...
20 февраля 2023 г., 16:51
В руке у Баннимунда яйцо, и тот вертит его то в одну, то в другую сторону, рассматривая под разным углом. На сегодняшнее утро это его последний эксперимент с новыми цветами и техниками, и он хочет, чтобы это яйцо, как и всё другое, вышло идеальным. Кролик изучает линии узоров, обдумывает, как лёг цвет, взвешивает ровность блеска. Он аккуратно макает кисть в зелёную краску, и везде, где касаются щетинки, рождается миниатюрный овальный шедевр.
Рядом с ним, ожидая завершения работы, расположился его обед. Приготовленная на пару морковь, такая ароматная и обжигающе горячая, нарезана ровными кружочками; тарелка, на которой она лежит, аккуратно поставлена на камень. Лишь закончив последнюю из виноградных лоз на яйце, Кролик вздыхает и опускает кисть, рассеянно потянувшись за морковью.
Он обнаруживает, что та остыла. Тарелку обрамляют кристаллики льда, а сами овощи выглядят так, словно их сковало снегом.
Позади новый Хранитель оценивающе жуёт ломтик его обеда.
— Довольно вкусно, пушистик, — выдаёт Джек и отправляет в рот оставшийся кусочек. Он тянется за следующим, но Кролик перехватывает тарелку, прежде, чем мальчик касается еды.
— Эй, руки прочь, — говорит он, и в его голосе слышится неподдельное раздражение. Джек и Кролик стали в некотором роде друзьями, но их характеры плохо сочетались, а споры и извинения сменяли друг друга циклично, как времена года. — Я не для того её грел, чтобы ты сотворил из неё леденцы.
— Никогда не знаешь наверняка. Это может стать настоящим прорывом, — Джек быстр: он умудряется ухватить пальцами ещё кусочек. — Пасхальные корзинки, а внутри — морковное мороженое, только представь.
Кролик сердито смотрит, держа самый заледенелый кусок моркови.
— Да уж, приятель. Очень здорово. Маленьким негодникам понадобятся новые зубы после такого, — он постучал морковкой по краю тарелки, как бы в доказательство своих слов. — Твёрдая, как камень.
Джек рассматривает стащенный кусочек и откусывает, проверяя.
— Неправда, — протестует он, выглядя странно задетым. — И в любом случае, она и холодная вкусная, — мальчик доедает остаток ломтика, медленно пережёвывая, и пуке тотчас приходит в голову, что он никогда раньше не видел, чтобы кто-то управлялся с куском моркови в два счёта.
Эта мысль длится недолго, потому как Джек уже растягивает губы в хитрой улыбке.
— А, понятно. Ты хотел, чтобы я проверил и убедился, что она подходит для твоих кроличьих зубок. Не стесняйся, Кролик, тебе нужно было лишь попросить, — Джек снова тянется, намереваясь стащить ещё кусочек моркови, но на этот раз получает по рукам кистью.
— Выметайся уже отсюда, — фыркает пука. — Всё, чего я хочу, — это честно поесть в тишине.
Хранитель Надежды отвлекается, хмуро глядя на тарелку, более чем когда-либо раздражённый тем, что он только что забрызгал зелёной краской остатки собственного обеда. И потому он пропускает момент, когда с лица Джека сходит дерзкая ухмылка, и что-то более сложное затуманивает глаза.
Но когда Кролик поднимает взгляд, Джек снова прежний — он хватает посох обеими руками и поднимается в воздух, в ту же секунду подхваченный ветром.
— Неудивительно, что с тобой не весело, — говорит зимний дух. — До Пасхи четыре месяца, а ты уже по хвост погряз в работе.
— Не каждый из нас может позволить себе всё время прохлаждаться без дела, маленький паршивец.
Но Джек уже ушёл, унесённый ветром.
***
Свет и шум, движение и волнение — вот что ассоциируется у Джека с чудесами мастерской Северянина, и он не разочарован, следуя за мужчиной. Повсюду ярко раскрашенные игрушки и усердно трудящиеся йети. Повсюду под ногами путаются эльфы, залезающие в подарочные коробки, карабкающиеся на ёлки и жующие карамельки. И по поводу всего, что встречается на пути, у Северянина есть, что сказать. — Ещё больше, — советует он создателю блестящей игрушечной ракеты. — Используй модель! Сколько ещё можно повторять? — требует он от плотника с покосившимся кукольным домиком. — То, что надо, — восхищается он набором соединительных деталек, морем маленьких радужных кубиков. На кухне не менее оживлённей — и там Северянин тоже указывает, что исправить, или подбадривает творцов чудес иного рода. На стойке остывает фруктовый кекс, длинный стол из тёмного дерева выстилают пироги с мясом, пряники, пышные и плотные, нарезаются на кусочки. Йети достаёт из духовки поднос со свежеиспечённым печеньем, и от его запаха, тёплого и манящего, текут слюнки. Печенья в центре подноса золотисто-коричневые, с тёмными вязкими капельками шоколада; они вылеплены в причудливые формы: деревья, звёзды, носки. Это миниатюрные произведения искусства — печенье прямиком из детской книжки с картинками — но в дальнем углу подноса форма угощенья, бывшего ближе всего к огню, выглядит не так идиллически. Приятный коричневый цвет теста почернел, а обугленные краешки пригорели к утвари, мешая йети снять тесто. — Я не стану есть подгоревшее печенье, — напоминает йети Северянин, и тот раздражённо вздыхает. Покрытые шерстью пальцы соскабливают те три печенья, которые уже невозможно исправить, и выбрасывают в мусорное ведро. Бледная рука перехватывает их до того, как они падают внутрь, и неловко жонглирует ими, пока прикосновение ледяной кожи не охлаждает их достаточно, чтобы можно было держать, не боясь обжечься. — Эй-эй, — говорит Джек. — Погоди-ка, — он смотрит на печенье в руках, чёрное, как ночь, но тем не менее всё ещё вкусное — всё ещё свежее. Он откусывает от первого, и оно крошится, как древесный уголь, рассыпая по языку горькие крошки. — Они просто немножко хрустящие. Северянин бросает на Джека оценивающий взгляд, затем качает головой и смеётся. — На мой вкус уж слишком хрустящие. У печенья должна быть золотая середина. Джек откусывает ещё кусочек, затем ещё. Он слизывает подгоревшие крошки с губ и принимается за второе печенье, а в его улыбке сквозит искренняя симпатия. — Тогда тебе повезло, что я рядом и могу