Чужак

      — Чёрт.              Она шепчет, едва размыкает губы, чтобы никто не услышал. Пальцы содрогаются, когда ноготь срывается кусок бледной кожи, оставляя царапину. Из неглубокой раны проливаются несколько алых капель, пачкая юбку.              Но Изабель всё равно, и она не хочет — или просто уже не может — замечать.              Все постороннее, мелкое и такое ненужное смешалось в одно огромное, разраставшееся пятно. Звуки обросли невнятностью, отторгающей сумятицей. Люди сплелись в один невзрачный образ, а окружавшая обстановка стала подобием декорации, но никак не была чем-то реальным.              Гриффиндорка, слизнув кровь с пальца, продолжала смотреть прямо перед собой, не осмеливаясь отвести взгляд. Прожигала радужками, горевшими зелёным пламенем, проход, мысленно отсчитывая минуты.              Нервозность медленно подбиралась к критической отметке, чтобы достигнуть своего апогея. Во глотке першило от сухости, кажется, вся влага испарилась из девичьего организма вместе со слезами, которые она проливала последние дни. Уоррен никогда так много не плакала. Происходящее с ней сейчас —нонсенс.              Такая сенсация.       Зубы неконтролируемо вонзились в плоть, поверх рассеченной ногтем полосы. Это было не больно. Не хуже вспоротой стеклом лодыжки. Очередной пустяк.              Гораздо больнее было делать очередной вздох, зная, что сердечная мышца заноет. Обольётся кровью в очередной раз, как Уоррен заливала слезами из-за своих рыданий всё вокруг.              Иногда ей казалось, что кожу скоро начнёт разъедать от количества соли, хранившейся в каждой слезе. Как эквивалент страданиям — её было много в этих мелких, орошавших щеки каплях.              Её ожидала встреча с Владиславом. Гриффиндорка намеренно пришла раньше назначенного времени, чтобы привыкнуть к нагнетающей обстановке. Взвесить все доводы в своей голове и понять, какое из весило меньше для того, чтобы не причинить Григорову сильную боль.       Выучив его за такой короткий срок, Изабель привыкла к тому, что он приходил вовремя. Всегда. Иногда даже раньше положенного. Болгарин никогда не заставлял её ждать. И это нравилось прагматичной натуре гриффиндорки.       Но только не сегодня.       Только не сейчас, когда нервная система истончилась настолько, что Изабель вздрагивала всякий раз, когда поодаль раздавались шаги. Она была не до конца готова к этому разговору. И вряд ли когда-нибудь найдёт в себе ресурсы, чтобы преподнести циничную мысль правильно.              Ей бы хотелось, чтобы Григоров впервые попытался разрушить свой пласт идеальности в её глазах. Чтобы он хоть один раз сделал что-то менее правильно. Может, тогда бы Изабель стала бы корить себя чуть меньше.       Как бы Уоррен ни пыталась обернуть собственную ложь, избегая неловкости и подробностей об измене, исход будет один. Покрытая трещинами душа и неловкие фразы, скрывающие глубокие рубцы на сердце. Расставаться всегда тяжело и мучительно для одной из сторон.       Изабель не любила Владислава — это стало ей понятно ещё на рождественских каникулах. Она не испытывала к нему должного влечения, не искала в их встречах того взрыва эмоций, какой ей, к сожалению, дарил Блэк.              Дурмстранговец не был плохим человеком. Он был просто… — как бы сказала Мэри — не для Изабель. Григоров был олицетворением света и порядочности; с таким, как он, ей никогда бы не пришлось искать лишних подтверждений, что она кому-то нужна. Что её смогут защитить, прикрывая широкой спиной от всех невзгод.              Но в этом и была проблема. Избитая и банальная. Владислав был слишком хорошим, чтобы стать для Уоррен кем-то бо́льшим, чем просто друг. Она вечно тянулась к тьме, её маниакальное притяжение невозможно было объяснить. Это просто зародилось в ней с малых лет, как вбитая в мозг привычка. Искать что-то уродливое в этом мире и кромсать, срастаясь с чернью воедино.              Вот к чему была неравнодушна Изабель.       И она была недостойна того, кто противопоставлялся черным оттенкам человеческой души. Уоррен не хотела марать Владислава, портя ему жизнь. Лучше она отпустит его, прежде чем он познает, что такое быть не с той девушкой.              Пусть он никогда не узнает о том, что такое — совершить ошибку, о которой будешь потом жалеть всю жизнь.       Уоррен было легче рассуждать о расставании с такой точки зрения. Она не отвергает Григорова, гриффиндорка даёт ему свободу. Возможность двигаться дальше, присвоив роману с англичанкой статус с пометкой «пройденный этап». Экзотический опыт.       К тому же, если девичьи догадки всё-таки подтвердятся, и Волдеморт решит убить её, Владиславу будет проще справиться с этой новостью, расставшись с ней.              Изабель не хотелось бы уходить из жизни для кого-то внезапно, оставив после себя не только мёртвое тело, ну и тонну вопросов. Ей бы не хотелось, чтобы кто-то из её близких провёл всю жизнь, виня себя в том, что не смог её уберечь.              Дальнейшая судьба Уоррен должна была оставаться исключительно в её руках. И пусть гриффиндорку возненавидят, чем будут отчаянно по ней тосковать. Она не желала никому такой участи.              Изабель прикрыла глаза, позволив обзору раствориться под закрытыми веками. Она чувствовала хроническую усталость, не шедшую ни в какое сравнение с тем, что Уоррен испытывала ранее. Учебный день пронесся мимо неё незаметно, четыре пары почти не ощущались нагрузкой, пока тело безвольно было приковано к стулу.              Но ментально гриффиндорка была выжата. Перемолота. И неумело сшита заново. Вот как это чувствовалось.              Она на автомате выполняла каждое задание, бездумно переписывала конспекты и пыталась казаться вовлечённой в тему занятий. Однако блеклые радужки выдавали в ней неверность к былому запалу.       Присутствие Мэри слегка успокаивало панику. Дарило недолговечную уверенность, что, возможно, из всей этой запади существует выход. Возможно, Изабель удастся найти дополнительный проход в запутанном лабиринте. Но пока будущее маячило на горизонте тупиком.              Единственное, что радовало Изабель — отсутствие Блэка.       В понедельник со слизеринцами стояла одна смежная пара в расписании, но один из лучших учеников не соизволил явиться на сегодняшнее занятие по Зельеварению. Годрик, Уоррен забыла, когда в последний раз ей было настолько хорошо, что хотелось растянуть этот благостный момент.              Гриффиндорка с радостью проживала бы этот день сурка снова и снова, если бы это означало, что слизеринец никогда не посмеет нарушить её покой.              Но что-то внутри билось о рёбра, как загнанная в клетку птица, предзнаменуя скорую встречу. Как мерзкий отголосок шестого чувства, направлявшего вектор судьбы туда, где Изабель меньше всего хотела оказаться. Рядом с ним.              Ей хватило сегодняшнего утра, когда Блэк снова вёл себя до невозможности странно. Принуждал её имитировать связь с ним, чтобы не выдать его скрытые мотивы обществу. Склонял девушку шантажом и угрозами, а после делал вид, будто сам не понимал, для чего был разыгран этот чёртов цирк.              