Встретимся снова?

— Ланьчжоу, идём со мной, — с безграничной надеждой в голосе произносит мужчина. — Нет, Цэань, — каждое слово ощущается, как надрез линчи. — У-хо-ди, — по слогам протягивает Шэнь Ланьчжоу, когда в глазах собираются слезы. — Ланьчжоу! *** Ночь была чудесной. Полотно неба с россыпью звёзд простиралось далеко за горы Хунъянь, мягкий ветер касался волос, что итак были растрепаны, луна ярко светила, указывая путь легким облакам. Но сил поднять голову, чтобы увидеть всё это попросту не было. Руки Сяо Чие были привязаны к деревянному столбу, находившемуся на улице. Запястья горели от грубой веревки, а кожа в некоторых местах покрылась волдырями и потрескалась. Днем здесь ходили Бяньшанцы. Женщины оминали его, словно тот был воплощением асуры, дети перешептывались, а мужчины плевали в его сторону и обливали потоком бранных слов. Ночью же было тихо, никто не тревожил и не отвлекал от скверных мыслей. Он это сделал… Он убил Ланьчжоу… — Молодой господин, — парень лет семнадцати на вид протянул ему флягу с водой, — выпейте, солнце в августе бывает свирепым, оставляя на коже отметины. Он поставил жирную точку в их отношениях… — Я пришел от Чжу-цзы, — эти слова возымели больший ефект, чем глоток воды, сделанный через силу. — Я помогу вам уехать, человек и лошадь уже ждут вас. — Где Чжу-цзы? Мне нужно с ним поговорить. — Охрипший голос упирался, словно неукротимый жеребец, не давая подчинить себя. — Чжу-цзы велел… — Я никуда не уйду, пока не увижусь с ним, — каждое слово имело нерушимый вес. Он понимал что наделал, но отказывался в это верить. В столице намечался внутренний переворот. Народ разделился на несколько групп: те, которые поддерживали политику императора и те, которые были на стороне академии во главе которой стоял Ци Хуэйлянь. Ученики из скромных семей показывали недовольство по отношению к указу императора, в котором говорилось о том, что начиная с первого месяца следующего года юношам из обычных семей нужно будет сдавать дополнительные экзамены для того, чтобы иметь возможность поступить на высшую должность, а всё это сводилось лишь только к неодобрению знати, которую резко потеснили молодые умы, когда было разрешено подавать заявки на вступление абсолютно всем, невзирая на то, какое изначально место они занимают в обществе. Ци Хуэйлянь вместе с учащимися выступал против указа на улицах столицы. Самые резвые ученики уже успели написать несколько эссе по этому поводу и они передавались из рук в руки, словно эпидемия. Это начинало раздражать. Сын неба — Ли Цзяньхэн не может просто так поменять своё решение. В один из дней он позвал к себе Сяо Чие и приказал лично привести его во дворец. Поднялась суматоха, а придворные всколыхнули мутное прошлое этого человека, где он был тесно связан с делами о Восточном дворце и наследном принце. Теперь все, кто имел к нему отношение попадали в зону опасности. Однажды утром ученики академии выстроились вокруг императорского дворца в качестве протеста и этот жест расценили, как способ подорвать авторитет императора среди народа. Императорская армия пришла, чтобы разогнать их, но что-то вышло из-под контроля. Когда клинок Лангли рассек плоть учителя, Ланьчжоу упал на колени. В его глазах стоял немой крик боли, он сам был воплощением боли. — Цэань… — каждое слово стоило нечеловеческих услий, — Сяо… Чие. Он сделал это, чтобы уберечь Ланьчжоу от опасности, но он никогда не знал насколько этот человек важен для него, так как тот не рассказывал о нем многого. — О чем ты хотел поговорить? — раздалось где-то сверху. — Сяо Чие, я даю тебе возможность уйти, чего ты ещё хочешь? Холодный голос давил тяжестью и заставлял голову опустится ниже, но тот упрямо держал её на весу, глядя ему в глаза. — Ланьчжоу, идём со мной, — как завороженный смотрел он на человека перед собой. — Ланьчжоу. Больше. Нет, — слова брали сердце в тиски, выжимая из него всю кровь. — Ланьчжоу не стало ещё там, на императорском дворце. — Ты понимаешь, что если останешься здесь, то Хасэн неминуемо схлестнется с Либэем? — Теперь тебя это заботит? Цэань, кажется ты действительно плохо меня знаешь. Я не имею привязанности к местам или земле, но люди… — он глянул на него с крупицей нежности, что ещё не до конца успела затеряться в потоке едкой обиды, — но учитель и Шифу были теми к кому я привязался, когда одного из них не стало, меня уже ничего не держит. В