съесть их за тебя. — Повезло, что ты рядом и можешь помочь не только с этим, мой друг, — Северянин в приглашающем жесте хлопает мальчика по спине и поворачивается к коридору, ведущему в личную мастерскую. Мужчина скучал по улыбке Джека, игривой и полной нескрываемой любви; он скучал по тому, как зимний дух смотрит на него с чем-то очень похожим на восхищение. На пороге мастерской Северянина, где изготавливаются величайшие во всём мире игрушки, Джек доедает последнее печенье. Поглотив остатки, он рассеянно облизывает пальцы, каждый дважды, просто на всякий случай. — Что у нас сегодня на повестке дня? — спрашивает он. — Крепость, — сообщает ему Северянин. — Катапульта, ров и крокодилы. Тебе понравится — я покажу тебе позже, — глаза старого мастера игрушек уже светятся при мысли об этом. — А катапульта сработает? — спрашивает Джек. В нём всё ещё так много от ребёнка, и это видно по тому, как загораются глаза мальчика, как его лицо преображается от волнения. — Можно мне зарядить её снежками? Хранитель Чудес делает вид, что задумывается — тянет момент, как будто и так уже не решил. Он поглаживает бороду и постукивает каблуком, пряча улыбку. — Только если ты не слишком сильно будешь отвлекать йети, — наконец говорит он, словно в самом деле хорошо это обдумывал. — Список Послушных подходит тебе гораздо больше. — Я бы не был так уверен, — говорит Джек, и его ухмылка так же широка, как и Список Проказников: в ней читаются чистое озорство и уже зарождающиеся дерзкие идеи и планы. Он машет пальцами в быстром прощании и тянется, чтобы закрыть за собой дверь, не желая мешать старшему Хранителю, которому так нужна была концентрация для работы. — Но думаю, я могу попытаться быть паинькой. — Попытаться? Ба! Ты можешь им быть, — Северянин уже выбрал крошечное долото из своего набора инструментов и сейчас посвящал всё своё внимание ремеслу. Джек наблюдает за ним мгновение, как всегда впечатлённый преданной любовью, вложенной в каждую созданную игрушку, — идеей, что кто-то так сильно любит детей всего мира, что готов посвятить свою жизнь изготовлению подарков для них. — Ничего не обещаю, — говорит он и закрывает за собой дверь. Приходя сюда, он никогда не даёт никаких обещаний, но всё равно держит каждое из них. Он не заполняет комнаты всеразличными снеговиками, не покрывает льдом полы и не задувает огни. Он держит руки при себе, не берёт то, что ему не принадлежит и не засвечивается в Списке Проказников. Случается, что он замораживает пару-тройку эльфов, но случается редко. В мастерской Северянина есть столько всего интересного и несвязанного с неприятностями, что Джек забывает про всё и приступает к новым открытиям. Среди многочисленных укромных уголков, среди всех имеющихся огромных комнат — лишь одно место остаётся неисследованным. Джек старается держаться от кухни подальше, поскольку за месяцы, прошедшие с его первого визита, он понял, что там всегда труднее помнить о не данных им обещаниях. Проходит несколько часов, когда Джек вновь возникает в дверях мастерской, небрежно прислонившись к косяку. — Слушай, — говорит он, казалось бы, наугад. — А что ты там в итоге сделал с тем кексом? Северянин на секунду отвлекается от своей работы, держа крошечный молоток над крепостным валом, сделанным полностью изо льда. Ледяные флаги колыхает невидимый ветер, а рядом стоит наполовину законченная ледяная катапульта с замысловатыми и гениально проработанными деталями. — Который на кухне? Он всё ещё на кухне. — Не, я про другой. Когда мы в первый раз здесь говорили, — руки мальчика скрещены на груди; сам он лениво смотрит в окно, наблюдая за падающим снаружи снегом. — Такие штуки просто так не портятся, да ведь? — Ха! Выпечены на века, это да, — под умелыми руками прутья ледяных ворот становятся резче, более выделенными. — Но эти снующие повсюду эльфы? Слопают всё подчистую. — А-а, — говорит Джек, и в его тоне есть что-то странное — что-то бесцветное, что заставляет Северянина поднять взгляд и посмотреть на мальчика. Незнакомое выражение задерживается на лице лишь на мгновение, и затем его место сменяет лукавая улыбка. — Держу пари, сейчас бы он был твёрже камня. Из него бы вышел потрясающий разводной мост. Он закрывает дверь под смех Северянина и когда вновь возвращается час спустя, то ёрзает, словно в нетерпении, и сообщает, что вынужден уйти немножко пораньше. — А как же снежная катапульта? — спрашивает мастер игрушек, удивлённо приподнимая брови. — Я подожду, пока ты её сам не опробуешь, — отвечает Джек. — Посмотри, чтоб в ней не было изъянов. Самый короткий путь на выход ведёт через кухню, но Джек выбирает длинный.***
Дети теряют зубы каждый день, а в мире всегда где-то да ночь, так что Туффиана занята — беспрестанно, без устали занята. Но когда приходит Джек, она находит для него время. Она болтает с мальчиком урывками между указами феям и спрашивает, какие шалости тот вытворял в последнее время. И он всегда, с хитрой улыбкой, которая явно говорит прямо обратное, уверяет женщину, что вёл себя хорошо. Конечно, она не может уделять ему безраздельное внимание: у неё слишком много дел. Но Джек, похоже, и не возражает. Когда заботы, связанные с ночным сбором зубок, отвлекают её, зимний дух находит, чем заняться. Ему нравится пруд, и он катается по нему босиком. Вызывает горы снега и тренирует фей, в настоящее время не занятых строительством снежных крепостей. Рассматривает тщательно продуманные детали, вырезанные на башнях, делает снежных ангелов и свисает вниз головой с крыш, просто чтобы посмотреть, сможет ли. И в те моменты, когда Фея лишь краем глаза следит за тем, чем занят мальчик, Джек лепит снежки. Он комкает их из покрывшего землю крошащегося снега, перекатывает из руки в руку, а затем кусает. Он жуёт почти рассеянно, поглощённый игрой — не каждый раз, но часто. Он срывает с карниза сосульки и хрустит ими между зубами, как конфетами, и Туффиана вспоминает, как человеческие дети