Она не верила его сомнениям. Причисляла их к очередной игре, потому что Блэк не мог быть тем, кто хоть когда-то колебался. Значит, такая манера поведения была ему выгодна.              Но для чего?              Он не смог ответить даже на самый банальный вопрос. От этого придурка не было никакого толка. С таким же успехом Уоррен могла бы просто молчать, не реагируя на его саркастичные выпады. Но ей были нужны ответы и только он смог утолить её жажду любопытства, именно поэтому она снова вступала с ним в полемику. И чем дальше заходил спор, тем больше Изабель убеждалась в его бессмысленности.              От неожиданно раздавшихся шагов веки гриффиндорки затрепетали. Но это не было следствием предвкушаемой радости от встречи. Это было похоже, скорее, на нервный тик. Изабель не хотелось открывать глаза. Вернуть фокусировку зрению означало бы столкнуться с реальностью, а от неё Уоррен хронически устала.       Медленно повернув голову, Изабель заметила возвышающегося над ней Владислава.              Образ Григорова был характерен его суровому нраву. В каждом жесте, в скупой мимике прослеживался шлейф дальней страны, откуда он прибыл. Суровый, резкий и стоический. Григоров был обвеян холодом, но эта особенность рушилась, стоило лишь повнимательнее вглядеться в его вороньи глаза. В них горела душевность. Мягкость, которой он был готов поделиться с теми, кто смог найти путь к его сердцу.              Эта контрастность не отторгала. Изабель прекрасно понимала себя, ту прошлую, ещё не успевшую попасть в капкан покрупнее. Рядом с Григоровым просто невозможно не почувствовать исходившую от него мужскую силу. Его сущность околдовывала.              — Привет, — его акцент, ставший привычным, действовал на девушку убаюкивающе. Владислав говорил ровно и никогда громко. — Я слегка опоздал, Костадинов решил снова провести внеплановую тренировку.              Изабель хмыкнула, украдкой взглянув на наручные часы. Григоров опоздал ровно на две минуты, и по его меркам такое уже считалось непозволительным. — Привет, — она улыбнулась через силу, кивнув на место возле себя.       Лавка в коридоре пустовала, большинство студентов прятались в отапливаемых чарами гостиных. Но Изабель тошнило от мест скопления народа, поэтому она пряталась здесь, на почти безлюдном этаже.              Закатное солнце проникало сквозь витражные окна спелым оранжевым соком, заливая сочностью широкое пространство. Белый мрамор на стенах отражал окончание дня в бликах, распыляя их по каждому сантиметру. За последнее время Уоррен отвыкла от подобной благосклонности природы. Слишком уж срослась с гнетущей мрачной атмосферой февраля, что даже не верила, будто этот месяц способен на что-то, кроме пушистых туч и снежно-ливневых стен, обрушивавшихся на шотландские земли.              — Оправилась после второго испытания? — его вопрос был пропитан заботой, от которой защемило в сердце. Очередной нарыв дал о себе знать, забрызгивая подготовленную речь гриффиндорки скверностью.       — Д-да, — неуверенно ответила Уоррен, заставив себя не двигаться.              Владислав сел близко — приемлемо для того, кто пока ещё оставался её парнем. И слишком для того, кому входа в её сердце не было.              Он был выше Изабель на три головы, из-за чего возникало чувство, что болгарин продолжал смотреть на неё свысока, несмотря на то, что они сидели в одном положении.       Григоров потянулся к ней, чтобы поцеловать, и Уоррен неловко увернулась. Сделала вид, будто не заметила его искренней надобности встретить свою девушку, как полагается. Словно решила внезапно среагировать на шедших мимо сокурсников. Его несомненно тёплые губы прошлись по касательной, задев выразительную скулу на девичьем лице.              Неловкий поцелуй — боже, это даже на поцелуй не было похоже. Просто прикосновение губ, шаткая попытка добавить щепотку обыкновенности, чтобы разбавить неловкий момент. Но от этого сделалось ещё хуже.       Со стороны мужские действия выглядели почти принудительно. Как односторонняя привязанность, какой она, собственно, и являлась. Изабель ощущала это физически. С каплями слюны, оставленными на коже.              — Ремус сказал, что ты плохо себя чувствовала, — Изабель прикусила язык, чтобы не выдать испуга, разраставшегося вместе со зрачками. Она жадно впитывала глазами яркий солнечный свет со стены, уворачиваясь от пристального взгляда Григорова. — Надеюсь, ничего серьёзного?              — Обычная простуда, — хмыкнула гриффиндорка, пожав худощавыми плечами. Рубашка натянулась от слишком нервированного жеста, облепляя выступающее колье. — Просто мадам Помфри слишком строго относится к своим пациентам, — от кончика языка почти ничего не осталось, а зубы — она чувствовала — окрасились алым оттенком. Она сглатывала собственную кровь, надеясь перебить першение в горле. И оно явно не было следствием болезни. — Мне пришлось остаться в больничном крыле на пару ночей, чтобы целительница убедилась, что со мной всё в порядке.              Шанс был упущен.       Единственная возможность органично вписать в свой рассказ подробности о проведённой ночи с Блэком испарилась из рук. Ускользнула, как солнце, медленно скатывавшееся по стене.              Уоррен снова осталась ни с чем. Разве что наедине с собственной ложью, а Владислав маячил где-то за пределами слышимости и досягаемости.              Гриффиндорка была полностью погружена в себя, даже не замечая того, что говорил болгарин. Он ведь что-то говорил, верно?..              — Я рад, что тебе стало лучше.       Сердце пропустило несколько ударов, заскулив. Гриффиндорка ощутила, как её ледяных щёк коснулась горячая шершавая ладонь. Моторика была лишена плавности, но душевный порыв маскировал неумелые движения искренностью.              Владислав аккуратно подцепил пальцами девичий подбородок — не так агрессивно и страстно, как это чувствовалось с Блэком.              Григоров всё делал иначе.              Он медленно повернул голову Изабель на себя; так, чтобы она наконец-то оторвала изумрудные радужки от мраморной стены. И нашла своё отражение в угольно-чёрных, впитывавших собою каждую деталь её лица.              — Ты очень красиво выглядишь сегодня, — Уоррен не успела оправиться от шока, как неожиданное признание ошпарило вторым накатом. — Всегда.       Большим пальцем Владислав нежно прочертил линию от подбородка к уголку губ, стирая каплю крови. Той самой, что Изабель успела зачерпнуть, рассекая свежую рану.              Это чувствовалось интимно. Вороньи глаза не отрываясь блуждали с манкостью по чертам девушки, буквально выражая взглядом мольбу одному лишь её присутствию рядом с ним.              В них не было ни намека на презрение, которое она привыкла получать при общении с Блэком. Никакого осуждения. Никакой извечной борьбы с самим собой, прежде чем позволить себе коснуться грязнокровки.              Исключительно уверенность. Чистейшее удовольствие. Поклонение.       Владислав, сам того не ведая, собирал девичью гордость и поломанную психику по кусочкам. Бережливо склеивал, рассматривая Изабель не как объект для достижения цели. А как ту, что была его мечтой. Недосягаемой. Почти призрачной. Такой иллюзорной, что просто невозможно поверить, что всё это происходило с ним.       