obsession

Лахта-центр купается в золотом свете. Заря отпускается рано - зима в Петербурге свет бережет, копит на белые ночи. Загораются первые огни в округе: все замирает, ожидает скорого ночного неба над головой. Рафаилу плевать и на огни, и на зарю, и на романтическое состояние всего окружающего. Только глаза закатывает, когда заходит в офис. Здание, как и ожидалось, живет - бурлит работой и занятостью.  Стеклянный парус режет небо, назначенный кабинет - чуть ли ни на последнем этаже.  Понты, понты, понты.  Московский себе сити отстроил, кажется, только чтобы собрания в нем проводить высшего сорта, а этот - делает вид, что ему на современный пафос плевать: начальство, видите ли, тонко намекает, чтобы округ собирался именно в главном небоскребе города, а так он за старую архитектуру, да, в одном из доходных домов бы лучше встречался со всеми, да вот Беглов гневные эмодзи шлет на скромную просьбу. Рафаил собственным мыслям удручающе усмехается.  Сейчас читать он будет все с бумажки, которую сам впервые видит. Часть текста - из Москвы прислали, часть - подчиненные сделали. Но нет, вид примет максимально серьезный, важный, все проблемы близлежащих городов в заметки на телефоне запишет, а потом, если не забудет, отправит скрин кому-нибудь сверху, что вон как оно получается: в Сыктывкаре дороги заметает, в Гатчине - дома разваливаются. В итоге деньги выделят почему-то ему, а там и памятник можно новенький отгрохать, и «Зингера» поярче гирляндами украсить. Отлично работаете, Санкт-Петербург.  Выходит примерно так, как и ожидалось. Волосы уложил он покрасивее, костюм отутюжил, очки - только для напыщенности. На все отчеты кивает головой, пробегает взглядом по бумагам, сверяет цифры. Каждому улыбается - можно даже поверить на мгновение, что искренне. Отлично. Как в Архангельске дела? Дела просто ебейшие. За год из города уехали тысяч десять человек, на строительстве проспекта опять лям-другой попилили, недавно задержали какого-то диллера из Петербурга. Последнее Рафаил выделяет особенно красноречиво, но он не ведется, привычно что-то черкает ручкой и обещает подумать, что можно сделать с сокращением населения. Хах.  Прощается со всеми официально, но дружелюбно. Остальные в ответ так же любезно кивают, но Верфской и уголком губ не дернет. Напоследок он задерживает взгляд на Архангельске, и улыбается чуть иначе, чем другим. Рафаил Федорович, у вас точно больше нет вопросов? Рафаил Федорович хмыкает и качает головой: нет.  - Вы уверенны?  Он подходит ближе, сузив глаза, рот приоткрыв. В серых глазах горит маленький шальной огонек. - Да. Он усмехается, расстояние между ними сокращает до не неприличного. Рука тихонько, медленно поднимается, касается растрепавшихся серебристых волос.  - А мне кажется, что-то есть. Ладонь перемещает на лицо, невесомо проходится пальцами по виску, очерчивает скулу, задевает сухие губы. Рафаил стоит в молчании, не двигаясь. Ждет. И он смелеет. Аккуратно, но уверенно проникает большим пальцем в рот, надавливая. Почувствовав власть и отсутствие сопротивления, приближается своим лицом к чужому, опаляя собственным дыханием. Рафаил тонет. Соглашается на искушение, проигрывает в войне. Позволяет себя вести, отдаваясь мимолетному влечению.  Романов это чувствует. Скользит своими руками по чужим плечам, под свитером гладит лопатки - подбитых ангельских крыльев с куцыми перьями не обнаруживается. Смотрит сверху вниз, когда усаживает Верфского на самую близкую поверхность - стол, где только что обсуждались важные дела Ленинградской области. Романов приникает к шее как вампир к долгожданной жертве - прикусывает, пробует кожу на вкус, вдыхает заледеневший речной запах. Поднимает повыше шерстяную ткань, изучая тело. Чуть сжимает волосы - они не мягкие, а тонкие и суховатые, будто пепел пропускаешь сквозь пальцы.  На Рафаила снова поднимает взгляд, спрашивая: «можно?». Рафаил даже не кивает - отворачивается в сторону, не сопротивляясь, отдается в чужие руки. - С вами все хорошо, Рафаил Федорович?  У Архангельска пелена спадает с глаз. Мир возвращается на место: он снова серьезен - выражает лишь мнимое беспокойство. Окружающая действительность меняется по щелчку пальца - Архангельск находится все в той же навязчивой и противной реальности. - Все нормально. Все отлично, можно даже сказать - замечательно.  Бред, помешательство, сумасшествие - Рафаил сам себе пытается истолковать свои же мысли. Сердце учащенно бьется вопреки всему здравому смыслу. Его хочется вырезать, чтобы не доводило до греха, чтобы перестало необъяснимо реагировать на одно его присутствие. Рафаил уходит. Не оглядывается назад, не пытается реакцию свою с чем-то отождествить. Чувствует как в спину упирается взгляд, но ничего с этим не делает.  На улице холод - отрезвляет мысли, очищает сознание. У большинства работает именно так, во всяком случае. Снег кружится в воздухе, вальсирует на фоне темно-синего горизонта. «Глупости», - думает Верфской.  Мороз стук сердца не унимает.