делают то же самое. По мнению Феи, именно такие мелочи больше всего милы в мальчике, а эта — особенно. Возможно так потому, что ей никогда не приходится после этого напоминать ему почистить зубы. Он приходит достаточно часто, чтобы эти моменты общения и то, как мальчик превращает части дома в зимнюю игровую площадку, стали чем-то привычным. Однако, придя сегодня, Джек натыкается на то, что никогда раньше не видел. Сегодня дворец весь в трепетном волнении: между башнями развешаны украшения, золотые и фиолетовые ленты и бумажные фонарики. Длинные узкие столы сплошь накрыты, на них стоят крошечные чашечки — шляпки желудей — размером идеальные для существ, что пьют из них. Феи носятся туда-сюда, нагруженные весом тарелок, каждую из которых держат по двадцать крошечных рук. Угощения, что они несут, столь же экзотичны, как и трепещущие тонкие пёрышки и позолоченные наряды: на тарелках тушённое в кокосовом молоке манго, охлаждённый мусс из дыни, порезанная дольками мушмула с засахаренными лепестками роз, звездчатка в нектаре жимолости. Каждое проносимое мимо блюдо ещё более впечатляющее, ещё более экстравагантное, чем предыдущее, и Джек и не замечает, как раскрыл в изумлении рот, и что несколько крохотных фей сбились в кучку рядом, любуясь представшим зрелищем. — Для чего это всё? — спрашивает он, озадаченный, когда Туффиана, замечает его и радостно машет рукой, подлетая, чтобы поприветствовать. — Месяц зубной гигиены! — отчасти со смущением, отчасти с гордостью признаётся она. — Здесь это очень важно. Джек тихо присвистывает и смотрит, как мимо с жужжанием пролетает ещё одна группа фей, под тяжестью ноши едва ли не припадая к земле. — Я вижу. — Мы не празднуем прямо целый месяц — это было бы слишком — но мне нравится устраивать нечто подобное, — глаза Туффианы горят, а её улыбка заразительна. — Ну, знаешь, чтобы сказать феям спасибо. — Ты сделала всё это? — Джек не скрывает своего удивления: черты его лица окрашивает яркое и явное, как краска на холсте, восхищение. Он простирает руку, обводя всё вокруг: украшения, предстоящий пир, столы и кубки — весь праздник в целом. — Может быть, я капельку увлеклась, — Хранительница Воспоминаний смеётся, почти застенчиво, но мальчик на это отрицательно качает головой. — Вовсе нет, — говорит он, искренне впечатлённый. — Выглядит здорово. — Правда? — Фея никогда не стоит на месте, и сейчас она подлетает ближе и тянется, беря Джека за руку. Он её друг, и ей нравится, когда он приходит; зубные крохи его просто обожают, и женщина ловит себя на мысли, что это крупная удача, что Джек заглянул в гости сегодня. Во всём этом хаосе забот, в безумном водовороте ночных обязанностей она напрочь забыла его позвать, забыла пригласить — но сейчас самое время, и Туффиана сияет, принимаясь вести мальчика к одному из столов. — Почему бы тебе не… Она не успевает закончить предложение, потому как тарелку, проплывающую мимо, несут лишь шесть фей. Они тужатся под навалившейся на них тяжестью, клонятся в бок и начинают терять хватку. — Осторожно! — восклицает Джек и вскидывает руку, чтобы поймать тарелку, но он недостаточно быстр, и блюдо разбивается вдребезги, пачкая пол длинным куском политой мёдом мускусной дыни. — Вы в порядке, ребят? — спрашивает мальчик, но по виду маленьких работниц очевидно видно, что нет. Они вопят своими тоненькими голосами и прижимают маленькие ладошки к лицам. Они кружат вокруг упавшей дыни, словно это полнейшая катастрофа. — Не переживайте, — говорит им Туффиана. — Мы просто порежем другую. Феи чирикают и щебечут, говоря на языке, понятном исключительно этим крошечным созданиям, и их не успокаивает заверение женщины. Они мечутся в панике туда-сюда, сцепляют свои маленькие пальчики и заламывают ручки. — Эй, — говорит Джек. — Никто не пострадал, — и мальчик хватает упавшую дыню большим и указательным пальцами, задумчиво вертя. Другой рукой он счищает со дна грязь, вытаскивает тарелочный осколок и крошечное переливающееся пёрышко, и затем без дальнейших предисловий впивается зубами в мякоть. Туффиана молча смотрит; феи тоже. — Джек, — произносит она и чувствует, что её трогает проявленный жест. — Ты не обязан был это делать. Джек отмахивается, и улыбка на его лице легкомысленно-беззаботная. — Правило пяти секунд, — заявляет он. — Есть можно. Женщина хочет сказать мальчику, что кое-кто проводит слишком много времени с детьми, но феи смотрят на него так, словно он восстановил их мир из обрезков и картона, и она тоже улыбается, а мальчик доедает остатки дыни. — Почему бы тебе не пойти поиграть с девочками? — вместо этого говорит Туффиана. — Я всё здесь уберу и нарежу ещё немного дыни. — Так точно, — отвечает ей Джек и дочиста облизывает пальцы. — Слышали, зубные крохи? У нас будет настоящая снежная война, — феи щебечут; они кружат вокруг лица мальчика, переполнившее их волнение заглушает недавнюю трагедию. Не отставая от фей, Джек взмывает в воздух, как подхваченный ветром лист; голос отдаляется, когда мальчик летит к пруду. — Кто отрабатывал тактику? Они играют долгими часами; снег падает слепящими гроздьями, делая украшения ещё прелестнее и окрашивая дворец в золотисто-белый цвет. И лишь гораздо позже, когда зимний дух ушёл, Туффиана понимает, что так и не пригласила мальчика к столу.***
