Борьба за Свободу
18 февраля 2023 г., 21:15
Примечания:
приятного чтения!
***
POV: Victoria
Я бегу со всех сил. Всех, что у меня есть. Я спотыкаюсь, падаю, но стараюсь успеть к завтраку. Я не ночевала дома, отец убьёт меня за это. Мне итак светит жизнь с нелюбимым человеком, так может лучше умереть сейчас? Тихо, словно мышка, крадусь по просторной гостиной к себе, поднимаюсь по мраморной лестнице, уже вот-вот нажимаю на ручку своей двери, как слышу голос папы сзади. С моего лба стекает пот, а удары сердца слышны аж в ушах. — Виктория Де Анжелис. Где ты была этой ночью? — О нет! Только не этот тон. Я ненавижу, когда он обращается ко мне грозно. Это значит, что мне не поздоровится. — Я гуляла всю ночь по Риму. Вечный Город великолепен, не правда ли? — Хлопаю глазками, стараясь задобрить отца. Но, видимо, все тщетно. — С этого момента и до самого дня своей свадьбы ты под домашним арестом. Ты не имеешь права выйти за территорию усадьбы. Я ясно выразился? — От его криков у меня из глаз невольно текут слёзы. Я стараюсь держаться, но они предательски стекают по щекам, оставляя горячие полосы после себя. Не в состоянии говорить, я лишь киваю. — И надень наконец нижнее белье. Для чего я плачу деньги модельерам? Чтобы они шили тебе кучу одежды! Но ты постоянно ходишь без бюстгальтера, будто девочка лёгкого поведения! Марш к себе! — Мое белье осталось у Дамиано. Верхняя часть, так точно. И как я теперь с ним увижусь или свяжусь? Господи, дай мне пожалуйста сил справиться и вынести это все. Иначе я сунусь в петлю… А пока буду лишь судорожно молиться, молиться на то, чтобы мы с Дамиано ещё хоть парочку, парочку раз смогли встретиться.***
Я не виделась с Дамиано уже три дня. Я не знаю как он, что у него на душе. Господи, как мне хотя бы весточку ему передать о том, что я сбежала не по своей воле от него тогда, с утра. Если бы я не пришла, отец бы просто убил меня, и я вовсе не шучу. Я знаю где он хранит своё ружьё. В одном из своих сейфов. Второй, он сам мне говорил, мой. И ключи от него я получу на свое восемнадцатилетие. Значит, там лежит что-то, что поможет мне начать новую, самостоятельную жизнь? — Виктория, живо спускайся завтракать. — Ненавижу принимать пищу вместе с отцом. Он всегда контролирует то, что я ем и в каких количествах. Иногда мне кажется, что он рассчитывает количество соли в моей пище по крупицам. Настолько он педантичен. Хотя вроде не немец, а чистокровный итальянец. А я вот не чистокровная итальянка. Моя мама, самая лучшая женщина в мире, была датчанкой. Она была неимоверной красавицей. Наш семейный портрет висит у отца в кабинете. На нем мама очень красивая и молодая. На мне белое платьице и туфли, а папа в строгом костюме, как обычно. Там мне три, это было лето тридцать девятого. А осенью нам пришлось уехать из Италии, потому что началась Вторая Мировая. И до сорок пятого, а то есть шесть лет, мы прожили в Штатах. Мне там вообще не нравилось! Все говорили на английском, который мне в спешке пришлось учить, чтобы пойти в школу, и я все равно ничего не понимала. А потом мама умерла во время родов. У меня должна была родиться сестра, но эти американские врачи все испортили. Она не выжила на родах, а малышка умерла спустя десять дней после момента своего рождения. В Италию мы уже вернулись вдвоём. Я и дворецкий. — Виктория, я невнятно говорю? — Лучше спущусь, иначе будет очень, очень плохо. На мне лишь ночная сорочка голубого цвета с красивым вырезом на груди и кружевом по краю. Отец следил, чтобы я даже дома выглядела как настоящая принцесса. По той же мраморной лестнице, на которой мы встретились с папой ранним утром три дня назад, после моей безумной ночи с Дамиано, спускаюсь вниз, стуча небольшим каблучком своих домашних тапочек. Усаживаюсь ровно напротив него. Была подана овсяная каша. У меня с ягодами, у отца с натертым сыром. — Приятного аппетита. — Приятного, папочка. — И ели мы всегда в тишине. Только и слышно было, как наши вилки стучали о посуду. А из моих мыслей все не вылезал Дамиано. Боже, если ты все-таки есть, то помоги мне, дай возможность отправить Дамиано хоть предложение, хоть слово, выцарапанное на листочке бумаги! — Синьор Алессандро, — В столовую вошёл дворецкий Сальваторе. Прямо как Дали, но только наш картины не писал. — К Вам приехал синьор Джузеппе Ламберти, чтобы обсудить детали венчания на Вашей дочери. — Конечно, конечно. Проводи его в гостиную, а я сейчас приду. — Отец взял салфетку и вытер ею рот. А мне есть вообще