Синдром отмены

      Играющий в пятнашки на гаснущем июльском горизонте солнечный свет задорно просочился сквозь ветви высокого, величественно растущего на заднем дворе кипариса и уронил веселый яркий предзакатный луч на хмурое бледное девичье лицо. Сидящая за большим письменным столом напротив любимой печатной машинки темноволосая девушка с двумя косичками, поморщившись, недовольно прищурилась. Она терпеть не могла эту противную, слепящую, раздражающую резь в глазах. Сегодня солнце светило особенно ярко даже вечером, мешая ей сосредоточиться и закончить написание самой длинной и ответственной главы романа, и молодая брюнетка то и дело отвлекалась, невпопад роняя на старательно печатаемый бумажный лист бесчисленные ошибки и опечатки.       И почему только этот дурацкий дубовый стол стоит так неудобно? Неужели все время нужно вертеться в разные стороны и уворачиваться от глупых солнечных лучей?       Ну что за тупость!       Вырвав из пюпитра очередную испорченную страницу, Уэнсдей запустила ее в мусорное ведро и, еще сильнее надувшись, уставилась на новый, нетронутый косоруким писательством кусок бумаги. Без того дурное в течение нескольких дней настроение было еще больше испорчено, и она никак не могла взять в толк, почему раз за разом все сильнее раздражается из-за таких мелочей, как помарки, неправильно стоящий стол и солнце.       Не иначе как скоро ее станет выводить из себя стук печатающих клавиш или шелест ветра за окном.       Коснувшись тонкими пальцами круглых шляпок клавиатуры, девушка глубоко вдохнула и, сохраняя максимальную концентрацию, вывела на чистом белом листе следующее, продолжающее сюжетную линию предложение:       «Маркус уже давно подозревал, что Талия от него что-то скрывает, а потому тем же вечером решил тайно за ней проследить».       Пробежав глазами выведенную строчку, девушка чуть слышно выругалась про себя, когда вместо слова «скрывает» прочла «скрыаает», а вместо «проследить» – «прследить».       Блин, да как же это достало! Еще одна страница насмарку! Да из этой глупой горы макулатуры уже можно полноценную книгу издать!       В сердцах Уэнсдей Аддамс вырвала из машинки бумажный лист, после чего что есть силы врезала кулаком по нежелающему печатать, как надо, аппарату. Жгучая боль пронзила ребро ладони, когда выломанные из прибора клавиши проткнули кожу, и девушка глухо взвыла от боли. Отпихнув пишущий прибор от себя, она раздраженно вскочила из-за стола. Отдыхающий в кресле с журналом Вещь метнулся на помощь своей хозяйке, однако она грубо оттолкнула его прочь. Неутомимо липнущий помощник, без которого и так тошно. Необъяснимая злость, негодование и обида охватили девочку подобно гриппозной лихорадке и, в панике обнаруживая, как абсолютно все вокруг буквально назло начинает оборачиваться против нее, Уэнсдей в ужасе понимала, что опять и снова, в стомиллионный раз никоим образом не может этому противостоять. Гигантский, жестокий, глухой и слепой к ее слезам и негасимой внутренней боли мир угрожающе надвигался и сжимал вокруг одинокой, потерянной, глубоко травмированной и запертой внутри самой себя девушки свои высокие, злые, неприступные стены. Казалось бы, уже целый месяц за пределами одиночной мягкой палаты психбольницы, но вместо долгожданного облегчения, выздоровления и свободы ее преследовали все новые и новые приступы дичайшей непередаваемой экзистенциональной тревоги, подавленности, обреченности, бесконечного чувства страха и, конечно, вины.       Вины за то, что она – ходячая беда, проблема и заноза в одном месте – парадоксально живет, а самые близкие и родные ей люди – больше нет.       И самым ужасным во всем этом было то, что это состояние ровным счетом нигде и никогда не оставляло ее в покое.       С большим трудом продолжая совершать регулярные вдохи и выдохи, Уэнсдей покачнулась и едва устояла на ногах.       Стены сужались.       На подозрительный шум в гостиной из соседнего кабинета выглянула директриса академии Невермор Лариса Уимс. С тех пор, как она окончательно забрала Уэнсдей Аддамс из окружной психиатрической лечебницы «Арлингтон Хилл» к себе, прошел почти месяц, и женщина сразу же сделала все возможное, чтобы перевести бóльшую часть своих рабочих вопросов в режим дистанционного решения. Назначив себе постоянного очного заместителя в академии, она стала работать на дому, чтобы ни на минуту не оставлять девушку без своего внимания, помощи и поддержки. В первые дни реабилитации в новой, чужой для нее обстановке, под неотрывным слежением проницательных зорких глаз и в объятиях чутких рук, ежесекундно укрывающих и защищающих от всего, что приносило малейший дискомфорт, забота и уход требовались Уэнсдей практически постоянно, но со временем девушка освоилась и почти в полной мере вернулась к самостоятельному ритму жизни. Несмотря на это, женщина все равно старалась не оставлять ее в помещении одну дольше, чем на десять минут, а по вечерам, когда юная Аддамс привычным образом садилась за написание своей книги, мисс Уимс предусмотрительно уходила в соседний кабинет, прекрасно зная о том, что девочка любит работать в полной тишине, покое и одиночестве.       Неожиданный удар, раздавшийся в гостиной, привлек ее обостренное внимание, и мисс Уимс решила на всякий случай уточнить, все ли в порядке.       – Уэнсдей... все нормально?       – Да, – злобно буркнула брюнетка, обнаруживая, как жгучая ненависть ядовитой черной змеей просачивается и отравляет прежде наполненное лишь любовью, признательностью и теплом к стоящей в дверях гостиной женщине сердце.       А вот и самая главная желающая только добра. Куда же без нее. До беспредела внимательная, заботливая, великодушная, терпеливая. И всегда, абсолютно всегда с этой лживой притворной улыбкой, наивно шепчущей о своей преданности и обещающей, что «все будет хорошо». Пустые, тупо заученные из зомбоящика звуки без единой доли правды, которым Уэнсдей больше не верила ни единой фиброй своей давно застывшей во льдах одиночества, отреченности и заброшенности души.       В голове, как над глубоким предзимним озером, сгустился холодный туман, и девушка окончательно убедилась в том, что окружающая ее реальность молниеносно утрачивает свои привычные дружелюбные очертания и формы, на глазах образуя опасные, острые, зловещие, полные непринятия, непонимания и неприязни углы, грозящие проткнуть ее насквозь и превратить в ходячий труп еще больше.       Как если бы текущей внутренней мертвенности было недостаточно.       Сердцебиение ускорилось до экстремального галопа, шум крови в ушах глушил все прочие звуки, слизистая рта пересохла, будто засыпанная едким песком, и она ясно осознала, что отныне должна быть бдительна как никогда.       Взгляд директрисы упал на тонкую темно-красную струйку, стекающую по сжатой в кулак ладони.       – У тебя... кровь на руке. Позволь... я посмотрю?       – Не стоит. Это ерунда.       – Милая, твой порез следует обработать...       – Я сказала, не надо!       Задетая ее резким нетерпеливым тоном высокая представительная светловолосая женщина застыла на месте, с горечью сознавая, что в ближайшие минуты вряд ли сможет чем-либо по-настоящему помочь девушке. Одного-единственного взгляда на ее бледное, характерно перекошенное лицо было достаточно, чтобы Лариса тут же поняла, что происходит.       Снова.       – Уэнсдей, в моей спальне глухие шторы, и свет солнца туда не проникает. Может, будет лучше, если мы перенесем твою машинку туда и ты спокойно там поработаешь?       Выражение лица Аддамс с апатично-раздраженного сменилось на маниакально-угрожающее, в глубине глаз блеснул недобрый огонек. Сейчас щедрая, благородная, как мать Тереза, директриса Уимс вновь начнет для нее свой специальный, именной, показушный, псевдоблаготворительный концерт с целью убедить несчастную осиротевшую шестнадцатилетнюю психичку, что мир вокруг вовсе не черный, а белый, живущие в нем люди – носители истинных лиц, а не масок, а с неба падает не ледяной колкий град, а звезды.       И ведь правда до сих пор думает, что она, проницательная и всевидящая Уэнсдей Аддамс, не догадывается ни о чем и верит каждому ее слову.       Наивная блондинка.       – А может, уже хватит крутиться со мной, как с маленьким ребенком, директриса Уимс? – с нескрываемым недовольством спросила она. – Утешать, потворствовать, играться? Вам самой еще не надоело?       – Нет, Уэнсдей, – просто ответила женщина, примирительно вытянув вперед руки и незаметно становясь к девушке чуть ближе. – Я никогда не относилась к тебе, как к ребенку, и никогда не буду этого делать. Ты гораздо старше, сознательнее и умнее всех остальных учеников в Неверморе...       – Ну да, конечно. Особенно после целого года принудительного заключения в психушке. После всего, что там со мной делали.       – Никто в академии не смеет это обсуждать, – тихо и твердо заверила ее мисс Уимс. – Я запретила кому-либо даже косвенно касаться этой темы. Как и в целом того, что с тобой случилось.       – Это вы себя саму так глупо решили в этом убедить? – съязвила Аддамс и насмешливо фыркнула. – Насчет меня. И насчет того, что никто это не обсуждает? Вы серьезно?       Лариса сглотнула, сознавая экстренную необходимость через невозможное сохранять спокойствие и правильно подбирать в столь опасный, критический, напряженный момент слова и постаралась как можно мягче и естественнее поддерживать этот непростой, буквально с первой секунды вышедший за рамки нормального разговор. Стоя посреди гостиной, мрачная темноволосая девушка с косичками враждебно уставилась на любящую ее до глубины души, преданную до потери пульса и живущую лишь ради нее одной директрису, готовая противостоять и обороняться от нее всеми возможными способами, и женщина с грустью понимала, что ближе она ее уже не подпустит. С большим трудом заставив себя расслабиться, мисс Уимс совершила медленный вдох и поклялась себе любой ценой не терять самообладание, невзирая ни на какие эксцессы, что могут последовать дальше.       Ради Уэнсдей и ради себя.       – Нет, Уэнсдей. Как директор академии Невермор я в курсе всего, что происходит в ее стенах. Никто в школе не знает, что ты живешь у меня. И я обещаю, что никто не узнает.       – Я вам не верю, – с дрожью в голосе промолвила девушка. Пухлые губы исказились в пренебрежительной гримасе, большие блестящие глаза искрились гневом и злобой, пальцы рук подергивались в нервозных конвульсиях. – Вы все время только и делаете, что говорите, как все хорошо, но только я почему-то этого не вижу и не чувствую. Вокруг... столько холода и мрака, что скоро я перестану различать саму себя и просто утону в них. Это, по-вашему, и есть то самое «хорошо»?       