Луна на небе неполная, но такая чудесная ночь, как эта, по мнению Сандерсона прекрасна и без луны. На бескрайнем просторе рассыпались тысячи звёзд; крошечные белые точки перемешиваются со сверкающим золотом его песка. Далеко внизу на фоне снега живописно выделяются дома, большинство огней которых давно погасло. Внутри спят дети, уютно завернувшись в свои одеяла, и Песочный человек посылает им сны о чём бы те ни мечтали, даёт подсказки разуму, рождающему желанные картины. Он думает, что один в ночи несёт свою бессменную вахту, пока не слышит рядом голос. — Привет, Сэнди. Конечно же, это Джек. Сандерсон поворачивается и обнаруживает, что мальчик утроился на его облаке, развалившись со всей беззаботной вальяжностью юности. Хранитель Снов приветственно машет ему рукой, на что мальчик отвечает улыбкой — но улыбкой бледной, не такой оживлённой, какая бывает обычно, и это заставляет Сандерсона на секунду задуматься. Мальчик редко сбавляет темп, с которым несётся по жизни — редко медлит в стремлении испытать всё, что может предложить мир, — но этой ночью он выглядит странно опустошённым, как будто день был слишком длинным. Сандерсон смотрит ещё мгновение, размышляя, а затем создаёт над своей головой вопросительный знак. — Просто устал, — говорит на это Джек, и голос мальчика звучит, соответствуя виду: измученно и уже наполовину сонно. — Не против, если я возьму попутку? Хранитель Снов качает головой, показывая, что не возражает, и Джек вновь располагается на песчаном облаке. — Спасибо, — произносит он и складывает руки за головой. Раскинувшееся над ним небо чёрное, как чернила, полное потрясающих звёзд, и Джек созерцает их. — Ночь красивая, — добавляет он. Сандерсон подходит ближе, так что мальчику не приходится вставать, чтобы увидеть формируемые человеком образы. Тот создаёт из песка полумесяц, затем полукруг, а в конце цельную фигуру и подчёркивает всё это знаком вопроса. — Не знаю, — говорит Джек. — У нас же вроде как всё серьёзно? Меня же не выгонят, если я выберу без луны? — он улыбается, но выражение его лица бледное и вытянутое — выцветшее, как некогда яркая одежда, слишком долго пролежавшая на солнце. Сандерсон хмуро смотрит вниз на зимнего духа. Над головой Песочного человека образуются термометр и ещё один вопросительный знак. Мужчина протягивает руку, касаясь лба Джека, и обнаруживает, что тот холодный, как и должно быть, без всякого намёка на лихорадку — но мальчик дрожит, совсем немного. — Я же сказал, — говорит Джек, когда Сандерсон садится рядом и на лбу маленького человека появляются морщинки. — Я просто устал. На этот раз песок принимает форму подушки. Сандерсон указывает сначала на неё, а потом на Джека. Он ожидает, что Джек начнёт протестовать. Ожидает, что Джек скажет, что в эту прекрасную ночь может найти куда более захватывающие развлечения, чем сон. Но, к его удивлению, после недолгих колебаний тот соглашается. — Ага, — говорит мальчик. — Да, наверное, ты прав, — затем он широко зевает, хрустя челюстью, и ёрзает на облаке из песка, устраиваясь поудобнее. — Не возражаешь, если я останусь? Сандерсон во второй раз качает головой, и ему становится интересно. Он удивляется этой внезапной вялости, ранее не виданной им в мальчике. Удивляется лёгкостью, с которой приняли его предложение. — Дай мне хороших снов, ладно? — Джек выдаёт улыбку, но какую-то неуверенную. Она гаснет на губах сразу перед тем, как мальчик закрывает глаза. И в конце концов, возможно, ловит себя на мысли Сандерсон, Джек просто устал, ведь проходит совсем немного времени, и тот уже начинает дремать. Следом приходит более глубокий сон, и Хранитель посылает к мальчику золотой песок, позволяет тому осесть и вызвать те видения, которые больше всего желает видеть его новый компаньон. Картинки, всплывающие над головой, изображают мороженое, и Сандерсон не находит это странным: Джек во многих отношениях ещё ребёнок и проводит много времени с детьми. Это своего рода сон, который присущ всем детям. И на какое-то время всё хорошо. На какое-то время Хранитель Снов возвращается к своей работе и следит за тем, чтобы песок посетил каждого из спящих внизу детей — чтобы он оживил самые сладкие мечты. Но ночь всё идёт и идёт, по небу плывёт луна, мороженое во сне Джека уступает место жаренному цыплёнку. Когда цыплёнок исчезает, ему на смену приходит пирог, а вслед за рассыпавшимся пирогом возникает бутерброд. Сандерсон мало задумывается о первом изменении — даже о втором. Но к третьему он обращает внимание. К третьему разу в сознании крошечного человека начинает зарождаться подозрение. Осторожно, он меняет сон Джека в другом направлении. Он заменяет бутерброд санками, сугробами и ярким солнечным светом — зимним миром, полным приключений. Но в следующий раз, когда мужчина оглядывается проверить мальчика, сцена меняется сама по себе: катание на санках заканчивается, сменившись какао и печеньем у костра. И когда Джек ворочается во сне, рефлекторно прижимая руку к животу, когда издаёт тихий горловой звук, похожий на всхлип, когда Сандерсон окончательно понимает, что они серьёзно просчитались, Песочный человек собирает свои песчаные нити, прерывая ночную работу. В течение нескольких часов дети будут спать без сновидений, но не более того. Им придётся подождать, потому как Сандерсону нужно задать несколько важных вопросов. Его облако дышит и колышется, словно волны; песок грандиознее любой птицы взмывает в воздух, поднимаясь всё выше и сбиваясь вместе, образуя широкую круглую форму воздушного шара. Мужчина стоит в корзине, поворачивая шар на Северный полюс, а рядом у ног, свернувшись калачиком, спит его пассажир.***
Их работа важна для них, потому что то, что они несут, важно для всех детей мира. Чудеса и сны, надежды и воспоминания — вот драгоценные дары, коими наделены Хранители, и чем ближе посвящённые этим Хранителям дни, тем сильнее они уединяются и целиком отдаются работе, стремясь к тому, чтобы всё было идеально. Но в последнее время, с тех пор, как к их числу присоединился новый Хранитель, они стали меньше возражать против небольших перерывов. За минувшие четыре года они собирались по различным пустякам больше, чем за последние четыреста лет для встреч серьёзных. Хотя до Пасхи оставался всего месяц, собрать всех не так сложно, как ожидает Сандерсон. Джек изменил их прежнее отношение к своим обязанностям — безвозвратно, возможно, но, несомненно, к лучшему. Сам мальчик всё ещё спит, свернувшись калачиком на постели из золотого песка в одной из просторных гостевых комнат мастерской Северянина. Сандерсон считает, что его лучше не