Chimie de l'âme

      — Как думаешь, Вегас, как скоро они поймут, что всё это время их водили за нос?       Не раньше, чем я поцелую тебя при всём универе, но губы выдают совсем другое:       — Вряд ли им на это хватит мозгов.       Мозгов реально не хватит, как и толики простого, такого необходимого принятия. Почему-то оно не волнует никого, оно не нужно никому, а вот им двоим оно необходимо, как спасительный кислород, которого не хватает. За который цепляешься и отчаянно просишь не ускользать, но поздно: в потемневших от отравляющих сигарет лёгких он заканчивается катастрофически быстро.       А выдержка и того быстрее кончается — терпеть всё это ежедневно, притворяться, что чувства по-прежнему носят имя «Ненависть», которая в любовь не перейдёт никогда, уже надоело давно, ещё в момент, когда с больным понимаем резко осознаёшь: сердце-то больше принадлежит не себе, а тому, от которого следует держаться подальше. Кто связывает руки цепями банально — улыбкой и светом из души, что виден в тёплых карих глазах, прожигающих дыры в собственном теле.       И всё. Занавес. Вегас теряется в новых, странных ощущениях, когда готов следовать за человеком куда угодно — хоть на край Земли, оставаться рядом всегда, в любой ситуации и быть для этого человека опорой, наплевав на то, что связывают отношения не дружеские, что основаны на неприязни (ну не может человек быть таким добрым просто так, улыбаться так, не скрывая грешков за душой, глаза могут врать), а быть вместе не даст тот же отец, которого волнует статус и бесит то, что старший сын предпочитает мужские тела, а не традиционные женские.       Абсурд! Да ещё и кого в дом притащит! Пита, водящего дружбу с кузенами из Главной семьи, с которыми стравливают с самого детства, основав чистую конкуренцию за право быть лучшими во всём: в учёбе, спорте и бизнес-управлении, на коем настаивает отец, ведь «Кинн в бизнесе разбирается гораздо лучше тебя, ничтожество!».       Да, ничтожество, по чьему телу регулярно гуляет плётка с отцовской подачки, оставляя с трудом заживающие шрамы, ведь поверх старых регулярно ложатся новые кривые полосы, вдавленные под кожу вместе с острой болью, от которой стискивает зубы. Знает: хоть один звук издастся — начнётся всё с новой силой и будут серьёзные последствия вплоть до больничной палаты, что опять же не понравится и тирана не остановит, раздраконит, и тогда его точно забьют насмерть.       Хотя не пугает — Вегасу давно плевать на его гнев, а к боли можно привыкнуть и с закрытыми глазами просто представлять что-то отдалённое и надеяться, что быстро надоест. Однако перед глазами всегда лицо этого парня. Всегда с улыбкой, превращающей глаза в полумесяцы, с невозможными ямочками на щеках, усеянных родинками, вызывающих священный трепет в ледяном израненном сердце. И это успокаивает, дарит крылья за спиной, а слова отца доносятся как сквозь толщу воды: кажутся ничтожными и не имеющими веса.       Однако проще не становится. Всё усложняется тем, что знакомы с Питом лично давно, ещё со старшей школы, как раз в период обострения конфликтов между семьями, отчего доставалось всем в радиусе метра. И парню в том числе, когда норма отталкивать от себя протянутую руку и беситься с улыбающегося лица, на котором нередко синяки, но не от Вегаса.       История умалчивает, почему ходит нередко весь избитый, с кровоподтёками на лице и синяками и продолжает как ни в чём не бывало светиться изнутри добротой и состраданием к ближнему своему, а всем остальным будто и всё равно. Это сейчас понимаешь, как же это глупо: отворачиваться от искренней помощи и с ухмылкой напоминать о чужой никчёмности, когда сам ни чуть не лучше.       Когда хочешь содрать с себя шкуру в угоду отцу и ведёшь себя последним мудаком в этой Вселенной, рано или поздно накатывает стыд от собственных действий и понимание: нельзя так дальше.       