Сделав еще один шаг, мисс Уимс беззащитно остановилась. Любое дальнейшее движение могло быть опасно. Не теряя прямого честного зрительного контакта с теряющей рассудок и самоконтроль девушкой, она как можно вкрадчивее и спокойнее сказала:       – Уэнсдей, послушай меня, пожалуйста. Вокруг нас действительно немало не самых хороших новостей, людей и событий... но ты никогда не останешься с ними один-на-один и не утонешь в них... потому что я не позволю. То, что прямо сейчас происходит с тобой, – кратковременное явление... так называемый синдром отмены. Это своего рода побочный эффект организма, его ответ на прекращение усиленного медикаментозного лечения. Когда ранее болеющий человек перестает принимать лекарства, которые он принимал давно и к которым привык, его организм проявляет на это определенную реакцию, которая может выражаться не в самых приятных ощущениях...       Ну конечно. Очередная докторская чушь ради одной только цели – сбить ее с толку и убедить в том, что она здорова.       Все как обычно.       – Я не верю вам, – холодно и категорично повторила Аддамс. – У вас всегда и на все есть ответ, директриса Уимс, но только это все иллюзия. Иллюзия здоровья, иллюзия благополучия, иллюзия света и добра. Вы живете в этой иллюзии сами и хотите, чтобы в ней жила я.       – Нет, Уэнсдей. Если бы это была иллюзия, тебя бы ни за что не выписали из Арлингтона и не позволили остаться со мной...       – Я вам не верю!!!       В сердцах схватив стоящую на тумбочке возле дивана лампу, Уэнсдей рывком выдернула шнур прямо из розетки и что есть силы швырнула ее в сторону директрисы Уимс. Резко нырнув в сторону, женщине чудом удалось увернуться, и спустя секунду жуткий грохот со звоном стекла сотряс застывший, звенящий безумием и психопатической одержимостью воздух.       – Уэнсдей, детка... все нормально... пожалуйста, иди ко мне...       Готовясь совершить еще один, более прицельный и точный бросок, разъяренная брюнетка лихорадочно искала глазами следующий увесистый летательный предмет, чтобы поразить живую мишень наверняка, но мисс Уимс настигла ее и обхватила обеими руками раньше, чем она успела дотянуться до хрустальной вазы.       – Нет!!!       – Тшш, Уэнсдей, тшшш... Иди сюда, моя хорошая...       – Отпусти немедленно!       Резкий защитный рывок назад покачнул девушку, а вместе с ней и схватившую ее со спины мисс Уимс. Ожидаемо и чрезвычайно активно Уэнсдей принялась отбиваться от пытающейся утихомирить ее директрисы, однако в разы превосходящая ее по росту и силе женщина сжала девушку в объятиях, как котенка, и крепко прижала к своей груди.       – Пусти меня!!!       Тонкие девичьи руки оказались на удивление сильными и в порыве ярости больно ударили Ларису по лицу. Пара острых, как бритва, ногтей грубо полоснула по лбу, пронзая мягкие ткани, и мисс Уимс тотчас ощутила острую щиплющую резь и что-то теплое прямо над левой бровью.       Глава Невермора стойко стиснула зубы, превозмогая боль, и вместо того, чтобы ослабить хватку, наоборот, лишь еще больше ее усилила.       – Убери свои поганые лапы! И дай мне свалить отсюда!!!       – Нет, Уэнсдей... нет. Я никуда тебя не отпущу... никогда...       – Убери... от меня... чертовы лапы, я сказала!!! Ты меня не остановишь!..       Полные буйной агрессии попытки вырваться из стальных объятий не ослабевали аналогично, но мисс Уимс, скрепив железным замком расшатанное терпение и волю, продолжала удерживать бушующую, как тасманийский дьявол, Аддамс возле себя. Предусмотрительно оставленный ей доктором Коннорсом на крайний случай набор шприцев с тремястами миллиграммами Клозапина в каждом был надежно спрятан в аптечке в ванной комнате, но Лариса с тяжелым сердцем понимала, что ей меньше всего хочется делать девочке болезненный и жесткий укол, после которого она на целых четыре часа превратится в неподвижный, заторможенный, невменяемый, равнодушный ко всему вокруг овощ.       И таким образом вообще никогда не отвыкнет от этого препарата.       – Ты оглохла, блин?! Черт!.. Да пусти!       – Не могу, солнышко... Прости меня...       – ИДИ... К ЧЕРТУ... УИМС!!!       – Хорошо, Уэнсдей, но сначала мы с тобой успокоимся и приляжем. Идет?       – Нет! Отвали от меня, Уимс, мать твою! Задолбала! Сука! Ненавижу тебя!!! Ненавижу вас всех!!! Они все мертвы, все!!! А я до сих пор жива! Ты ни хера не понимаешь, каково мне, а только прикидываешься моим другом! Думаешь, я не вижу ничего, да?!.. Думаешь, я совсем свихнулась?! Ты всегда мне врешь! Вы все врете! Постоянно!!! Отцепись от меня и вали на хрен!..       Ну все.       До боли сжав невысокое, хрупкое, бьющееся в безотчетной психопатической истерике и громких рыданиях тело и полностью блокируя ему возможность двигаться, женщина уткнулась носом в висок дрожащей и плачущей в приступе бессильной злобы брюнетки и как можно ласковее прошептала ей:       – Ну все, моя девочка, все... Тшшш... Все хорошо, Уэнсдей. Все хорошо... Это просто приступ, малыш, он скоро пройдет... Я знаю, ты сильная. Ты – сильная. И ты справишься...       Полные иррациональной ярости и возмущения крики были заглушены зажавшей бранный рот ладонью и, шумно вдыхая и выдыхая теплый комнатный воздух, одержимая слепым удушающим безумием Уэнсдей Аддамс в отчаянии пыталась разыскать и догнать подло ускользнувшие от нее куда-то в небытие остатки трезвомыслия, спокойствия и адекватности. Помраченное, будто залитое черной краской, трещащее под натиском напирающих со всех сторон стен безжалостного внешнего мира сознание грозило вот-вот предать ее вслед за ними, и тонущая в поработившей ее, ложно искаженной реальности девушка снова и снова стремилась оставаться бодрствующей хотя бы в таком жалком состоянии. Обессиленная от собственных криков и диких, почти животных попыток вырваться из цепких, сжимающих, будто тиски, объятий высокой статной директрисы, она наконец замолкла и безвольно обмякла в ее руках.       – Все, моя родная... все. Видишь, это не так страшно...       Несмотря на прошедший отнюдь не мимо их дома ураган, мисс Уимс продолжала крепко удерживать вздрагивающую худощавую темноволосую девушку в неумолимой стальной хватке до тех пор, пока та не расслабилась и не затихла рядом с ней окончательно. Бушующее в свирепом шторме сплошного негатива, истерики и психоза сознание вернулось в условия нормального здорового штиля спустя еще какое-то время, но ради его наступления директриса академии Невермор была готова ждать хоть до Второго Пришествия.       Ведь она с самого начала знала, на что шла.       Мягко подхватив вялую ослабшую Аддамс на руки, она перенесла девушку в ее комнату и бережно уложила в постель. Теплое одеяло до подбородка укрыло трясущееся в нервно-психических судорогах тело. Перехватывая взволнованный, полный тревоги, страха и отрешенного непонимания взгляд, Лариса коснулась рукой белого, как мел, лица и нежно, успокаивающе его погладила:       – Все хорошо, Уэнсдей, все хорошо, – с улыбкой прошептала она. – Я здесь, я с тобой и никуда от тебя не денусь. Не волнуйся, пожалуйста, тебе ничего не угрожает. Отдыхай, сколько понадобится. Если сможешь поспать, будет чудесно.       Девочка рассеянно кивнула, инертно смыкая отяжелевшие, слипающиеся от слабости и потрясения веки, и Лариса наконец позволила себе осторожно выдохнуть.       Впервые за все время лечения они обошлись без помощи нейролептика.       Опасно, рискованно, тяжело, с небольшой кровью, ссорой и криками, но все же получилось. Отучение девочки от антипсихотических средств, вызвавших за долгий период употребления в больнице серьезную лекарственную зависимость, не могло происходить без жертв, Лариса это понимала, но ради ее выздоровления и естественной, самостоятельной борьбы с приступами беспричинной злости и истерии, становящимися, к счастью, все более редкими, женщина была готова пострадать еще не один десяток раз.       Как и пожертвовать еще сотней разбитых вдребезги ламп и ваз.       Радуясь успешному подавлению агрессивной атаки, мисс Уимс присела на корточки возле кровати девушки и мягко убрала с лица Уэнсдей Аддамс спутанную темную челку. Она решила, что завтра нужно будет немного ее подкоротить, чтобы не мешала. Кончиками пальцев продолжая поглаживать рассеченную кривым шрамом щеку девушки, женщина безмолвно сидела около ее постели и любовалась чертами самого красивого и дорогого в мире лица до тех пор, пока не расслышала заветное посапывание.       Уснула.       Дай Бог, чтобы сон действительно помог ей успокоиться и почувствовать себя лучше. Случившийся с Уэнсдей приступ был очень похож на рецидив основного ее заболевания, но Лариса знала, что он лишь напоминает психическое расстройство. Возвращение прежней симптоматики было одним из главных клинических проявлений синдрома отмены, в том числе после длительного приема Клозапина, о котором она досконально изучила все еще во время нахождения девочки в больнице, а потому была уверена в отсутствии необходимости приема нейролептика.       Факт быстрого подавления негативных признаков это подтверждал.       Стараясь не думать о последних прозвучавших в ее адрес словах и их вероятной правдивости, женщина наклонилась и уронила робкий, едва весомый поцелуй на сухую горячую девичью скулу. Без того тяжело бьющееся о грудную клетку сердце пропустило грубый болезненный удар, кипящая по венам кровь будто молотом врезала по пульсирующим жаром вискам, и Лариса судорожно схватилась за изголовье кровати, чтобы не оставить поцелуй уже на ее губах. За все время нахождения Уэнсдей Аддамс у нее дома директриса ни разу не позволила себе в полной мере проявить давно испытываемые к ней чувства, прекрасно сознавая их неприличие и неуместность, но каждый раз, видя обостренную горечь, бессилие и уязвимость находящейся под ее опекой девушки, сдерживать рвущееся наружу влечение становилось просто невыносимым.       Женщина глубоко вдохнула и силой подавила снедающие разум и тело мысли. Медленно скользнув пальцами под одеяло, она нащупала руку Уэнсдей, поврежденную от удара о пишущую машинку, и как можно незаметнее вытащила ее. Две неглубоких ссадины на ребре ладони уже перестали кровоточить, но Лариса все равно решила их продезинфицировать. Физические раны девочки, равно как и душевные, вызывали нестерпимые для женского сердца боль и сожаление. Отлучившись за аптечкой, она обработала пробитые клавишами ранки перекисью водорода, к счастью, не щиплющей кожу, и осторожно наклеила поверх них защитный пластырь.       Неотрывно глядя на спящую девушку, она просидела возле нее еще некоторое время, после чего, убедившись, что та не замерзла, тихонько выскользнула из спальни. Поврежденный лоб все еще саднило, и женщина, осмотрев в зеркале масштабы собственного поражения, смыла запекшуюся кровь водой и обычным пластырем купировала поле боя.       Уже завтра можно будет отклеить и забыть.       