будить — лучше, если подозрения подтвердятся, прежде чем им придётся втянуть в это Джека, что наверняка вызовет переполох вселенского масштаба. Когда Хранитель Снов оставляет мальчика дремать, над головой того парит буханка хлеба, сделанная полностью из золота, с выполненными с любовью деталями. — Надеюсь у тебя хорошая причина, дружище, — говорит Баннимунд, когда Сандерсон присоединяется к остальным собравшимся, и маленьких человек кивает, потому что, как бы сильно этого не хотелось признавать, причина была веская. Он формирует из песка маленькую снежинку — знак, как уже хорошо знали другие Хранители, обозначающий Джека. — Джек? — Туффиана озирается вокруг со внезапно расширившимися глазами, рывком летит сначала в одну, затем в другую сторону. — Это из-за него? Где он? Неужели Питч… В ответ Сандерсон сначала кивает, потом указывает в сторону пальцем, а затем яростно мотает головой. Прежде чем женщина успевает продолжить свой поток слов, засыпав Песочного человека бесчисленными вопросами, тот поднимает руку в для всех понятном призыве «стоп». — О, — говорит Туффиана и бессознательно проводит рукой по перьям, приглаживая их. — Прости, Сэнди. Продолжай. И Сандерсон продолжает. Он снова создаёт снежинку, но добавляет к ней домик. Затем обе фигуры исчезают, и он ставит на их место вопросительный знак. Северянин обдумывает показанные картинки; он поглаживает свою бороду. — Его дом — это Бёрджесс, не так ли? — Там его пруд, — соглашается Баннимунд. — Малец любит это место. Сандерсон кивает и поднимает указательный палец — «теперь следующее», значит это. Над головой Песочного человека вспыхивает череда сменяющих друг друга изображений: сковорода, плита, чашки, ложки. За этим снова следует снежинка и вопрос. — Готовка? — гадает Туффиана. — Кухня? Сандерсон вновь кивает. Он опять показывает снежинку, а затем вопросительный знак. — Чёрт возьми, — говорит Баннимунд. — Надеюсь, что нет, — пука изображает дрожь, потирая руки, будто ему холодно. — Представляете, какой был бы беспорядок? Настоящая зона бедствия. Сандерсон бросает на него острый, неодобрительный взгляд. Такое выражение редко можно заметить на лице маленького человека, и в такие минуты обычно безмятежный вид мужчины становится мрачным. Золотой песок вновь двигается, вырисовывая новые очертания: снова возникает дом, но на этот раз он перечёркнут крестиком. Следом проносятся кухонная утварь, и оставшиеся из всего показанного ложки тоже перечёркиваются. Сандерсон рассеивает оба образа, и на их месте появляется стопка блинов. После следует ещё один знак вопроса. — Сэнди, — произносит Северянин. — Нам нужно больше, чем просто блины, — высокий мужчина понял намёк своего коллеги-Хранителя, поскольку по выражению его лица было ясно, что он больше не считает это собрание светским сборищем. Что он понял всю серьёзность. — Объясни нам лучше, мой друг. Сандерсон глубоко вздыхает, набираясь терпения. В воздух возвращаются блины, но на этот раз они сопровождаются стейком. Зелёной фасолью и пирогами, сосисками, картофелем и пудингом. Когда всё это исчезает, вновь возникает снежинка и вопросительный знак. Это ещё больше сбивает Хранителей с толку. — Ну, я пошутил по поводу зоны бедствия, — подаёт голос Баннимунд. — Уверен, что он способен приготовить пару-тройку вещей, — однако Сандерсон тут же напоминает ему знаком «нет кухни», что мальчику, даже если тот и вправду способен, готовить негде. — Выходит дело не в этом. Тебя беспокоит, откуда он берёт еду? — Туффиана внимательно следит за лицом Сандерсона, и Песочный человек, спеша подтвердить предположение, кивает в ответ. Женщина думает ещё мгновение, её приятные черты омрачаются неуверенностью. — Он… ну, он берёт её у других? Я имею в виду, у него ведь есть репутация. Сандерсон собирается ответить, но Северянин оказывается первым. — Уже четыре года как Джек не числится в Списке Проказников, — поясняет мужчина. — Может казаться, что это не так — но он просто притворяется. — Этот кусок ледышки? Ведёт себя хорошо? — Баннимунд чуть отступает, словно его сбивает с ног неожиданностью. — В жизни не поверю. Сандерсон вскидывает руку и изо всех сил машет, пытаясь обратить на себя внимание, прежде чем разговор вновь зайдёт не туда. Мимо снова проносится еда, на этот раз быстрее, и после череды блюд возникает и так задерживается на пару минут снежинка. Вопросительный знак висит в воздухе дольше всех. Хранителям требуется ещё несколько секунду на размышление, но ни от кого не следует ответа. — Не знаю, — наконец признаётся Туффиана, и остальные двое согласно кивают. Большего он и не ожидал. По правде говоря, Сандерсон ни капли не был удивлён. Из сверкающих песчаных завитков он создаёт последнее изображение — пудинг. И его тоже он перечёркивает крестиком. Он оставляет картинку витать в воздухе — позволяет остальным собравшимся хорошенько обдумать это и стоящие за этим последствия. Хранителям требуется мгновение, чтобы понять весь вложенный Песочным человеком смысл, и когда они наконец всё осознают, то тут же начинают говорить наперебой, и слова каждого путаются и теряются в общем потоке: «Чёрт, такого не может быть», «Ты ведь не это имеешь ввиду» и «Это невозможно». Они не хотели, чтобы это было правдой, Сандерсон знает. Они хотели отрицать, потому как в самой идее крылось нечто сокрушительное. Произошедшее для них невероятно, потому что поверить — значить смириться со случайно совершённым предательством. Поверить — значит признать, что после того, как они уже триста лет подводили своего нового Хранителя, они вновь его подвели. Сандерсон поднимает руку — жест, означающий «стоп». Однако остальные продолжают говорить, их голоса всё повышаются, слова смешиваются, становятся всё более неразборчивыми. Песочный человек уже начинает думать, что не сможет обуздать своих друзей — что не сможет вставить ни образа — как дело выходит из-под контроля. Разговор резко обрывается, когда дверь в комнату