Когда нутром воющим понимаешь, что отталкивать больше не можешь, огрызаться подавно: Пит пробирается глубже, из больного разума в скрученные болью внутренности, а именно — в сердце, которое, кажется, всё же может разрываться от чувств. Прекрасных, лёгких, как крылья бабочки, но нередко болезненных от того, что приходится скрываться в своём собственном ванильно-чернильном мире, лишь бы защитить самое ценное в своей жизни, приобретённое в один из зимних февральских вечеров.       Почему из всех именно я, Пит? Почему ты до сих пор здесь? Неужели хочется находиться рядом с чудовищем, причинившем столько боли тебе и окружающим? Почему ты просто не оставишь такое ничтожество и не найдёшь кого-то лучшего для себя?       Когда эти вопросы срываются вместе с хриплым вздохом, Улыбашка, как нарекает Пита за глаза, молча сцеловывает льющиеся водопадом по щекам слёзы от бессилия на грани отчаяния, тёплыми пальцами гладит уголки окровавленных губ и всё же накрывает своими губами, вкладывая в это всю свою нежность, которой хватит на них двоих. А Вегаса колотит сильнее, разрывает и выворачивает наизнанку вплоть до желания вынести себе мозги отцовским револьвером, свернуться клубочком под боком и просто спрятаться от давящей действительности.       Извинений одних мало, а чувство вины сильное и невыносимое, разрывающее железным наконечником плети каждый капилляр. И не спасает «всё в порядке» от Пита, продолжающего убеждать, что не злится и никогда не злился. Но Вегаса не убедишь, в голову вбито, а змей из вины сидит внутри глубоко и покидать пристанище не собирается. Но надежда есть, что со временем это пройдёт и удастся по-настоящему наслаждаться тёплым, жмущимся к боку хрупким, но таким сильным (не только физически) телом, издающим прекрасные, ласкающие слух мурлычущие милые звуки.       А вот ночами этот котёнок превращается в то ещё ненасытное существо, выстанывающее имя Вегаса так горячо и развратно, что мозги отключаются, оставляя только инстинкты и одно желание: залюбить, зацеловать, каждый миллиметр сладкой бархатной кожи вылизать и искусать, чтобы остались следы-метки, чтобы его мальчик помнил о том, чьих это губ дело.       Но Пит и так всё прекрасно помнит и знает, давно всё для себя решив: от Вегаса не отвернётся и не уйдёт, по мере возможностей постарается облегчить чужую душу и избавить от грызущих нутро демонов. Лишь бы никогда больше слёзы не текли из лисьих глаз, а красивый рот улыбался и не кривился в оскале во время отцовских звонков, после которых ни следа былой радости не оставалось: снова крики, снова обвинения и давящий груз боли от режущих без ножа слов.       Жестоко так обращаться со своим ребёнком и калечить и без того сломанную психику. Но некоторые родители настолько твердолобые, что ничего не переубедит их в том, что их методы воспитания жестоки. Ни слёзы, ни мольбы, ни поломанное тело в луже собственной крови, пролитой незаслуженно.       Реальность невыносима. Остаётся робко надеяться на возможный счастливый исход истории хотя бы один раз в году. Заснеженный февраль четырнадцатым числом отмечен красным сердечком в календаре в качестве особой даты — даты, когда всё для себя решено. Запреты больше неведомы, а их миры, которые никогда не должны были столкнуться, пропускают через себя химию — особую и чувственную — и рождают сверхновые в глазах друг у друга.       Враги, друзья, обстоятельства — всё смешивается в кокон и стирает любые границы, а в этот день химия ощущается по-особенному.       Личная химия этих двоих витает в воздухе и смешивается с любовью в унисон бьющихся сердцах ровно год.       И пусть отец не оставит мокрого места, если кто-то наблюдательный всё же расскажет, что старший наследник смеет встречаться с кем-то не своего уровня и тем более с близким знакомым Главной семьи, а кузены будут неодобрительно качать головой и отговаривать Пита вообще связываться с таким ублюдком.       