ходе развернувшейся внутренней неразберихи подсобили племена Бяньша, прорвав оборону Цюйду с юга. Не долго думая, Ланьчжоу занял сторону Хасэна, чтобы использовать его в своих интересах и через него достичь четко поставленных целей. Сяо Чие в ходе наступления взяли в плен. Он сидел, связанный под ночным небом, и искал ответа среди немых звёзд, что отражались в глазах человека напротив. Что же он наделал… *** Нефритовая серьга мягко покачивалась на ветру, отсчитывая мгновения к неминуемому. — Ланьчжоу, идём со мной, — казалось, если повторить эти слова ещё раз, то что-то обязательно изменится. Он готов был повторять их, словно мантру, лишь бы они смогли хоть что-то сгладить. — Цэань… — его фигура словно была создана из лунного света, — я прошу тебя у-хо-ди. Сяо Чие отпустил поводья, что сжимал в руке и поддался вперед. Он заключил человека в объятья, боясь что тот сейчас исчезнет, растворится в темноте и обернется звездой на небе, с немым укором смотрящей сверху вниз, до которой невозможно дотянутся рукой. — Цэань… — непролитые ранее слезы душили горло. — Если бы я мог вырезать себе сердце и разорвать его на много частей… — по щеке из уголков глаз скатывались жемчужинки слёз. — Одна часть навечно затерялась в Воронке Чаши, — руки, которыми Сяо Чие обнимал этого человека начинали дрожать. — Вторую я оставил в Цюйду, похоронив вместе с учителем. — Сяо Цэань прижал его к своей груди сильнее. — Но что останется мне, если последнюю часть я отдам тебе? Сегодняшним вечером Сяо Чие узнал полное значение слова боль. Он выпил её сполна, она наполнила вены, что те гудели, пропитала кости и забрала надежду, лишив силы сопротивляться. — А-Е, здесь, — он взял его ладонь в свою и накрыл ею сердце, — здесь живет боль, она уничтожила всё живое и оставила после себя выжженную почву. Я задыхаюсь от боли, Цэань. Настолько жутко не было никогда. Сяо Чие наклонился и поцеловал его. Он пытался передать через поцелуй воздуха, чтобы этот человек смог жить, он пытался спасти его, вытянуть из трясины, в которую сам столкнул. Но эти поцелуи лишь отравляли, он добивал его. Медленно. Со всей жестокостью. Вокруг шеи обвилась пара рук, отвечая и одновременно утягивая их обоих на дно. Зачем терзать друг друга? Что им останется после этой ночи? Полуобнаженный Ланьчжоу лежал на груди Сяо Чие, закрыв глаза, и слушал стук сердца. Ночь уйдет, скроется за завесой рассветных лучей, и больше о ней никто не вспомнит. Юноша поднялся, попутно завязывая пояс верхних одерж. Нефритовый маятник остановился на месте. Ланьчжоу взял ладонь Сяо Чие в свои руки и вложил в нее украшение. Он оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на коже, что был, словно печать. Эти руки любили его, утешали, защищали, но они же убили его учителя. Убили его самого. Стройная фигура с каждым шагом удалялась всё дальше и дальше. Сяо Чие упал на колени в полном отчаянии, что удерживало на месте, лишая возможности подняться. Мужчина смотрел вперед себя и не видел ничего, кроме одного человека. Он поднял серьгу перед глазами, которая мягко покачивалась в такт каждому шагу человека, которого он искренне полюбил. *** Рассветные лучи проникали через окно, поглаживая чистый камень, который ни капли не потерял в своей привлекательности. Платина волос рассыпалась по подушке, Сяо Чие смотрел на серьгу, в которой видел чудесную улыбку, спрятанную за бамбуковым веером, подсвеченную огоньком в родных глазах. Он так и не отдал ему веер, что лежал на тумбочке рядом с кроватью. Неделю назад мужчина узнал, что его Ланьчжоу больше нет. Сяо Чие так и не женился. Он прожил жизнь, подобно волку одиночке, что однажды потерял свою пару и был верен ей до самого конца. Его дни прошли, как та ночь. Он лежал в постели, сжимая в ладони серьгу, которую сам когда-то и сделал. Сяо Чие медленно закрыл глаза. Последнее, что он видел — любимое лицо, которое запомнил в свете юности и чистоты. Он переродится в следующей жизни и искупить свой самый большой грех. Он будет делать это до тех пор, пока Ланьчжоу не скажет: — Цэань, я так тебя люблю. Сяо Чие жил только потому, что не мог оставить этого человека страдать одного, он должен был разделить эту боль вместе с ним. Он выл по ночам, пытаясь заглушить чувства, нарастающие с каждым разом. Он выполнил свое обещание, данное той ночью сквозь слезы. Теперь они встретятся в новой жизни и начнут всё сначала. КОНЕЦ