерзейший! — восклицает Кавех, испытывая смутное довольство от того факта, что его «отвратительный кофе» — не самый отвратительный в мире. — Именно так я им и сказал, — пожимает плечами парень, — и больше к ним не заходил. Кавех наваливается грудью на прилавок с другой стороны и внимательно разглядывает своего отвратительного (и вот тут уже точно — самого отвратительного в мире, пусть и красивого) посетителя. — А вам вообще хоть где-то кофе нравится? — Если честно, нигде, — признается парень и переводит заинтересованный взгляд с меню на лицо Кавеха. — А что? Кавеха бьет под дых внезапным осознанием. А ларчик просто открывался… — Приходите завтра на дегустацию после закрытия. — Простите? — тонкая бровь парня вопросительно изгибается. — Приходите завтра на дегустацию после закрытия, — медленно повторяет Кавех и на всякий случай поясняет, чтобы смысл словно точно дошел до этой тугодумной привередливой головы. — Я буду ждать вас завтра здесь в одиннадцать вечера на дегустацию. Мы собираемся расширять меню, и, думаю, нам не повредит мнение настолько трепетного ценителя кофе. Может, чудо все-таки случится, пусть и не на третий раз, и вы найдете что-то, что вам не захочется назвать отвратительным? — То есть, — парень закусывает губу, — сегодня чуда не ждать и вы опять приготовите какую-то водянистую бурду? Кавех трагично хлопает себя ладонью по лбу. Кожа от удара горит так сильно, что он не удивится, если увидит завтра в зеркале выразительную шишку. — Так вы придете? Бесплатный кофе на дороге не валяется. — О, ну, если бесплатно, не могу не согласиться. — Отлично! — хлопает в ладоши Кавех. — Имя свое хоть скажете наконец? — Большой банановый латте на овсяном без сиропов. Для Аль-Хайтама. *** — Я один? Кавех машет из-за стойки, приглашая скорее заходить. Он выпроводил Тигнари за полчаса до конца смены, чтобы успеть подготовиться к приходу Аль-Хайтама и импровизированной дегустации, так что сейчас кофейня погрузилась в убаюкивающую тишину и закуталась в темноту, которую разбавлял только слабый желтый свет лампочек, свисающих на проводах над зоной заказа. — Ага, особое мероприятие для особого гостя, — отфыркивается Кавех и жестом указывает на барный стул перед стойкой. — Это самое странное свидание, которое у меня было, — говорит Аль-Хайтам, усаживаясь на приготовленное ему место и скидывая рюкзак в ноги. По покалыванию в кончиках ушей Кавех понимает, что краснеет. Ну и вздор несет этот придурок! — Это не свидание, а дегустация, — поправляет он и трясет в воздухе подхваченной с нижней столешницы кофейной туркой в качестве подтверждения своих слов. В изломе бровей и губ Аль-Хайтама явственно читается: «Не верю». — Двадцать минут и дегустационный образец будет готов. Можете пока полистать соцсетки или еще что-нибудь, — распоряжается Кавех и набирает столовой ложкой молотый кофе из пакета. — Если вы будете готовить кофе так долго, к вам никто не будет ходить. — Никто не будет впоследствии делать этот кофе вручную. Да и в принципе никто и никак делать не будет, кроме Кавеха на своей кухне в съемной квартире. Но об этом Аль-Хайтаму знать необязательно. — Двадцать минут — так двадцать минут, — Аль-Хайтам смиренно достает из рюкзака книжку, натягивает наушники и открывает «спотифай», прежде чем превратиться в молчаливую и почти не существующую статую. Кавех включает притащенную из дома походную плиту на одну конфорку. У кофейни не было кухни, поэтому пришлось выложить аж десять баксов, чтобы купить агрегат с рук. Впрочем, не такая уж это и большая цена за возможность утереть нос засранцу, чьи органолептические способности находятся на нуле (или в каких там шкалах и значениях измеряли чувствительность вкусовых сосочков). Насыпать в турку три столовые ложки молотого кофе. Половина чайной ложки куркумы и столько же корицы. Четыре поворота мельницы с черным перцем. Небольшая горсть гвоздики. Перемешать все и подогреть, не забыв несколько раз потрясти содержимое турки. Затем — два стакана прокипяченной воды комнатной температуры. Следом — добавить пару листьев черной смородины и лимонной цедры на три движения по терке (все обязательно свежее). Как финальный аккорд — несколько капель лимонного сока и еще один поворот мельницы с перцем. Дождаться кипения, снять с огня, вернуть — повторить три раза. Процедить два раза через мелкое сито перед подачей, чтобы полностью избавиться от кофейной гущи. Кавех придирчиво обнюхивает чашку и почти отпивает, чтобы проверить верность вкуса, но замирает под пристальным взглядом Аль-Хайтама поверх книги. Точно, он же делает кофе не себе — а вот этому. Еще и под видом дегустации. Если бы бариста перед выдачей заказа пробовал приготовленный напиток, посетитель явно остался бы недовольным. Кавех устраивает чашку на стойке между ними. — И последнее, — он ссыпает в кофе пригоршню замороженных ягод черной смородины. — Вот теперь готово. Аль-Хайтам молча откладывает книгу и сдвигает наушники с головы на шею. Кавех наблюдает, как в замедленной съемке он тянется к ручке, так же придирчиво тянет носом аромат, делает первый глоток и облизывает губы, чуть заметно хмурясь (у этого парня вообще существует еще какое-то выражение, кроме отрешенности и нахмуренности?). — Это, — Кавех заранее крепко стискивает пальцы на столешнице, иначе он не ручается, что остывающий во второй чашке кофе не окажется на лице Аль-Хайтама, облепив его нос и скулы мелкой крошкой гущи, — неплохо. Кавех верещит от восторга. Да, это не «великолепно, идеально, Боже, Кавех, ты волшебник», но это «неплохо». Значительно выше по значимости, чем прошлые «отвратительно». — Но я бы обошелся без ягод, кожица противно скрипит на зубах, — продолжает Аль-Хайтам. — Это ты противно скрипишь, — воинствующе заявляет Кавех, неосознанно переходя на «ты». Аль-Хайтам опускает взгляд и улыбается в дымящуюся чашку. — Сваришь мне его еще как-нибудь? — спрашивает он негромко. — Без ягод? — Ага. И Кавех варит. Уже не в кофейне, а на домашней кухне — то своей, то Аль-Хайтама. А потом — на их общей.