открывается и Джек, всё ещё сонный, заходит внутрь. — Что я пропустил? — спрашивает мальчик. Первым реагирует Баннимунд, у него вырывается лёгкий смешок, когда он подходит к зимнему духу и дружески толкает того локтём. — Тебе это понравится, приятель, — говорит Кролик. — Сэнди думает, что ты голодаешь до полусмерти, потому что не торчишь целыми днями на кухне, выпекая блинчики. — Чего? — Джек тоже смеётся, и это звучит испуганно, словно такая линия разговора — последнее, что он ожидал. Возможно, так оно и есть. — Не-е, — говорит мальчик и взгляд, которым он одаривает Сандерсона, полон искреннего замешательства. — Я справляюсь. Я, конечно, не пеку из-за всей этой истории со льдом, но есть и другие способы. Эти слова действует на Хранителей, как заклинание: Сандерсон видит напряжение, спадающее с их плеч. Хранители получили подтверждение, на которое так надеялись, и это их успокаивает. — Видишь, Сэнди? — заверяет Баннимунд. — Кончай беспокоиться. Малец говорит, с ним всё в порядке. И вот, на этом всё бы и закончилось. Они бы с облегчением разошлись и оставили эту тему ещё на четыре года или целых триста лет, и даже Сандерсон задаётся вопросом, не ошибся ли всё-таки он. Но тут Джек соглашается с Хранителем Надежды, ненароком выдавая следующее: — Я когда-нибудь вам говорил? — горячо продолжает мальчик. — Двадцать первый век прекрасен. Вы просто не представляете, сколько всего люди выбрасывают в наши дни. Признание проносится подобно волнам, разбивающимся о камни на скалистом берегу; они сталкиваются между собой, образуя ледяные брызги. Три полных ужаса взгляда — и один, который не так уж сильно и удивлён, — обращаются к лицу мальчика. Зимний дух запинается: реакция не та, которую он ожидал. — Что? — спрашивает он. Туффиана раскрывает и вновь закрывает рот. — Ты ел то, что выбрасывали люди? — она осторожно поднимают свою тонкую руку, прижимая ладонь к губам, словно желая удержать что-то внутри. — Ты же не так… «справляешься» — правда? Джек переводит взгляд на каждого Хранителя по очереди, и Сандерсон наблюдает, как мальчик оценивает их, обрабатывает и взвешивает то, что видит. В следующем от него ответе сквозит оттенок вызова. — Ну и что с того? — требовательно заявляет мальчик. Но Хранители не отвечают. Наступает тишина, и она тянется слишком долго — до неловкости долго. Джек переступает с ноги на ноги, чувствуя себя неуютно под тяжестью обрушившегося на него внимания. — Не то что бы им это больше было нужно, — говорит он наконец, и в этих словах есть нечто настороженное, будто зимний дух подозревает, что взрослые думают иначе. До Сандерсона доходит, что мальчик сделал совершенно неверное предположение — увидел обвинение там, где его и в помине не было. Песочный человек уже начинает формировать серию образов, чтобы объяснить — успокоить — но тут вперёд выходит Баннимунд. Уши пуки прижаты к голове, а лапы по богам сжаты в кулаки. — Проблема не в этом, приятель. Джек не в силах притворяться — никогда не умел — но он всё равно нацепляет на лицо улыбку — улыбку, призванную скрыть таящиеся за ней чувства. — Я больше не краду, если ты про это, — улыбка подобна стеклу. Сквозь её прозрачность проглядывает тревога. Улыбка подобна хрупкой вещи, готовой в любую секунду сломаться от грубого обращения. Джек поворачивается с ней к Северянину, обращаясь к Хранителю Чудес. — Мы ведь договорились начать с чистого листа, верно? А такой шанс не каждый день выпадает. — Так вот что ты делаешь вместо этого? — преобразившее черты высокого мужчины чувство очень похоже на ужас. Его обычно румяное от веселья лицо побледнело. — Не всё время, — поспешно заверяет зимний дух. — Только когда приходится. И этого, решает Сандерсон, морщась, достаточно. Он создаёт над головой флаг и машет им что есть сил, дабы привлечь внимание своих товарищей — но его явно не замечают. Голос Туффианы едва слышен, как шёпот, но в нём звучит нечто острое: — Но… но это ужасно. Стеклянная улыбка трескается; Джек вновь перебегает взглядом с одного лица на другое, и Сандерсон ловит тот момент, когда мальчик решает, что мрачное поведение Хранителей означает неодобрение. — Да ладно вам, — говорит Джек. — Они всё равно не собирались это есть. Понятно? Никто не пострадал. Баннимунд резко отводит глаза в сторону, как будто ему невыносимо отвечать стоящему перед ним мальчику. Он скрещивает руки на груди и делает глубокий вдох. — Чёрт побери, — произносит Хранитель Надежды. — Джек, — зовёт Туффиана, и ей приходится сделать паузу и начать заново. — Джек. Разве не было ничего, кроме этого? — жужжа крыльями, она подлетает к мальчику ближе и поднимает руку, мягко кладя ему на плечо. — Не… я не об объедках. Когда ты в последний раз нормально ел? Джек шевелит плечами, уходя от прикосновения, и поворачивается к женщине в равной степени готовый как вступить в бой, так и защищаться. Он реагирует так, словно получил выговор, и у Сандерсона разрывается сердце. — Больше этого не повторится. Сколько ещё раз вы хотите это услышать? Сандерсон не намерен ждать, пока остальные осознают смысл сказанного. Он не намерен позволить им понять ужасную логику, кроющуюся за ним. Он всегда гениально видел то, что не сказано прямо — понимал идеи, далеко упрятанные за словами. Ему слишком просто проследить эту цепочку мыслей: у Джека есть и всегда были только два способа себя прокормить. Оправдание в одном неизбежно приводит к обвинению в оставшемся. Флаг из золотого песка превращается в восклицательный знак, и Хранитель Снов машет обеими руками. И снова его игнорируют. Голос Баннимунда низкий. Пука не поворачивается к мальчику лицом — лишь говорит ровным и мрачным тоном: — Просто ответь на вопрос, приятель. — Это было на Рождество, ясно? — Джек бросает это как вызов — как щит. Он смотрит на пуку так, как не смотрел с первой встречи у шара. — Шостакович, — выдыхает Северянин. — На моей вечеринке? Фея перескакивает взглядом с одного на другого, как