Заварив чай, она вернулась в гостиную и тщательно убрала осколки разбитой лампы. Как славно, что в гараже есть еще одна. Невольно прокручивая в голове сцену с летящим в воздухе световым прибором, Лариса в который раз порадовалась, что успела вовремя схватить девушку и предотвратить нанесение ею самой себе физических травм. Уму непостижимо, что еще она могла попытаться сделать в такой кондиции.       Как все-таки хорошо, что она перешла на дистанционный режим работы и перевела на домашнее обучение саму Уэнсдей. Возвращать девочку в школу было пока еще рановато, но женщина очень надеялась, что новый учебный год она начнет уже в академии. Возможно, привычная обстановка, нормированный режим и знакомые лица помогут ей окончательно вернуться к прежней жизни и забыть психопатические приступы, как страшный сон.       Закончив с уборкой, мисс Уимс приблизилась к многострадальной печатной машинке Уэнсдей. Сломана, но вроде бы не критично. Три клавиши были вогнуты внутрь, еще две полностью выломаны, и женщина, подобрав с пола круглые шляпки с указателями «Т» и «J», приладила их на глаз к пустующим на клавиатуре местам. Вещь тут же засуетился рядом на столе, всеми пальцами показывая, что затея женщины тронуть столь ценный, почти сакральный предмет была явно не лучшей. Лариса улыбнулась. Долгое время проживающей одной, поначалу ей пришлось привыкать к возвращенной из гостей от Энид и теперь активно бегающей по всему ее дому мужской руке. Маленький преданный помощник чрезвычайно переживал за самочувствие находящейся после трагедии в больнице хозяйки, и мисс Уимс была невероятно рада, что по возвращении оттуда рядом с Уэнсдей остался хотя бы один член семьи.       Бросив на него полный решимости взгляд, директриса достала из-под стола небольшой ящик с инструментами. Вещь в изумлении отпрянул.       – Что?       Пятипалый друг быстрыми беспокойными жестами напомнил блондинке о недопустимости вмешательства в без того пострадавшую машинку.       – Да, я все понимаю, но мы должны попытаться это починить. Как, по-твоему, Уэнсдей будет теперь печатать? Я не уверена, что мы найдем в Джерико мастера по ремонту этих штук. Достань мне узкие плоскогубцы, пожалуйста.       Вооружившись базовым ремонтным инвентарем, они с Вещью взялись за работу. Выпрямить согнутые клавиши особого труда не составило, а вот с двумя выломанными пришлось повозиться. Узкие металлические ножки, входящие в печатную плату, были отломаны, а потому пришлось заново мастерить их из толстых скрепок и пытаться как можно прочнее и надежнее соединить с остатками длинных печатных рычагов. Лариса не была уверена, что их скромные реконструкционные результаты будут функционировать должным образом, но считала себя обязанной попытаться восстановить работу вышедших из строя клавиш хотя бы на время.       Выждав нужное количество времени до полного высыхания клея, она аккуратно проверила получившиеся крепления и, вставив в пюпитр чистый бумажный лист, подвела передвижной ограничитель и щелкнула обновленной кнопкой. На бумаге высветилась четкая черная буква «Т». За ней еще одна такая же и еще. Вторая реанимированная железная клавиша – и следом за «Т» успешно отпечаталась «J».       Да, ремонт, конечно, не на века, но печатать можно. Во всяком случае, текущая глава романа будет точно закончена. А если повезет, то вслед за ней и еще несколько.       Довольно улыбнувшись, мисс Уимс убрала инструменты обратно в ящик и пожала пальцы Вещи.       – Будем надеяться, не заметит, – снисходительно заключила она и вдруг обратила внимание на забитую почти до отказа смятыми листами корзину на полу.       Достав одну из верхних бумажек, Лариса сосредоточенно пробежала ее глазами. Прекрасное сюжетное содержание, но довольно много глупых ошибок. Видимо, сильно спешила, пока печатала. Второй скомканный экспромт показал тот же самый текст и схожие ошибки, и женщина наконец поняла, чтó сегодня не клеилось в творчестве Уэнсдей Аддамс.       Поместив в машинку чистый бумажный лист, она расправила незадавшуюся страницу романа и аккуратно, без ошибок перепечатала с нее упорно отказывающийся идеально набираться в течение всего вечера самой девушкой текст. В этом удивительном печатном приборе XIX века и в самом деле была заключена какая-то магия, которой не было ни у одного современного электронного гаджета. Пишущая машинка, в отличие от компьютера и планшета с массой всевозможных функций и назначений, обладала только одной – печатной – и, вероятно, именно поэтому так идеально подходила для работы не желающей отвлекаться на посторонние опции и становиться заложницей современных технологий Уэнсдей. Каждый раз, наблюдая за ее кропотливыми литературными стараниями и неиссякаемым интересом к сочинительству, Лариса не переставала восхищаться талантом и способностями этой девушки, как и радоваться тому, что данное занятие не утратило для нее своей актуальности даже после случившейся с ее семьей трагедии и ее почти годового пребывания в окружной психиатрической больнице «Арлингтон Хилл».       Потратив десять минут времени, мисс Уимс завершила незадачливый фрагмент текста простой, но весьма интригующей фразой: «Маркус уже давно подозревал, что Талия от него что-то скрывает, а потому тем же вечером решил тайно за ней проследить».       Надо же, как интересно. Действительно любопытно, что же такого узнает Маркус о Талии и как будет развиваться история этих героев дальше?       Лариса решила, что чуть позже обязательно попросит Уэнсдей ей рассказать.       