Плевать, когда есть что-то важнее мнения окружающих, ничего не понимающих и не желающих принимать истину: чувствам и химии без разницы на прошлые взаимоотношения. Нагрянуть могут внезапно и заставить смотреть на того, на кого и подумать нельзя было.       В их случает иначе и не могло быть.       Вегас из своих мыслей выплывает и касается губами виска привалившего к его плечу Пита, на чьих губах тут же начинает сиять такая прекрасная, сразившая контрольным выстрелом улыбка. И ему мало. Ничтожно мало, раз тянется ниже и целует ямочку, ведя носом по гладкой коже и вдыхая в себя смесь из корицы и яблок с вишней.       Если это не Рай, то что?       Если это не счастье, то как назвать те цветные всполохи перед глазами, когда Пит изворачивается в руках и сам с поцелуями набрасывается, подминая под себя и роняя спиной на диван, сверху усаживается на бёдра и снова это делает.       Да идите все к чëрту.       Вегаса кроет до выкручивающихся суставов и безумной улыбки, тонувшей в чужих губах, а зарождающиеся в груди стоны просто исчезают в духоте комнаты. Ведь Пит по-кошачьи вылизывает шею, языком проходится по дёрнувшемуся кадыку и находит, ведя выше, красную мочку, оттягивая губами и шепча, жарким дыханием опаляя ухо и пробуждая внутри зверя, который готов на всё ради своего хозяина.       За него разорвёт любого, кто посмеет стереть с лица эту неземную улыбку.       Как же охеренно!       Пальцы Вегаса сжимают упругие бёдра и сминают, заставляя подаваться вперёд, проезжаясь чужим возбуждением по собственному, ни чем не прикрытому. Питу только это и нужно — дорвался, наконец: на пробу повторяет и входит во вкус, начиная двигаться на бёдрах активнее и резче, задевает промежностью чужой член намеренно и стонет сладко-сладко, так, что в ушах звенит, а пространство сжимается до узкого цветного кольца, отрезая от остального мира.       Только желание, ни чем не прикрытое. До просящих большего на грани удовольствия губ, что тонут друг в друге, прячутся в ключичных ямочках и целуют с щемящей грудь нежностью, собирая бисеринки солоноватого пота с кожи. До обвивших друга друга рук, сжимающих и прижимающих к сердцу так, чтобы тело к телу и ни миллиметра свободного пространства. Чтобы бёдрами подмахивать в такт движениям партнёра и выгибаться дугой, демонстрируя красоту позвонков под тонкой кожей и усеянную космосом из родинок и маленьких шаловливых следов зубов грудную клетку.       Чтобы одновременно накрывало волной удовольствия до сбитого дыхания и недостатка сил даже на разговоры. Чтобы как обычно было. Пит рядом укладывается, глядя сверху вниз с ни с чем не сравнимым трепетом и восторгом в тёмных глазах-полумесяцах, а Вегаса вновь переполняет целая гамма чувств. Слишком прекрасно, чтобы быть правдой, а не сном: будто морок спадёт, явив дикие реалии пустой квартиры, где не будет и следа Пита — разбросанных по разным углам скетчбуков с рисунками (никогда не знаешь, когда может настигнуть вдохновение), гирлянд из разноцветных цепочек со свисающими на концах звёздочками вдоль стен и висевшей в шкафу одежды.       Без этих мелочей привычное существование не имеет смысла. Кажется таким серым и хмурым, словно выключили свет и оставили в помещении без окон умирать от удушья. С появлением Пита в жизни словно зажглись все лампочки мира и засветило яркое Солнце, носящее имя молодого человека.       — С Днём всех влюблённых тебя, Вегас, — у Пита в глазах сердечки переливаются всеми цветами, и это означает только одно:       Любит.       Искренняя любовь и нежность существуют и имеют место быть даже среди серых будней и ярких светлых праздников, и не так уж важно, что говорят твои внутренние демоны о незаслуженности всего этого. Порой кажется, что так оно и есть, что Пит его просто терпит, но эти домыслы остаются домыслами, ведь в этом парне столько светлого, что хватит на целую Вселенную.       — И я тебя люблю, мой Пит.       Именно его и больше ни чей.       Всё остальное не имеет значение, когда связаны красными нитями, в сердцах топится любовь, а воздух наполняется искорками особой магии.