будто надеясь, что кто-то опровергнет слова мальчика. Как будто надеясь, что Джек признается, что это какой-то тщательно продуманный розыгрыш, что всё это неправда. — Но это было три месяца назад, — совсем тихо говорит она. Джек, казалось, не расслышал её слов. — Слушайте, — продолжает он. — Я знаю, я в этом деле новичок. Может, меня трудно назвать Хранителем временами — но я стараюсь, — запинаясь, Джек прерывается на середине предложения. Когда он заговаривает вновь, в интонации его голоса присутствует что-то серьёзное, что-то почти гордое. — Я вёл себя хорошо. Это же просто Рождество. Окей? Уже четыре года прошло. Сандерсон закрывает глаза. Ему не хочется вспоминать рождественскую вечеринку Северянина, но она всплывает, выходит на передний план в его разуме, грохоча так, словно бы её только и ждали. Она преисполнена подробнейшими деталями: запечённый гусь и инжирный пудинг, горки печенья и кубки с гоголь-моголем, и мягкий, тёплый фарш. Она сливается в одно воспоминание: как Джек поглощает всё, что попадается под руку, и с таким энтузиазмом, что Баннимунд дразнит его за это — и Сандерсон вспоминает, как думал тогда, что на месте зимнего духа человеческому ребёнку наверняка давно бы стало плохо. Возможно, Баннимунд тоже вспоминал тот момент, потому что голос пуки грубый и дрожащий. — Это далеко не окей, болван. Глаза Сандерсона вновь широко распахиваются. Песочный человек мотает головой, и над ней настойчиво танцует запертый на замок рот. Но Джек уже реагирует: гордость и вызов в одно мгновение улетучиваются, сменяясь чем-то близким к боли. Она задерживается на его лице на миг, прежде чем мальчик берёт себя в руки — прежде чем он находит в себе силы вместо этого обидеться. — Вот как? — подаёт голос он. — И что же? — зимний дух смеётся, но в вылетевшем звуке нет ни тени радости. Он бесцветный и вынужденный. — У меня как бы нет особого выбора, если вы вдруг не заметили. Мне нужно хоть что-нибудь есть. И это — это последняя капля. Это зашло слишком далеко, приблизилось к чему-то, что Питч мог бы создать, дабы повергнуть в ужас спящие умы. Одной мысли о том, что мальчик может так подумать — может на секунду поверить, что они лишат его не только одного, но и обоих вариантов — достаточно, чтобы у Сандерсона на мгновение закружилась голова. На мгновение затошнило. — Джек… — говорит Туффиана, но мальчик ещё не закончил. — Ну так что? — снова спрашивает он. — Что по-вашему я должен сделать? — он произносит эти слова как вызов, но в то же время и как мольбу. Он в растерянности — его оттолкнули куда дальше, чем он мог себе представить — и хотя его поза кричит о неповиновении, в движении, с которым он расправляет плечи, есть что-то уязвимое. Именно Северянина толкает Сандерсон. Северянина, стоящего ближе всех. Колено твёрдое и плотное, и, вероятно, кулак Сандерсона недостаточно велик и силён, чтобы причинить боль, но Песочный человек достигает своей цели. Он привлекает внимание мужчины. Хранитель Снов формирует над своей головой золотую снежинку и указывает на Джека с беспокойством, граничащим с настойчивостью. И Северянин, слава всем звёздам на небе, реагирует так, как ему и следовало. Дерзкий, прямолинейный Северянин делает шаг вперёд, представая перед мальчиком, и Сандерсон как никогда благодарен за то, с какой манерой этот человек говорит, действует и живёт: без лишних слов и двусмысленности. Когда он кладёт руку на одно из плеч Джека, то исчезает под ладонью, кажется карликом по сравнению с ней. — Прийти к друзьям, если понадобится, — серьёзно произносит мужчина в ответ на вопрос зимнего духа. — Вот что ты должен сделать. Мальчик готов оттолкнуть старшего Хранителя, отпрянуть от прикосновения, но слова Северянина ставят его в ступор. Брови Джека в замешательстве сходятся на переносице. — Что? — Чёрт побери, скажи нам, если тебе нужна помощь, — выпаливает Баннимунд. — Строит из себя вечно не пойми что, но когда мозги промёрзли насмерть, надеяться на здравый смысл, чёрт возьми, пожалуй, чересчур. Мальчик даже не реагирует на ругательство, и это само по себе говорит о многом. У него странное выражение лица, взгляд, который пытается быть одновременно изумлённым и ликующим, но не может быть ни тем, ни другим — пока. — Но… — говорит мальчик. — Но вы… — Не знали, — отвечает ему Туффиана и берёт руку зимнего духа в свою. Фиалковые глаза Феи подозрительно блестят. — О, Джек, мне так жаль. Джек вновь мечет взглядом по сторонам, словно не может задержаться на одной точке — словно не может до конца поверить в то, что видит. Наконец он останавливается глазами на Сандерсоне, выражение лица мальчика озадаченное и странно умоляющее, и Хранитель Снов ободряюще кивает. Над его головой образуется золотая снежинка, а затем буханка хлеба, та самая, с такой любовью созданная во сне Джека. Следом возникает вопросительный знак. Мальчик слишком быстро отводит взгляд — смущённый, возможно, или боящийся, что неправильно понял. На его губах зарождается улыбка, неуверенная и удивлённая. — Серьёзно? — спрашивает Джек. И из всех откликается Северянин, ведь именно он сделал предложение, заметил и подаваемые Сандерсоном знаки, и реакцию зимнего духа. Мужчина не теряет времени даром: он обнимает мальчика за плечи и подталкивает к двери. — Серьёзней некуда, — говорит он, и Сандерсон не помнит, видел ли когда-либо Хранителя Чудес таким заботливым, таким мрачно искренним. Туффиана порхает рядом с ними, сжав свои аккуратные ручки. Она заламывает пальцы, но её лицо осунулось, словно сейчас женщина, оглядываясь назад, вспоминает то, что уже слишком поздно менять. — Тебе даже не нужно было спрашивать, — говорит она мальчику. — Он не был бы собой, если бы хоть раз думал головой, — бросает Баннимунд, по-прежнему решительно избегая взгляда Джека. Пука плохо умеет выражать свои чувства — это Сандерсон знал наверняка благодаря долгим векам опыта. Кролик будет ворчать и жаловаться — будет скрывать свои истинные