Отодвинув рычажок с правой на левую сторону, она перенесла валик с бумагой на новую строку и оставила машинку ожидать продолжения истории уже от своей владелицы.       Перебравшись в любимое кожаное кресло, директриса Уимс собиралась было проверить уведомления и почту на мобильном, как вдруг заслышала в коридоре знакомые легкие шаги. Они с Вещью настороженно замерли и почти одновременно повернулись в сторону двери. В проеме показалась невысокая худощавая фигура, босыми ногами ступающая по темному ламинату.       Какое счастье, что хоть немного поспала.       – Привет, Уэнсдей, – подведенные красной помадой губы тронула приветливая улыбка, и девушка стыдливо покосилась на свежий бактерицидный лейкопластырь на лбу у мисс Уимс.       Заметив стоящую на краю стола пишущую машинку с целой клавиатурой и наполовину заполненным бумажным листом, она в недоумении перевела взгляд на застывших в кресле в полумраке гостиной Ларису и Вещь.       – Уэнсдей, мы... пытались ее починить. Все клавиши работают, так что, надеемся, проблем с продолжением книги не будет. Да, Вещь?       Маленький учтивый помощник согласно поднял большой палец вверх и жестами показал, что женщина допечатала фрагмент, который не получался сегодня у девочки.       – Спасибо... большое, – только и смогла вымолвить девушка.       Еще раз улыбнувшись, женщина внимательно оглядела стоящую в проходе брюнетку. Несмотря на заспанный и еще немного сонный вид, выглядела она значительно свежее и лучше.       А главное – адекватнее.       – Как твое самочувствие?       Переминаясь с ноги на ногу, Уэнсдей потупила взгляд и едва слышно пробормотала:       – Не очень.       – Что-то болит? Голова кружится? Тошнота?       – Нет... ничего не болит, не тошнит, просто...       Не в силах вынести глубокий неравнодушный взгляд, пристально скользящий по ее бледному сокрушенному лицу и ни на толику не изменившийся даже после устроенного ею дебоша, Уэнсдей ощутила, как голосовые связки сжимаются в жестоком болезненном спазме, а к глазам подкатывают ненавистные щиплющие слезы. Она знала, что говорить будет тяжело и очень надеялась, что хотя бы сдержит себя от бессмысленных жалких рыданий на глазах этой серьезной, взрослой, всепонимающей и всепрощающей женщины.       При мысли о том, сколько ей уже довелось из-за нее вынести и через что ради нее пройти, начиная с самых первых посещений больницы, без того тяжелая, саднящая, проткнутая иглами вины и досады грудь просто взрывалась от неимоверного стыда, горечи, позора и сожаления.       Младшая и теперь единственная носительница фамилии Аддамс отрезвляюще потерла лицо ладонями и чуть слышно промолвила:       – Мисс Уимс, мне... очень плохо от самой себя... от своего поведения. От того, что я причиняю вам боль, говорю столько грубостей и вообще... Я хотела сказать... то есть... чтобы попросить прощения. Я никогда и ни перед кем этого не делаю, но... – горло предательски сдавило, но она, сглотнув слезный комок, заставила себя продолжить: - Я ужасно повела себя сегодня с вами. Простите за то, что ударила вас, оскорбила и чуть не убила лампой. Вообще... простите меня за все... за то, что я такая... за то, что так себя веду... за то, что слишком слаба, чтобы измениться... за то, что даже в тысячной доле не могу отплатить вам за все, что вы для меня делаете. И еще я хотела сказать, что пойму... если вы решите отправить меня домой... в Арлингтон. Я знаю, что со мной очень трудно, и вы не обязаны это терпеть... ни единого дня. Это происходит не в первый раз... и, конечно, не в последний. Я не могу себя контролировать, как бы ни старалась, мисс Уимс... я нестабильна и не приношу вам ничего, кроме проблем. Поэтому я пришла сказать, что будет лучше, если завтра утром я вернусь в...       – Уэнсдей. Подойди ко мне, будь добра.       Замешкавшись в дверном проеме, брюнетка замолкла и в нерешительности застыла на месте, но, заметив вытянутую к ней руку, не посмела ослушаться озвученного приглашения. Только не после того, что она наговорила и сделала. Безропотно готовая к любому повороту событий, медленно и обреченно она приблизилась к сидящей на своем кресле женщине.       Коснувшись девушки, мисс Уимс мягко притянула ее и усадила к себе колени. В ладонь Уэнсдей опустилась чашка с еще теплым ароматным зеленым чаем.       – Несладкий. Как ты любишь.       Она благодарно кивнула, потрясенная внезапным, менее всего ожидаемым в данный момент сближением, и через мгновение ощутила, как любимые женственные руки обвились вокруг ее талии и крепко, ободряюще прижали к себе.       – Я уже много раз это говорила, скажу снова и буду говорить еще столько, сколько потребуется. Поэтому выслушай, пожалуйста, меня внимательно, – женские губы машинально дотронулись до бледной щеки Аддамс, но тут же отстранились, будто в страхе, что позволили себе слишком много и не приемлющая телесных контактов девушка не одобрит такого жеста. Однако Уэнсдей покорно застыла в объятиях директрисы и сидела у нее на коленях очень тихо, не шевелясь. – В том, что с тобой происходит, никогда не было, нет и не может быть твоей вины. Как и в том, что случилось с твоей семьей. Волей судьбы ты выжила в той страшной аварии и теперь должна жить не только ради себя, но и ради своих родных. Твои родители и брат очень любили тебя и меньше всего им бы хотелось, чтобы тот жуткий несправедливый случай разрушил еще и твою