Изабель никогда бы не смогла подумать, что такой хмурый парень, как Григоров, мог обладать чувствами синонимичными с трогательностью. Он передавал свою симпатию через аккуратные касания, словно она была чем-то хрупким. Как сама Изабель в его глазах.              Владислав хотел её спасти. Уберечь от всех зол, укрывая дубленочной мантией от опасностей.              Но она принадлежала тому, кто безоговорочно растрачивал её чувства. Во имя чистокровного рода. Во имя амбиций. Во славу ублюдку — Тёмному Лорду.              — Спасибо, — прошептала Уоррен, заглушая хриплым тоном рвущуюся наружу истерику. Нос щипало, а глаза чесались от подступающих горючих капель.       Будь Изабель умнее — и свободнее — она бы обязательно выбрала Владислава. Послала бы к чёрту Блэка, заставила бы себя забыть обо всех ошибках, совершенных при безумных обстоятельствах рядом со слизеринцем.              Она бы потратила год — десятилетия, — чтобы вытравить слизеринца из себя. Уоррен обязательно бы оправилась от жестокой болезни, куда более страшной, чем воспаление лёгких.              Изабель обязательно бы забыла о своей любви к Регулусу, чтобы сделать себя счастливой. Как выгодный вклад в будущее: остаться с тем, кто будет бороться за тебя, а не против.       Возможно, это был бы первый за долгое время правильный шаг. Разумный, а не навеянный голосом отравленного змеиным ядом сердца.       Возможно.              Но история гриффиндорки уже была расписана и, увы, у неё в запасе не было ни года, ни десятилетий. Всё, что у неё осталось, — всего несколько дней перед концом этой истории.              — Владислав, я…       Слова заталкивались обратно в глотку с каждым новым поглаживанием, от которого Изабель испытывала смешанные чувства. С одной стороны, они успокаивали. С другой, ей до ужаса хотелось сбросить со своего лица мужские пальцы, чтобы они больше не напитывали кожу мнимой надеждой о том, что все ещё можно изменить.              Что существует сила, способная противостоять судьбе. И тому, кто скрывался в тени, пока его верные псы делали грязную работу, истребляя неверных грядущему политическому режиму.              — Нам нужно поговорить, — смелее продолжила гриффиндорка, позволяя внутренней стороне его ладони, остановившейся на щеке, согревать её бледное лицо.       Ей казалось, будто от прикосновений на коже проступает неестественный, но здоровый румянец. Впервые за всю её сознательную жизнь. Владислав и вправду был единственным, кто дарил ей что-то, кроме констатации неминуемой смерти.       — Конечно, — кивнул Григоров, очерчивая миллиметры девичьего лица, на которых красовались запекшиеся следы от пролитых накануне слёз. Изабель радовало лишь то, что их невозможно было почувствовать. — О чём ты хочешь поговорить?       У Изабель имелся нескончаемый список волновавших её тем. Она бы с удовольствием раскрыла голосовыми связками каждую из них, будь у неё такая возможность. Вскрыла бы каждый тайник, чтобы тот больше не давил на солнечное сплетение неподъемным грузом.              Но Уоррен имела право разглашать только ту информацию, за которую с её плеч не снесут головы. По крайней мере, пока что.              — О нас, — она подступала к щепетильной теме аккуратно, лавируя возле неё, словно на минном поле. Боялась оступиться, чтобы не подорваться на собственной бессердечности.              — Что-то не так? — сомнение в мужском голосе не лишило глаз Владислава трепета. И даже жуткий алый шрам, рассекавший веко, не мог унять чуткости, коей была пропитана его энергетика рядом с гриффиндоркой.              — Можно и так сказать, — хмуро ответила Изабель, чувствуя, как встает перед неизбежным. Сворачивать от этого разговора было некуда.       — Я чем-то тебя обидел?       Она отрицательно покачала головой, удивившись тому, что Владислав вообще мог подумать о чём-то подобном.              За короткое мгновение, перед тем как губы девушки произнесли заветные слова, Уоррен позволила пропустить через себя все предшествующие события. Это бы ничуть не исправило нынешнего положения, но ей было важно прокрутить в голове всю цепочку, прежде чем замуровать воспоминания в своём сознании, отодвигая их как можно дальше.              Ей было важно понять, насколько больно ей на самом деле было отпускать Владислава. По-настоящему ли она была готова отречься от его чувств. Была ли всему виной её связь с Блэком. Или, может быть, она просто запуталась под давлением Волдеморта.              Потеряла ли она себя окончательно. Захлебнулась в мутных водах слизеринских чувств, накрывших её волной. Но, может, ещё не поздно всплыть? Что, если этот якорь не утащил гриффиндорку слишком глубоко?        Да, ей было больно.       Вглядываясь в черные глаза болгарина, отнимая от себя его ладонь, но не разжимая, Изабель ощущала всецело, насколько ревела её душа. Кровила несбыточными отношениями с хорошим парнем. Но не могла переиначить сценарий, оставляя выбор за наивным сердцем.              Оно безвозвратно отдано другому, хотела этого Изабель или нет. Ненависть к Блэку соревновалась с любовью к нему, соединяя два сильнейших чувства. Уоррен пыталась выкарабкаться из этой ямы, но вряд ли у неё когда-нибудь получится. Потому что она сама позволила себя закопать слишком глубоко.        — Нам нужно расстаться.       Она сжала мужскую руку сильнее, будто боясь, что со сказанной фразой Владислав исчезнет. Но он даже не дёрнулся, стойко принимая предложение. Почти приказ. Его густые брови нахмурились, но в глазах все ещё ни единого проблеска злобы или обиды. Все те же эмоции, написанные исконно светлыми красками.              — Я понимаю, что это слишком неожиданно, — попыталась оправдаться Изабель, чувствуя себя идиоткой. Конечно, это будет для него неожиданностью. — Но сейчас я совершенно не готова к отношениям. На меня слишком много взвалилось. Учёба, турнир…       — У тебя появился другой? — прямо спросил Владислав, накрыв их сцепленные ладонью своей рукой.              — Нет, — неуверенно произнесла Уоррен.              Она вычеркивала из головы всё, что позволяла Регулусу вытворять с собой. Поцелуй в канун Хэллоуина, ставший отправной точкой в их взаимоотношениях. Встречу с ванной старост, которую Изабель бесстыдно прокручивала в голове ни одну ночь. Танец на Святочном балу, образовавшим трещину в её отношениях с Владиславом.              И множество других моментов, выдававших в ней обманщицу не хуже детектора лжи.              — Не знаю, — дополнила Уоррен, понимая, что не могла врать Григорову. — Всё очень сложно.              Разумеется, у неё ничего не было с Блэком. И никогда не будет. Но слизеринец ясно дал понять, что не перестанет разыгрывать спектакль, чтобы отвести от себя подозрения.              Она молилась о том, чтобы Владислав никогда не узнал о том, кто именно стал причиной всех девичьих бед. Он не сможет смириться. Не сможет понять, почему Уоррен предпочла ему заносчивого придурка, бросавшегося оскорблениями с завидной лёгкостью.        — Он любит тебя? — гриффиндорка захлопала глазами, не веря тому, что слышит. Может, ей показалось?       — Не понимаю, к чему ты клонишь.       — Простой вопрос, Изабель.              Слух окропило ранимой чувственностью. Владислав всегда произносил её имя по-особенному. Словно вырисовывал языком по нёбу целые холсты, пытаясь хотя бы на толику приблизить своим акцентным произношением всю красоту, что была заложена в девичьем имени.              — Мне важно знать, что в других отношениях тебя не обидят. — Гриффиндорке будто распороли грудную клетку, влив на органы шипящую кислоту. Иначе Уоррен не могла объяснить, какого черта было так… невыносимо. — Я должен быть уверен, что тебя будут ценить. Меньшего ты не заслуживаешь.              Если бо́льшее равноценно гибели, то Григоров мог быть спокоен. В её новых отношениях, где Изабель выступала в роли жертвы, а Блэк являлся её мучителем, ставки были высоки. Вместо клятв о любви — обещания поквитаться. Вместо заветных трёх слов — набившее оскомину: «Я уничтожу тебя». Говорилось это так же пылко, внушительно и искренне.              — Я хочу верить, что меня любят, — она крепче сжала грубую ладонь Владислава, тактильно передавая ему малую долю своей печали. — Но не могу знать наверняка.       Единственный, кто мог полюбить её по-настоящему, сидел и молча принимал решение Изабель расстаться. Но этим человеком точно не был Блэк.              Никогда не был им.              — Надеюсь, ты будешь счастлива, — болгарин гладил бархатистую девичью кожу, лавируя большим пальцем по побледневшим костяшкам. — Со мной или без меня — это совсем неважно.       Грубый голос дорвался до девичьего нутра быстрее пули, пробивая собою хлипкий стежок бронежилета. Изабель была уверена, что расставание с Григоровым не подкосит её. Она представляла этот непростой диалог совсем не так. Владислав не должен был говорить этого. Он должен был возненавидеть её. Оттолкнуть от себя.              Но не говорить ей этих проникновенных — незаслуженных — слов. Это было нечестно.              Прильнув к Владиславу, Изабель обвила его шею дрожащими руками. Она плакала молча, наивно считая, что он не заметит. Но Григоров был дальновиднее, чем она думала. Пусть он ничего не говорил, но видел каждую из пролитых крупных капель слёз, пачкавших рубашку неказистыми каплями. Их было много — удивительно для той, чьи страдания не прекращались.              Уоррен просчиталась. Надеясь выстоять перед очередной расплатой, она даже не заметила, как хлёсткий удар от судьбы саданул по внутренностям, заставив девчонку вымыть из вен горящую в ней агонию. Наверное, поэтому ей снова казалось, будто слёзы шпарили кожу. Разводили на плоти узоры из ожогов.       — Мне очень жаль, что всё случилось именно так, — задыхаясь, произнесла гриффиндорка. Её цепкие пальцы сжимали воротник утеплённой мантии. Владислав с характерной аккуратностью обвил девичьи плечи, прижав содрогающуюся Изабель ещё ближе. — Мне очень-очень жаль, что я не могу ничего исправить.       Григоров почти не мог разобрать того, что ему пыталась донести Изабель. Её речь слышалась сбито. Она заикалась почти на каждом слове, глотая их вместе с воздухом, чтобы наполнить почти завядшие лёгкие.              Он слушал её голос, питаясь им, как сладким нектаром. Впитывал всё до последней капли. Утопая в переливах высоких нот, словно они были симфонией — не меньше.       Обессиленно опустив голову, Изабель вжалась щекой в мех, украшавший плечевой шов. От него пахло растаявшим снегом. Тем, что так идеально олицетворяло переломный момент в жизни гриффиндорки.              Уоррен никогда не любила холод. И теперь она понимала, за что. Будто очередное предсказание, следившее за ней сквозь года, воплотилось в реальность. Обрушилось бураном, укрывавшим собою всё привычное.       Может быть, подсознание Изабель всегда пыталось намекнуть ей, когда она столкнётся с настоящими проблемами лицом к лицу.              Уоррен догадывалась, что именно зима щедро наградит девчонку оплеухой, что морозной тягостью пробьет все тело до костей.       Почувствовав, что Владислав слегка отстранился, но не отпускал её из своих объятий, Изабель взглянула на него. Он распахнул мантию, достав свободной рукой из внутреннего кармана предмет, блеснувший в блеклых лучах закатного солнца. Оно почти скрылось за горизонтом, направив на молодых людей тень сумерек, сделав атмосферу приглушенной и более холодной.       — На случай, если тебя обидят, а меня не будет рядом, — восточно-европейский акцент сделался жёстче, а глаза парня сузились. Он смотрел на Изабель, но строгий тон был явно обращён не к ней. — Носи его с собой.              Он обвил локоть Изабель той же рукой, что он удерживал рукоять, и притянул её сжатую ладонь к груди. Владислав легко постучал по стиснутым пальцам акриловым композитом, тем самым попросив Уоррен расслабиться и довериться ей.       Гриффиндорка продолжала завороженно наблюдать за этим презентом — полной противоположности тому, что тёрлось о кожу под тканью рубашки. Никакие драгоценные камни, какими бы красивыми они ни были, не окажутся полезными в сложившейся ситуации.              На фоне подарка от Григорова колье от Блэка выглядело пустышкой.       Но аккуратный, сделанный — очевидно — на заказ, нож выглядел как нечто, способное стать краеугольным камнем в предстоящей встрече Изабель с Волдемортом.              Именно эта мысль возникла первой, стоило Уоррен взглянуть на орудие. Если у неё изымут палочку, а это обязательно случится, она сможет припрятать для психопата кое-что поинтереснее, чем волшебное древко.              Тёмно-зелёный, под стать девичьим глазам, сплав рукоятки выглядел изумительно, контрастируя с бледной кожей. Эльфийское лезвие переливалось перламутровым остриём. Оно едва не оцарапало плоть, если бы Владислав не владел клинком настолько искусно, чтобы не допустить плачевного эксцесса.              — Я не хочу, чтобы он тебе пригождался, — продолжал серьёзно Григоров, заставив гриффиндорку поднять на него глаза. — Но мне будет спокойнее, если мой нож будет у тебя.       — Спасибо, — облизав пересохшие губы, тихо произнесла Изабель. На тонкой кожице, в трещинах на устах, хранились невыраженное признание. Нож обязательно мне понадобится.              Изабель смущенно приблизилась к Владиславу, задерживая дыхание на моменте, когда её губы аккуратно, почти невесомо, соприкоснулись с его щекой. Она благодарила его не только за вручённый нож.              Уоррен передавала в этом целомудренном поцелуе благодарность за подаренную надежду. Если Изабель давно перестала верить в себя, то Григоров в очередной раз показывал ей, насколько сильно она заблуждалась.              Гриффиндорка чувствовала собственным телом, как дрожит его сердце, обдавая вибрацией их двоих. Это было похоже на минорную мелодию, звучавшую на финале красивой, но грустной истории.       И не нужно было никаких слов, чтобы объяснить зрителю смысл. Для каждого он свой.              Даже для того, кто подглядывал за молодыми людьми из первых рядов.              Изабель даже не пришлось смотреть в сторону, откуда взирали чернильные глаза. Ведь она так хорошо его выучила.