эмоции за грубоватой маской — и пускай Хранитель Снов и может достаточно хорошо прочесть его намерения, может, взглянув на скрещенные руки и отведённые глаза, увидеть вину так же ясно, как Млечный путь в чистом ночном небе, сейчас не время для двусмысленных или вовсе утаённых слов. Сандерсон подлетает к пуке и сильно бьёт по плечу. — Эй, — говорит Баннимунд. — Больно же, — он готов добавить что-то ещё, но Сандерсон пристально смотрит ему в глаза и держит взгляд. И держит. — Боже, — наконец сдаётся тот. — Ладно. Если чёртова сосулька нуждается в разъяснениях, — Баннимунд не торопится догнать Северянина и мальчика. Он по-прежнему плетётся позади и даже не смотрит в их сторону. Но, в конце концов, произносит: — Ты должен был что-нибудь нам сказать. Мы тут как бы заботимся о тебе, дурень. Со своего места Сандерсону не видно лица Джека, но до него и Кролика доносится смех мальчика, такой заливистый и радостный, и мгновение спустя зимний дух разворачивается, одаряя пуку улыбкой, преисполненной чистым удовольствием. — О-оу, — говорит Джек. — Кто же знал? Глубоко внутри скрывается огромное мягкое сердце, под стать пушистому меху. Баннимунд возмущённо фыркает. — Пушистому, пока не дойдёшь до крепких, как камень, мышц и лап, обученных трём видам рукопашного боя. Но Джек перестаёт слушать на середине, как раз в тот момент, когда они достигают порога кухни. При наполнившем нос запахе имбирных пряников и жареной утки, тыквенного пирога и свежевыпеченного хлеба, шоколадного печенья и ветчины в меду с гвоздикой дразнящая улыбка сходит с губ мальчика, и сам он поворачивается, видя, как йети снуют туда-сюда, держа в руках тарелки с едой. Сандерсон обменивается долгим взглядом с Баннимундом, и от Песочного человека не ускользает то, как пука плотно прижимает уши к черепу. — Будет вам ещё время на ваши состязания в оскорблениях, — мягко упрекает Северянин. — Сейчас есть вещи поважнее. Туффиана уже не стоит на месте: требует, чтобы йети освободили один из приставных столиков, и вылетает из комнаты, чтобы принести стул. Секунду спустя она возвращается с ним и в стремительном порыве бросается вперёд, хватая Джека за руки и таща к стулу. — Эй, — говорит мальчик, смеясь. — Полегче, — но он не протестует и не отстраняется, и хотя есть что-то застенчивое в том, как Джек скользит на своё место, он позволяет Туффиане себя усадить. Мальчик рассеянно ковыряет ногти на одной руке и старается не слишком показывать своего нетерпения, и Сандерсон опускается, садясь за стол, потому как все вокруг и так хлопочут, и Песочный человек видит, что Джеку от этого не по себе. Северянин наугад берёт у йети тарелки с едой, и в этот момент Сандерсон бросает взгляд в сторону Туффианы. Та постукивает тремя пальцами по спинке стула Джека — и, возможно, она тоже заметила беспокойство мальчика, потому как выражение её лица смягчается, и женщина выходит из комнаты со словами: «Конечно, Сэнди». К тому времени, как Северянин ставит перед мальчиком первое блюдо, все сидят на своих местах. Поразительно, насколько эта сцена напоминает вечеринку трёхмесячной давности. Джек не знает ограничений: он набивает полный рот сладким картофельным пюре и зелёной фасолью с маслом; он накладывает себе насыщенную начинку из хлеба и грибов настолько быстро, насколько успевает её проглотить; он намазывает индейку соусом и расправляется с ней за считанные секунды. Они привыкли к этому — к тому, как мальчик ест. Он подходит к жизни с абсолютным отсутствием приличий, с энтузиазмом, не знающим границ; Сандерсон не был удивлён, впервые увидев, что зимний дух таким же образом подходит и к еде. Теперь, в тепле кухни Северянина, Хранитель видит совершенно иной смысл, и Сандерсон сгорает со стыда. Человеку наверняка бы поплохело, но у Джека тело духа, и потому никто не говорит мальчику остановиться. Они позволяют ему делать всё, что он пожелает, наесться досыта, и когда новый Хранитель наконец сбавляет темп, Сандерсон не может не задаваться вопросом, смог бы Джек прожить так долго, если бы у него не было физической стойкости бессмертного. Ненароком вылетевшая похвала мальчика этому столетию — и присущему ему расточительству — напоминает Хранителю Снов, что еды не всегда хватало, как в нынешние дни. Каким бы голодным мальчик не был сейчас, он был предоставлен самому себе на триста лет. Сандерсон подозревает, что не все из них были приятными. — Спасибо, — наконец произносит Джек и с нескрываемой благодарностью отправляет в рот последний кусочек печенья. — Мне это было нужно. — Это постоянное приглашение, — говорит Северянин мальчику и протягивает руку, чтобы взъерошить тому волосы. — Приходи в любой день. Приходи каждый день. Туффиана успевает провести ладонью по глазам, пока Джек не видит. Она прочищает горло, прежде чем заговорить. — Добавляю к этому постоянному приглашению ещё одно, — произносит она. — У Северянина слишком много сладостей. У тебя появится кариес. Сандерсон одаривает Баннимунда ещё одним их тех своих долгих, пристальных взглядов, и пука ёрзает и пытается изобразить возмущение, прежде чем без особого реального сопротивления смягчается. — Ещё третье, — наконец говорит он. — Добро пожаловать в мой Лабиринт, только если перестанешь замораживать мои цветы. Поймав на себе взгляд Джека, Хранитель Снов дружелюбно, ободряюще слегка машет. Над его головой появляется снежинка, вся из золотого песка, потом буханка хлеба, а затем цифра четыре. Сандерсон поднимает руку и показывает большой палец, просто чтобы убедиться, что достаточно ясно выразил свою мысль. Ответная улыбка Джека — каждому из них по очереди — подобна первому глотку воздуха после первого в году снегопада — неожиданно яркая и чистая. Сандерсон думает, что это не та улыбка, которую они заслуживают после того, как так долго ничего не делали. Но теперь, по крайней мере, они знают. Теперь они могут начать заглаживать свою вину. И для этого у них есть всё время в мире.