жизнь, которая даже не успела толком начаться. К большому сожалению, мир устроен так, что не мы решаем и не мы выбираем, сколько отмерено нам и нашим близким. Горе... оно не спрашивает разрешения и просто приходит в самый неподходящий для нас момент. Мы не можем вернуть тех, кого больше нет рядом, но в наших силах сохранить память о них как можно дольше – вот здесь, – длинный наманикюренный палец мягко коснулся грудной клетки девушки в области сердца. – Ты всегда будешь наследницей семьи Аддамс, всегда будешь той особенной, удивительной, неповторимой Уэнсдей, которой они гордились при жизни и которой гордились бы впредь и сейчас. Ты всегда будешь той, кем буду гордиться я. Ближе и дороже тебя у меня никого нет, и, что бы ни случилось, сколько бы раз ты ни грубила, ни кричала и ни била лампы, я не дам тебе впасть в отчаяние и усомниться в собственной значимости. Никогда, Уэнсдей. Вопреки всему ты всегда будешь мне нужна... бесконечно и незаменимо нужна. Слышишь меня?       Мисс Уимс сделала паузу, прижимая хрупкое вздрагивающее тело к себе и терпеливо дожидаясь, пока девушка переварит и примет услышанное. Горячие девичьи слезы обильно текли по ее шее и груди, пропитывая воротник домашней рубашки, но женщина не двигалась как можно дольше, позволяя ей выплакать скопившиеся внутри и мучающие изо дня в день неутешное горе, отчаяние, боль и тоску. Она прекрасно знала, что эти слезы были регулярными, но замкнутая, сдержанная, стойкая, как кремень, даже после выписки из больницы Уэнсдей Аддамс тщательно скрывала их от нее, поэтому тем важнее было для женщины побыть рядом и поддержать ее, насколько возможно, при каждом удобном случае.       – Ни о каком твоем возвращении в Арлингтон Хилл не может идти речи. Ты больше не больна, все серьезные диагнозы с тебя сняты, а твои приступы – остаточны и временны, Уэнсдей. Ты успешно перешла на курс более легких препаратов. Помнишь, что сказал доктор Коннорс? Сильные лекарства можно принимать только в случае крайней необходимости. Сегодня был... достаточно тяжелый приступ. Но ты справилась. И справишься дальше. Понемногу, постепенно, но будет легче...       – Нет, мисс Уимс, не будет... никогда не будет. Я не справлюсь с этими приступами без вас – я просто не выживу... я даже не смогу начать новый день... я не хочу...       Две ухоженных ласковых ладони обхватили залитое слезами лицо и, бережно развернув его, заставили почти вплотную посмотреть на женщину. Кончики длинных иссиня-черных ресниц нервно дрожали, но их обладательница так и не нашла в себе сил поднять глаза и встретиться с внимательным, чутким, полным любви и понимания, заглядывающим, как ей всегда казалось, в самую душу взглядом.       – Тебе не придется оставаться и справляться с ними одной, Уэнсдей. Не допускай, пожалуйста, таких мыслей. Я знала, чтó меня ждет, еще в самый первый визит к тебе в больницу... и была готова на все, лишь бы вытащить тебя оттуда. Да, просто никогда не было и не будет, но мне это и не нужно. Все, что мне нужно, – это ты. Поэтому я хочу быть рядом и обещаю, что мы непременно справимся... вместе... пока однажды от этих приступов не останутся лишь воспоминания.       Женщина помолчала, нежно поглаживая кончиками больших пальцев скулы девушки и стирая с них соленые влажные дорожки, после чего одними губами спросила:       – Ты согласна, моя хорошая?       Потерянная в словах и чувствах Уэнсдей Аддамс слабо кивнула, пряча заплаканное лицо в изгибе любимой женственной шеи. Обе ее руки до боли обвились вокруг нее так, что на какое-то время Ларисе стало трудно дышать. Она расслабилась, позволяя девушке проявить желаемые эмоции и ни на секунду не прекращая успокаивающе поглаживать в знак солидарности и поддержки ее вздрагивающую хрупкую спину.       Растворяясь в нежнейших согревающих женских объятиях, ежеминутно раскрытых лишь для нее одной, окутывающих так необходимым сейчас спокойствием, безопасностью, умиротворением и счастьем, Уэнсдей с несказанным облегчением ощущала, как пугающие, железобетонные, выстроенные вплотную вокруг нее стены начинают расступаться и исчезать вдали, высвобождая беспокойный, скованный безрассудными страхами, переживаниями и тревогами разум и возвращая ему долгожданный покой, тепло, радость и свет. Девушка не понимала, за что ей, больной и с рождения проблемной, ниспослан такой защитник и Ангел-хранитель, но понимала, что, сколь бы тяжелыми ни были ее приступы, она согласна вытерпеть их еще сто тысяч, лишь бы хоть изредка иметь возможность так же, как сейчас, сидеть на коленях у этой исключительной, неповторимой, безвозмездно делающей ради нее так много женщины, вдыхать аромат ее кожи и чувствовать эти ухоженные, скользящие по ее телу руки, за которые она была готова отдать все…       – А твой дом – здесь, Уэнсдей. И будет им всегда до тех пор, пока ты сама не решишь это изменить... если не решишь.       