***

      Он убьёт эту суку.              Сегодня же.       Он собственноручно раскроит её шею, вытащит из-под плоти каждую кость и запихнёт их в херову глотку, если она сейчас же не остановится.              Регулус стремительно шёл за ней через школьный коридор, минуя расстояние и косые взгляды прохожих. Нахуй их. И грязнокровку тоже. Слизеринец мысленно простонал, продолжая проклинать гриффиндорку за необъятную строптивость, успевшую надоесть настолько, что он был готов запустить в неё Авадой прямо сейчас.       Алкоголь все ещё кружил по венам остаточным эффектом, медленно преобразовываясь в первые звоночки похмелья. Он испытывал головокружение от быстрых шагов. Его забитые дымом лёгкие почти не циркулировали воздух, из-за чего Регулус задыхался. Салазар, он впервые в жизни жалел о том, что напился так отчаянно. Эта выходка сквозила ребячеством, полным отсутствием здравого смысла.       Попытка убежать от самого себя не увенчалась успехом. И теперь она шпыняла Регулуса, становясь не допингом. Нет. Побочным действием, пока он пытался добраться до гребаной зануды.        Он бы с удовольствием свернул бы к лестницам и умчался обратно в Подземелья, прячась в уютно свитом гнезде, как и полагалось змее. Регулус придался бы сладостной неге, укрываясь от внешнего мира. Он бы потратил последние часы в ненавистном замке на быстротечные часы, проведенные в царстве Морфея. И надеялся бы не встретиться с кошмарами лицом к лицу, потому что подходящий час ещё не настал.       Но Регулус продолжал идти вперёд, смотря в затылок грязнокровке. Наблюдал за тем, как сутулятся её плечи, будто Уоррен чувствовала телом каждый штрих, проводимый серым радужками по девичьей фигуре.              Уоррен была ему нужна, как минимум для того, чтобы предупредить её о том, что времени больше не осталось. Волдеморт ясно, несмотря на шифр, дал понять, что конкретно он требовал от молодых людей. Покинуть Хогвартс как можно скорее.       Грязнокровка должна быть готова к полуночи, чтобы завершить первую часть плана Волдеморта, не доставляя проблем ни Блэку, ни, тем более, его хозяину. Если она продолжит вести себя, как последняя стерва, терпению слизеринца придёт конец. Он предупреждал, что будет с ней, если она посмеет ослушаться.              — Я же сказала, отвяжись от меня! — крикнула Уоррен, сворачивая в левое крыло замка. — Я хочу побыть одна!       Несмотря на очередной протест, она выбрала удачный момент, чтобы предупредить Блэка. Рядом никого не оказалось. Они снова вдвоем, задыхаются от витавшей вокруг ненависти. И никто не мог услышать, насколько громкой была гриффиндорка. Но Блэк как никто другой знал, какой она могла быть, когда эмоции перекидывали её за край возможного.              — Твои желания никого не интересуют, — гаркнул Блэк, набирая скорость. Теперь точно настал момент икс, когда всё самообладание полетело к чертям, превратив его в подобие изголодавшегося зверя, пробиравшегося к своей цели. — Остановись или я заставлю тебя это сделать.              — Очередная угроза? — с горькой усмешкой спросила Уоррен, но шаг замедлила. И это не выглядело, как подчинение. Никогда её движения не выглядели так, будто её дергали за ниточки, как бы Блэк себе ни воображал. — Может, ты наконец-то воплотишь её в жизнь? Нам обоим от этого станет только легче.       Регулус изогнул бровь в неверии.              Легче? Им обоим?       О чём она, блядь, говорила?       Неужели смирилась? Блэк не был уверен, что понял её слова правильно. Уоррен никогда не казалась ему той, кто так быстро сдаётся. Даже если она пыталась сделать вид, что следовала чужим правилам, в её дерзком взгляде всегда прослеживалась бегущая строка со своим лейтмотивом. Условиями, которые ты рано или поздно примешь.              Гриффиндорка никогда не играла за пешку.       Так с чего бы ей сейчас становиться такой… неестественно покладистой? Она пыталась добиться того, чтобы выбить Блэка из колеи?              Стоило признать, у неё это неплохо получалось.              Заручившись смятенностью Изабель, он всё-таки нагнал её, и ухватился за ткань её рубашки почти до хруста ткани. Он потянул девчонку за собой, буквально вбив её спину в каменную выкладку стены.              — Откуда в тебе столько смелости, м? — слизеринец склонил голову вбок, лицезря, как мрачнеет лицо Уоррен, а глаза её глядят куда угодно, но только не на него. — Твой недоделанный рыцарь вдохновил тебя на дерзость?              — Я не собираюсь о нём говорить, — сквозь зубы процедила Уоррен, попытавшись вырваться, но Регулус ещё сильнее вжал пальцы в её предплечье, усмирив гриффиндорку.       — Придётся, — щёлкнув языком, широко улыбнулся слизеринец. — Ты же знаешь главное правило: я спрашиваю — ты отвечаешь.              — Катитесь к чёрту, — она снова предприняла попытку вывернуть руку таким образом, чтобы сбросить мужскую ладонь с себя. — Ты и твои идиотские правила.              Гриффиндорка отчаянно прижимала предплечье к своему дрожавшему телу, но реакция Блэка вновь была безупречной. Он предугадывал каждое действие, маневрируя так, чтобы не оставить грязнокровке попыток освободиться.       — Отпусти меня! — завопила гриффиндорка во всё гребаное горло, вынуждая Блэка закрыть ей рот своей рукой.       — Не так быстро, — гаркнул слизеринец. Она устало выдохнула во внутреннюю сторону мужской ладони, невербально намекая, что она не повторит приступ инфантилизма.              Он дёрнул Уоррен на себя, и теперь между ними был лишь густая, тонкая стена из кислорода, напитанная горячим дыханием обоих. Их почти ничего не разделяло, кроме нежелания одной и судорожных попыток второго переиграть ситуацию на свой лад. Но гриффиндорский упрямый нрав был непоколебим.              Глаза Уоррен опустились на прижатую к её губам ладонь. Она промычала что-то несвязное, прося Блэка отстраниться от неё. Хотя бы частично.       — Только без глупостей, поняла? — вкрадчиво спросил Регулус, прищурив глаза. Гриффиндорка слабо кивнула, но упрямое пламя продолжало опоясывать её радужки.       Мужская ладонь сдвинулась с девичьего рта, легла чуть ниже, на подбородок. Болгарский уебок держал её точь-в-точь, пока она рыдала у него на плече. Зализывал те раны, что ей оставил Блэк.              Доедал за ним.              Как благородно.       — Если тебе нужны ответы, сначала ответь на мои вопросы, — злостно произнесла Изабель, сдув упавшую тёмно-бордовую прядь со лба.              — Это не так работает.       — Да мне плевать!       Её раскрасневшиеся щеки выглядели слишком привлекательно для той, кто оказалась в ловушке. Аккуратная грудь вздымалась в такт тяжелому дыханию, пытавшемуся очистить альвеолы от его запаха, что травил её, проносясь через носовые пазухи. Ваниль от выкуренных сигарет вперемешку с метолом и алкоголем действовали на грязнокровку подобно яду.              Ей так шло выглядеть жертвенно. — Ты рассталась с ним?       Очередное предательское чувство воспряло ото сна глубоко внутри. Вырисовывалось на лице сомкнутыми в полоску губами и напряжённой челюстью. Регулус не хотел испытывать этого, но промилле, блуждавшее в организме, развязывало многочисленные узлы.              — Ты сам всё видел, — парировала Изабель, задрав подбородок выше и открывая вид на безупречную шею.              Бледная кожа выглядела девственной, если не знать, чьи именно губы безрассудно оставляли на ней глубокие шрамы время от времени.        Конечно, он видел.       В этой ебаной, такой по-детски идиотской слежке не было никакого смысла, на самом деле. Он прекрасно знал, что Уоррен не сглупит. Не в этот раз. В глубине души слизеринец давно надеялся, что сможет овладеть ею настолько, что она решит бросит своего неотёсанного борова ещё до рождественских каникул.              После того, как он едва не заставил её кончить в ванной старост. Но гриффиндорка решила пуститься во все тяжкие, ловко жонглируя вниманием двух парней. Одного она держала на привязи возле себя, тогда как другой испытывал её выдержку на прочность, доводя до исступления разными способами. И каждый из них был близок душе Уоррен, как бы она ни хотела переубедить себя в обратном.              Григоров никогда бы не смог сотворить с ней то, что творил Регулус, подобно отчаявшемуся художнику. Он разрисовывал её скрытную душу нужными ему оттенками, всегда выбирая тот, что идеально сочетался с её истинным нравом.              То, как он подбирал правильные комбинации к каждому замку, за которыми она прятала свои потаённые желания, возбуждало девчонку. И его. До сих пор.              Он слышал это в её сладких, нарочно приглушённых стонах. Видел во взгляде, покрытой дымкой вожделения.              Если бы обман Блэка не раскрылся, она сама бы приняла решение расстаться с Григоровым. Все, включая неё саму, знали, кого она хотела по-настоящему. Она просто боялась себе в этом признаться.       А новоявленные причины, склонившие гриффиндорку сделать это почти вынужденно, только выставили её в выгодном свете. Ей пришлось расстаться с дурмстранговцем.       Бедная-бедная львица.              И никто теперь не подумает, что она охотно трахалась со слизеринцем за спиной порядочного и честного Владислава.       Можно сказать, Регулус сделал ей одолжение, позволив ей польстить собственной совести.              — Это выглядело так душераздирающе, — язык вырвал Блэка из мыслей, возвратив в реальность, где его ждали глаза гриффиндорки. — Надеюсь, Григоров сможет пережить ваш разрыв.              Эти слова почти возвращали его к жизни. Дарили фантомный привкус былой жизни, когда всё, что волновало Блэка, — какой выбрать способ, чтобы ударить побольнее. И сейчас он делал это с Уоррен намеренно. Продавливал всё её естество, рьяно нажимая на все её болезненные точки.              Потому что мучиться в одиночку он не собирался. Хера с два. Ей должно быть так же тяжело, как ему. Он должен был приблизить её хотя бы на йоту к тому состоянию, в котором варился последние несколько часов.              — Чего ты добиваешься? — она качала головой, но его рука была плотно прижата к её коже.       Как бы она ни пыталась увернуться от него, бежать было некуда. Он сросся с ней воедино — духовно и физически. Салазар, какой абсурд. — Хочешь поиздеваться надо мной в очередной раз? — продолжала Уоррен, но Блэк её будто не слышал. Потому что ни на один из её вопросов он не мог ответить честным согласием. Он давно запутался в собственных желаниях, и только теперь мог частично в этом признаться. — Как будто тебе не хватило того, во что ты превратил мою жизнь. — Ладонь Блэка проскользнула к затылку, дёрнув лицо девчонки к себе. Теперь, когда он в очередной раз нащупал червоточину, ему хотелось насытиться ею. Вкусить её страдания максимально. — Почему бы тебе просто не оставить меня в покое? У тебя ведь так много дел. Ты должен служить своему хозяину, — она облизала нижнюю губу, словно пробуя запах огневиски, который слизеринец ей передал. — Напиваться до беспамятства, предвкушая свою победу. Позволь мне прожить последние несколько дней вне твоего присутствия.       — Ты не сможешь, — глухо произнёс Блэк, кляня себя за пролитую каплю правды.       — Что?       — Нет никаких нескольких дней, Уоррен, — не удержавшись, он сильнее вдавил пальцы в девичий затылок, из-за чего гриффиндорка прошипела от боли.              — Ты говорил, что время ещё есть, — он так азартно пытался выпотрошить из неё всю смелость и отвагу, что сейчас, когда на лице гриффиндорки расползался откровенный ужас, Блэку становилось не по себе. В её сузившихся зрачках он видел своё отражение. Такой же загнанный и лишённый права выбора.              — И ты снова мне поверила, — он устало выдохнул прямо ей в губы, но она не разомкнула их. Наверное, впервые не попыталась зачерпнуть его частичку, брезгуя тьмой.              — Когда? — Уоррен задала один-единственный вопрос, так сильно волновавший её.              — Сегодня ночью, — Блэк продолжил цепочку своей искренности, выполнив ту задачу, ради которой он и пытался изначально догнать грязнокровку.              Тогда почему все ещё удерживал её в своих руках, даже не попытавшись отпустить её? Почему растягивал момент единения, который в новом мире — его мире — будет караться казнью за неверность Господину?       — И ты молчал, — былая растерянность в её голосе снова обросла подобием стержня, выдававшим в ней бойца.       — Я собирался тебе рассказать, но ты постоянно убегаешь, — Блэк неосознанно двинул ладонью чуть выше, купая пальцы в мягчайшем шёлке её волос. Тёмно-бордовый оттенок лился сквозь его кожу, доставляя ему почти мучительные ощущения.       — Может, ты хотя бы сейчас поделишься, что задумал… наш общий знакомый?       Уоррен снова показывала себя с лучшей стороны. Она говорила аккуратно, прямо как Лорд в своих письмах. Они шифровали смысл так искусно, что могло показаться, будто в них намного больше общего, чем могло показаться на первый взгляд.              — Мне не положено болтать о его планах с грязнокровками, — сурово, но честно ответил Блэк.              Частично.              Если бы он сам был в курсе, что задумал Волдеморт. Если бы этот жадный до власти кусок дерьма смог рассказать Регулусу, какие у него планы на Уоррен, ему не было бы так паршиво от душившей его неизвестности.              Блядь. Алкоголь сказывался на нём плачевно. Блэк даже мысли свои не контролировал.              Он знал не больше той самой маглорожденной, которую ни во что не ставили. Слизеринцу казалось, что он стоял ненамного выше в запутанной иерархии, придуманной Тёмным Лордом. Единственное, о чём было известно Блэку на данный момент, так это план с кубком. Изабель не была глупой, она, вероятно тоже об этом знала. Или догадывалась.              — Ты просто трус, — надменно бросила Уоррен, словно успела зацепиться за проблеск растерянности в глазах Регулуса. И пользовалась этим, выкручивая рычаги в свою сторону. Сука. Сука. Сука.       — Да что ты, блядь, знаешь обо мне? — он натянул девичьи волосы на кулак, оттянув её голову настолько, что могли хрустнуть позвонки. Изабель глядела широко раскрытым взглядом, будто ухмылялась найденной слабости. — Трус? — с нажимом вторил слизеринец. — Думаешь, только ты осталась без выбора, грязнокровка? — Блэку с трудом удавалось сдерживать собственные голосовые связки, чтобы не разорвать их в пронзительном крике. — Не говори то, о чём ты, сука, просто понятия не имеешь!       Он не верил, что произнёс это. Выражал скопленную боль, ловко складывая их в членораздельные предложения. Вместе с желчью алкоголь выталкивал из него правду. Ту, в которой он сам себе боялся признаться.              Перед ним и вправду никогда не стоял выбор. За него всё решали. Сперва родители, затем — кузина Белла, решившая внедрить своего брата в ряды Пожирателей. И теперь Тёмный Лорд расписывал жизнь слизеринца чернилами в присланных филином письмах.              Всегда кто-то делал за Регулуса выбор. Но он — никогда.       Уоррен была права. Гнилая грязнокровная тварь зрела в ебаный корень. Читала его, как раскрытую книгу.       Когда ему предоставилась возможность сделать что-то самостоятельно, слизеринец и вправду струсил. Почему вместо того, чтобы выстрелить в неё Авадой, он решил поцеловать её? Потому что он хотел раскрутить чопорную гриффиндорку на потрахаться? Хер там. Блэк просто испугался последствий.              Убей он её ещё осенью не было никаких проблем. Будь он по-настоящему смелее, ему бы не пришлось стоять сейчас здесь и оправдываться.       — Ты сам сделал свой выбор, Блэк. Никто не заставлял тебя становиться убийцей. Мы оба знаем, что ты сам этого захотел.       Нет.       Блэк всего лишь жертва собственных принципов, навязанных семьей и многовековой историей чистокровного рода. Предубеждение о грязной крови, что текла в маглорождённых выродках, ему передалось ещё с молоком матери. И Регулус просто не умел думать иначе. Никогда не сможет выскоблить из себя разросшееся клеймо, чтобы дышать стало легче.       Навязанный гнет всегда будет следовать за ним по пятам. Всё, чего хотел Блэк, — это остаться в живых и продолжить существовать в привычных, ставших комфортными, реалиях.              А кто бы не захотел?       И он сделает всё, что от него требовалось, чтобы не подставить великое имя Блэков. Убьёт грязнокровку, если потребуется. Истребит предателей крови, если прикажет Волдеморт.              От этих мыслей ему не становилось привычно легче. Жрущая его изнутри дыра продолжала увеличиваться, засасывая в себя всё былое величие. Слизеринцу больше не хотелось упиваться предвкушением долгожданно-исполненного долга.       Иногда ему казалось, что проще сдохнуть, чем барахтаться в глубоководном сомнении. Постоянные вопросы терзали его нутро, оставляя глубокие борозды, которые рождали всё новые и новые аргументы в пользу того, чтобы, наконец, сдаться.       — Будь в тебе достаточно мужества…       — Закрой рот.       — Ты бы обязательно придумал, как выбраться из-под его влияния…       — Заткнись.       — Но ты не можешь, потому что ты боишься, — продолжала Уоррен монотонным, хриплым голосом, игнорируя, с какой силой Блэк впивался в её затылок. Он мог снять чёртов скальп с её черепа. — Все постоянно болтают, что от тебя следует держаться подальше. Опасный слизеринец, — она надсадно рассмеялась прямо в лицо парню, снова облизывая пересушенные губы. Блэк с радостью бы искусал их до крови, лишь бы она перестала говорить всю эту проникновенную херь. — Ты просто запутавшийся в себе мальчишка, которому страшно.              — Посмотрим, кому из нас будет по-настоящему страшно смотреть в лицо смерти, — сердце слизеринца билось в конвульсиях от представляемой картины, рисовавшей образ Изабель. Окровавленный, издающий последний вздох перед тем, как мир поглотит мрак. — Полночь совсем скоро, Уоррен.              Окклюменция замораживала все его чувства, штрихуя чернильные радужки непроницаемостью. Она ничего в них не найдёт. Она не должна ничего искать в нём — под кожей, мясом и костями было абсолютно пусто.       Блэк отпрянул от Уоррен, резко убрав руки от её головы и тела. Она рвано выдохнула от облегчения, нащупывая ладонью точку опоры за возле себя. Её пальцы, будто охваченные тремором, перебегали по рельефу стены. Он заметил, что её колени слегка подкашивались, но не мог позволить себе помочь ей удержаться.       — Приведи себя в порядок перед встречей с ним, — пробубнил Блэк, прежде чем развернуться на подошве ботинок и броситься прочь.       Магия забрала из рук протянутый шанс стать менее чудовищным в глазах гриффиндорки. Он не мог вот так просто открыться ей, показывая, что он тоже человек. Такой же, как и она. И ему тоже было страшно от осознания, что полночь наступит очень скоро.

***

      Изабель вглядывалась в потолок, имитирующий ночное звёздное небо, неуютно копошась в кровати. Матрас казался неуютным и жёстким, былой комфорт совсем не чувствовался. В женской спальне было слишком душно, каждый вдох ощущался раскаленным сплавом железа, проникавшим в лёгкие. Всё было не так.              С соседних спальных мест доносились тихие сопящие звуки, кто-то разговаривал во сне, но Уоррен утопала в гнетущей сонной атмосфере, не смыкая глаз.              У неё было в запасе несколько часов, чтобы позволить организму отдохнуть. Годрик, какая глупость. Думать о том, чтобы выспаться перед тем, как психопат выпотрошит все её внутренности.       Гриффиндорка не могла думать ни о чём, кроме как о том, что Волдеморт испещрит её тело всевозможными закланиями, растягивая момент извращённого удовольствия. Тёмная сторона девичьей души интересовалась, как именно он подведёт девчонку к смерти? Будет пытать до смерти или сделает всё быстро?       Внутренности связало тугим узлом, закручивая холодный жгут внизу живота. Изабель почти смогла смириться со своей участью, но всякий раз, когда она подводила путь к логичной концовке, паника снова набирала обороты. Она не хотела умирать. Не такой унизительной смертью, какую ей пророчил Тёмный Лорд.              Боже. У неё осталось всего ничего до того, как Блэк встретит её на первом этаже, чтобы сопроводить к кубку. Она и вправду была последней дурой, раз считала, что у неё будет достаточно времени, чтобы найти выход из этой ситуации.       Но всё пошло прахом. Письмо к бабушке было изъято, любая возможность поговорить с Мэри или Ремусом разрушилась о собственное враньё, рисовавшее в глазах друзей её псевдо-счастливые отношения с Блэком.       Наверное, было бы правильным рассказать им обо всём. Но она не хотела рисковать их жизнями. Возможно, и существовал во всей этой истории человек, способный ей помочь. Но обращаться к Дамблдору было слишком поздно.              У Изабель оставалось всего полчаса до полуночи. Она провела в кровати полтора часа, пялясь в потолок пустыми глазами. Прокручивала в голове один-единственный вариант, способный освободить её от пут Пожирателей. Это было слишком рискованно, но что ей оставалось? Только объятия костлявой, что вырвет из её тела наполненную жизнью душу.              Уоррен могла надеяться только на себя. Как и в начале года, когда кубок — неошибочно — выбрал её в качестве четвёртого чемпиона, Изабель осталась наедине со своими проблемами. Возможно, в этом и была вся суть её существования. В борьбе в одиночку.       Взглянув на механические часы на прикроватной тумбочке, гриффиндорка глубоко выдохнула, прогоняя демонов, что кормились её слабостью. Она не должна бояться. Если она будет слишком переживать, у неё ничего не выйдет.              Сбросив с себя пуховое одеяло, гриффиндорка спустила босые ноги на пол. Она заранее подготовилась, одевшись в удобную, но не совсем привычную одежду. Узкие брюки облегали её бедра, сохраняя возможность быстро и резво двигаться без сковывающих ощущений. Изабель надела под алую рубашку свободного кроя портупею, вдев в неё клинок, подаренный Владиславом. Приспешники обязательно изымут палочку.       Но кое-что будет припасено от блудливых глаз убийц.       Пробегая пальцами по выступавшему кожаному крою, Изабель вспомнила, как купила эту чёртову портупею для испытаний. Достаточно иронично для той, кто воспользовалась покупкой, чтобы бороться с настоящей причиной своего участия.              Лезвие ножа обжигало разгорячённую кожу, опасно скользя по области возле груди. Это чувство придавало гриффиндорке уверенности. Она не могла перестать визуализировать, как это самое острие вспорет тело одного из ублюдков, которые решили превратить её жизнь в ад.              Взяв с тумбочки волшебную палочку, Изабель убрала её в задний карман брюк. Рядом с древком лежала написанная заранее записка, которая предназначалась Мэри. Уоррен написала её спонтанно, проклиная себя за очередную слабость, которая не дала гриффиндорке унести с собой секрет в могилу.       

Не ищите меня.

      

      

И постарайтесь бежать из школы как можно скорее.