Широкая искренняя улыбка озарила благородное лицо женщины, и она нежно уткнулась кончиком носа в ямочку на подбородке девушки. Охваченная резким противоестественным жаром Уэнсдей шумно выдохнула, едва сдержавшись, чтобы не уронить голову ниже и не столкнуться своими губами с губами директрисы... хотя бы на миг. Сглотнув, она постаралась прогнать овладевшее ею наваждение, но обреченно сознавала, что с каждой новой секундой оно немыслимым образом захватывает и порабощает ее все сильнее. Без того мутная, гудящая любовью и тягой ко взрослой красивой женщине голова поплыла, как в густом предрассветном тумане, и девочка безвольно обмякла в крепко сжимающих ее руках. Было до бесконечности важно и приятно принадлежать им... здесь, в это самое мгновение, которое ей так хотелось поставить на паузу навечно. Исходящие от тела директрисы Уимс невыразимое участие, неравнодушие и тепло сводили с ума, пробуждая и раскрывая в недрах скованного одиночеством, трауром и психическим недугом тела неведомые ранее потребности и желания. Каждая крохотная, болезненная, стонущая в нужде клеточка тела превратилась в ощущение деликатно скользящих по поверхности ее плотной черной футболки пальцев, и впервые за все время Уэнсдей Аддамс в слепом неконтролируемом отчаянии захотелось увидеть и в полной мере почувствовать эти пальцы на своей полностью обнаженной коже...       – Господи... просто скажите... зачем... зачем вы терпите меня, мисс Уимс? – неспособная более четко говорить невнятно промолвила девушка. – Ради чего? Вы – чудесная женщина, невероятной души человек, директор такой большой академии... Вы заслуживаете самую лучшую и полноценную семью, а не...       Узкая женственная ладонь быстро накрыла ее рот, обрывая запинающуюся, судорожную, полную самообвинения и недоумения речь, и плывущая в томном полузабытье Уэнсдей не сдержала в себе порыв оставить на этих восхитительных, благоухающих чистотой и дорогим кремом пальцах робкий поцелуй.       – Уэнсдей, я люблю тебя и хочу быть только с тобой. Просыпаться каждое утро, видеть твое лицо и понимать, что моя девочка здорова. Я не знаю, много это или мало, но точно знаю, что ты – самое дорогое, что у меня есть, и мне не нужна другая семья, кроме тебя. Прошу, никогда в этом не сомневайся. Близкие люди не бросают друг друга, несмотря ни на что, и, сколько бы ни было трудностей впереди... я пройду их все до единой вместе с тобой.       Разворачиваясь наконец к Ларисе лицом, девушка всхлипнула и в неверии уставилась в огромные, чистейшие, бездонные, похожие на два океана глаза, в которых она раз за разом безвозвратно тонула, растворялась и теряла всю себя. Единственные, неповторимые и самые нужные во всем мире, за которые она без раздумий была готова пасть на месте и умереть. Новые потоки слез безжалостно хлынули по мокрым пылающим щекам вниз, и она ощутила, как от переизбытка сильнейших эмоций и чувств стала буквально задыхаться. Из-за застилающей обзор лишней влаги образ директрисы дрожал и двоился, но Уэнсдей, быстро моргнув, вернула ему четкость и пересохшими от волнения и жажды близости губами из последних сил прошептала:       – Я тоже люблю вас, мисс Уимс... очень, очень люблю... Больше, чем вы можете себе представить...       Расстояние между ними сократилось до нуля раньше, чем девочка успела договорить. Осыпая лицо и шею мисс Уимс обжигающими, страстными, полными настойчивой мольбы, готовности и желания поцелуями, Уэнсдей буквально впечаталась всем своим корпусом в ее тело, смущая и обескураживая не ожидавшую подобной раскрепощенной активности женщину. Первое же соприкосновение горячих, мечтающих о слиянии губ пропустило сквозь все юное вздрагивающее девичье тело мощный, сокрушительный, похожий на электрический удар, и дрожащая от неистового сексуального возбуждения девушка почти сразу несдержанно прикусила их. Польщенная исходящим от Уэнсдей жаром и влечением к себе мисс Уимс старательно, податливо и охотно отвечала на каждое ее громкое телесное приглашение, до последнего не в силах поверить, что ее девочка обнаружила себя готовой к близости с ней так скоро. По мере углубления и ускорения поцелуев со зрелой, давно дышащей ответным чувством женщиной Уэнсдей переместила руки директрисы к себе на бедра и глухо, несдержанно застонала в тот момент, когда длинный мягкий язык ее спасительницы неторопливо, осторожно и полностью вошел к ней в рот. Мгновенно вспыхнувшая в голове ярким слепящим фейерверком эротическая ассоциация едва не сорвала измученную нестерпимой тягой девушку в пропасть запретного, терзающего в клочья голодным львом разум и тело удовольствия уже сейчас, и, отчетливо понимая, что грядущую (и не только) ночь проведет уже не в своей постели, не прерывая этого глубокого, жгучего, чувственного поцелуя, мрачная неулыбчивая девочка с косичками прошептала:       – Мисс Уимс... Лариса... можно попросить вас... тебя кое о чем?       – Все, что пожелаешь, солнышко.       На секунду оторвавшись от влажных, блестящих, небрежно искусанных от неопытности и поспешности поцелуев губ, Уэнсдей Аддамс беспокойно сглотнула и, прикрыв глаза, в необъятном, сжирающем чудовищными воспоминаниями о психбольнице страхе произнесла:       – Пожалуйста... не оставляй меня...       Крайне несвойственные ей, вопиюще нежелательные и унизительные в любой другой ситуации и с любым другим человеком слова, которые находящейся рядом женщине она была готова повторять неустанно, безостановочно и стоя на коленях. Не позволяя ни одной новой слезинке неуверенности, сомнения и тревоги пролиться из-под прикрытых, обрамленных восхитительными густыми черными ресницами век, директриса Уимс как можно ласковее и бережливее поочередно очертила их своими губами, после чего, не теряя ни миллисекунды бесценнейшего, разделенного отныне лишь на двоих времени, вернулась к дрожащим теплым губам Уэнсдей Аддамс, решительно и непоколебимо шепча им в ответ:       – Никогда.