      По крайней мере, её друзья должны быть готовы к тому, что произойдёт с ними в будущем. Если Волдеморт сможет овладеть кубком, школу захватят. А вместе с ней и всех, кого Изабель знала и любила. Она молилась, чтобы Мэри поняла всё правильно и передала информацию Ремусу и остальным.              Прокравшись к кровати Макдональд, Изабель тихо опустилась на колени, и беззвучно отворила дверцу тумбочки. Она прекрасно знала, что оставлять послание в учебнике бессмысленно. Нащупав в темноте потрепанный экземпляр любимой книги Мэри, Уоррен вложила в одну из первых страниц «Грозового перевала» клочок пергамента.       — Я люблю тебя, — прошептала гриффиндорка, поднявшись к спящей подруге. Мэри причмокивала во сне, трясь о подложенную под щёку ладонь. — Береги себя, — Изабель легко поцеловала Макдональд в лоб, стараясь не нарушить девичью безмятежность.       Схватив ботинки, Уоррен наслала на кровать бытовое заклинание, застилающее одеяло и взбивающее подушку.              Она обувалась на ходу, плавно переходя с крадущихся шагов на бег. У неё оставалось не так много времени, чтобы добраться до Блэка. Изабель сомневалась, что он был готов терпеть её опоздания. Не в этот раз точно.              Гостиная Гриффиндора непривычно пустовала. Здесь не было ни души, и впервые за долгое время это наблюдение ужалило в грудную клетку. Изабель так отчаянно стремилась скрываться от глаз посторонних в последние дни, что теперь сожалела о том, что в памяти останется только безликое помещение, освещенное догоравшими поленьями в груде пепла.              Таким она и запомнит место, которое однажды приютило отрешенную маглорожденную девочку.              Бросив последний взгляд на просторную гостиную, Изабель устремилась прочь. Никаких сожалений. Никакой грусти. Это лишь подкормит очередной шквал сомнений. А их быть не должно.       Ты сможешь вернуться.       Она сделает это. Ради себя. Бабушки. Мэри. Ремуса.       Она сделает ради всех, кто оказался под прицелом Волдеморта.       Изабель в последний раз оглядела помещение прежде, чем почти беззвучно вылезла из прохода, не тревожа спящий портрет. Выпущенный из палочки Люмос озарил лабиринты коридоров, а в безмолвии утопали широкие шаги гриффиндорки.              Уоррен шла нехарактерно быстро для той, кто намеревалась встретиться с человеком, променявшим её свободу на пригретое место подле Тёмного Лорда. Последние несколько часов она проигрывала в голове неизбежный момент и чётко была уверена, что обязательно проронит хотя бы одну слезу. Как знак того, что эмоции все ещё били в ней ключом.              Но их не было. Наверное, Изабель выплакала весь свой запас на плечах у Мэри и Владислава. Именно поэтому теперь в ней было так мелко. Может быть, это и к лучшему. Она не хотела, чтобы Блэк довольствовался результатом своих многомесячных трудов.              Перешагивая через остановившиеся лестницы, Уоррен старалась думать о чём угодно, но только не о слизеринце. Её мозг бесконтрольно тянулся к анализу поведения Блэка. К тому, каким потерянным и отчаянным он предстал перед ней после того, как она простилась с Владиславом.              Никакой жалости.       Чем бы ни была обусловлена перемена в его поведении, Изабель ни за что не станет оправдывать его. Потому что он просто не заслуживал поиска лазеек к обелению его личности. Он — чудовище, пусть и топтался в начале своего пути. Не такое громоздкое, каким выглядел Волдеморт в её глазах. Но это не отменяет того факта, что Блэк был с ним заодно. Разделял его мерзкие фашистские взгляды, называя это скотство помпезным величием чистокровного рода.              Все — они — ублюдки, без каких-либо исключений.              И они заслуживали только одного. Смерти.       Блэк, как и полагалось, ждал её на первом этаже у входа в Большой зал. Замок, естественно, пустовал. Обходы старост окончились ещё несколько часов назад, и даже Филч уже не слонялся по коридорам. К сожалению.              Слизеринец не замечал её. Его глаза были устремлены в пол, а лакированные туфли шаркали по полу, пока он нервно расхаживал возле высокой входной двери. Мужское тело освещалось россыпью мелких огоньков, наколдованных заклинанием. Бледная рука, в полутьме ещё сильнее напоминавшая по оттенку всплывший труп, крепко удерживала волшебную палочку, а во второй был зажат мешок.              Он не выглядел, как победитель. Скорее, был похож на человека, готовившегося к инквизиции. Изабель не хотела копаться в его голове, но… ей было любопытно, что случилось с прошлым Блэком, упивавшимся мыслью о том, что его главный враг совсем скоро окажется поверженным.              Он сам создал себе проблему в лице Изабель, так стремился с ней разобраться, устранив, а теперь вёл себя так, будто был не готов. Неужели передумал? Невероятно прозаично.       Уоррен прочистила горло, стоило ей подобраться к слизеринцу ближе. Тихий звук разбавил тишину, приковав к себе внимание Блэка. Он взглянул на неё украдкой, прежде чем кивнул в сторону Большого зала. Единственное, что порадовало гриффиндорку, так это то, что он наконец-то вёл себя молча. Никаких едких комментариев и глупых насмешек. Бог всё-таки смилостивился над ней.              Она последовала за парнем, сохраняя между ними дистанцию. Отворив массивную дверь, молодые люди вошли друг за другом в Большой зал. Лишённое привычной какофонии из голосов студентов, звона посуды и маячивших образов учащихся, это место выглядело как что-то незнакомое. Лавки пустовали, а столы не ломились от количества приготовленных эльфами яств.              Подходя к месту отправления, Уоррен почувствовала, как в глотке першит. Паника неумолимо хватала её за шею, вонзая в плоть острые когти. Как бы Изабель ни пыталась отделаться от этого чувства весь день, по дороге на первый этаж, теперь оно нагнало девчонку. Бесстыдно и со спины, как и полагалось предателю.              Она терла ладони о штанину брюк, надеясь избавиться от постыдной влажности. Волноваться, значит, перестать верить в себя. Изабель сделала глубокий вдох, отсчитав до десяти. Она не будет бояться. Она примет свою участь, смотря в оба глаза. Выдох — очередной счёт до десяти.              — Все ещё не страшно, Уоррен? — спросил Блэк, как только они поднялись на выступ, на котором располагался профессорский стол.              — Не меньше, чем тебе, — огрызнулась Изабель, бросив на слизеринца злой взгляд.       Кубок красовался на кафедре, стоявшей в стороне от мест, предназначенных для жюри и глав делегаций. Лишённый отборочного блеска, теперь главный символ чемпионата выглядел непримечательно.              Интересно, что задумал Блэк, если был уверен, что пропажу не заметят?..              Близнец.              Блэк вытащил из небольшого мешка, на котором были наложены Чары незримого расширения, идентичный оригинальному кубок. Он ничем не отличался от того, что возвышался над головами молодых людей. Это было умно. Не будь Уоррен на враждующей стороне, она бы обязательно восхитилась такой находчивости.              Взмахом палочки он поднял оригинальный кубок, оставив висеть в воздухе. Затем отлевитировал близнеца, поставив в точно такое же положение. Когда произошла удачная подмена, Блэк призвал к себе предмет, поставив его возле ног молодых людей.       — Как только мы прибудем к Лорду, ты будешь вести себя тихо и слушать его указания, ты поняла меня? — Изабель не реагировала. Когда Блэк склонил голову в ожидании ответа, девушка сдалась. Натужно выдохнув, она коротко кивнула. — Встанешь у меня на пути и пожалеешь, что не сдохла ещё на первом испытании.       Он опустился на колени, не отрывая взгляда от наручных часов. Кубок служил порт-ключом, зачарованным на полночь. У них оставалась всего минута до тех пор, пока вихрь аппарации не унесёт их прочь из школы.              Девичий взор устремляется в его безжизненные глаза, наполненные ядовитой ртутью. Она устало выдыхает, ощущая губами горькую усмешку. Каждое действие слизеринца чувствуется, как призыв принять поражение.              Ухватиться за возможность, протянутую, словно приманка, ожидая, когда гриффиндорка сдастся.       Голос ломается под гнётом чувств, засевших в клетке из ребер, раня полумертвое сердце.       Изабель опускается, прикасаясь дрожащими пальцами к кубку, как к чему-то диковинному. Не отрывая взора от слизеринца, она ждёт, когда засосёт под ложечкой в преддверии перемещения. Но она ничего не чувствует. Совсем. Кроме надобности произнести пророческие слова, которые впоследствии Блэк воплотит в жизнь.              — Если ты встанешь у меня на пути, я убью тебя, — говорит гриффиндорка, почти не размыкая губ. Но она уверена, Блэк слышит каждое проклятое слово. — Не сомневайся в этом. Эта история обречена на трагичный финал.              Минута исходит. Порт-ключ срабатывает, поглощая тела молодых людей воронкой.       И новый виток сюжета закручивается вихрем.