не хотелось. — Сальваторе, проследи чтобы эта синьорина съела все до последней ложки. А после, Виктория, иди переодевайся, да пороскошнее. Буду вас с Джузеппе знакомить. Нет, пожалуйста, скажите, что это страшный сон, что я сейчас проснусь и ничего этого не будет! Я все это придумала, я сошла с ума! Право слово, я умалишённая… Сальваторе продолжал глядеть на меня своими глубокими, карими радужками. Они напоминали мне цвет виски или рома, который каждый вечер в баре пил Дамиано. Напоминают цвет глаз самого Дамиано. Все напоминает о нем. Кажется, я действительно постепенно теряю рассудок. Нехотя, но впихиваю в себя эту дурацкую овсянку и ухожу наверх. Что я могу надеть, чтобы заставить дряхлого старика полюбить меня? Да любое платье на мне будет способно заставить этого деда влюбиться в меня, только именно этого я и не хочу. Я надеваю обтягивающий сарафан из голубого ситца на толстых лямках. Он был сшит четко по моей фигуре. На шею надеваю золотой кулон в виде сердца, с выгравированной на нем буквой “V”. Волосы заплетаю в косу и спускаюсь к отцу в кабинет. Он сидел в своём кожаном кресле, а этот мерзкий и противный старец на кожаном диване напротив. — Виктория, проходи. Джузеппе, это твоя будущая жена Виктория. — Этот старикан рассматривал меня с ног до головы, а я лишь замечала на его лице явные морщины. Каждый его волос был седым. Кажется, у меня началась паника. Он приглашает меня сесть рядом. Я смотрю на папу, молю взглядом, чтобы он разрешил мне уйти. Но я тоже умею читать по его глазам. И сейчас он настойчиво твердит сесть мне подле моего ночного кошмара. Как только я усаживаюсь на диване, он опускает свою руку мне на талию, поглаживая. Сюда бы отлично подошло слово «нежно», но я не чувствую ничего, кроме отвращения. — Синьорина, Вы просто прелесть. — Он разглядывает мое лицо, а мне хочется только плакать. Боковым зрением замечаю хитрую улыбку отца. У меня темнеет в глазах, я готова провалиться в другое измерение. — Вы неважно себя чувствуете? — Да, есть немного. Позвольте я покину кабинет? — Не дожидаюсь их ответа, просто бегу в сторону кухни, чтобы выпить стакан воды. Такого не было очень давно. — Виктория, Вам плохо? — Сальваторе собирал корзину, с которой, скорее всего, планировал отправиться в город за продуктами. Он подошёл ко мне, придерживая меня за лопатки. — Пожалуйста, налей стакан воды. — Он помогает мне сесть на стул. Я роняю голову в руки, едва слышу как вода из графина переливается в стакан. Его рука протягивает мне фарфор и я залпом выпиваю воду. Легче не становится, но темнота проходит из глаз. — Сальваторе, ты едешь за продуктами? — Да, синьорина. Вы желаете чего-то? — Подожди меня буквально полчаса. Я сделаю одну важную вещь. — Бог услышал мои молитвы. Я бегу изо всех сил в свою комнату. Беру лист бумаги, печатную машинку и принимаюсь писать весточку своему любимому. Я передам это письмо Дамиано через Сальваторе, чтобы любимый смог прийти ко мне ночью. Схватываю лист, складываю его вдвое, а после ещё раз пополам и бегу вниз. Оглядываюсь, чтобы не было сзади ни отца, ни старца. Сальваторе уже укладывал все для предстоящих покупок в автомобиль. Подхожу к нему, делая вид, что прошу купить чего-нибудь вкусненького. Но на самом деле вручаю ему письмо. — На той самой улице, где моя любимая булочная, каждый день надрывает связки итальянец с темными, отросшими волосами и карими глазами. У него горбатый нос и острые скулы. Его зовут Дамиано Давид. Передай ему мое письмо, и никому не рассказывай о том, что ты с ним виделся. — Протягиваю бумагу, а под неё прячу пять лир. — Хорошо, синьорина Виктория. Два свежих круассана со сгущёнкой будут буквально через пару часов. — Он улыбается, а я улыбаюсь ему в ответ. Сальваторе был мужчиной в возрасте, с появлявшейся в волосах сединой и приятной улыбкой. Я знаю его всю жизнь, он работал у нас ещё, наверное, до того, как отец и мать сыграли свою свадьбу. Он всегда любил меня, как будто я его племянница или вовсе родная дочь. Он воспитывал меня, пока отец был занят своей работой. Читал мне сказки, играл со мной, гулял. Он научил меня кататься на велосипеде, играть в шашки, шахматы, на фортепиано. Он мой гувернёр, своего рода. И я очень благодарна ему за все.***
POV: Damiano
Я не видел ее три дня. Ни слова, ни взгляда, ни касания. Неужели я напугал ее? Спугнул свою пташку… Боже, Дамиано, ты ублюдок полнейший. Упустил единственный в своей жизни шанс на нормальную жизнь. Значит довольствуйся тем, что имеешь. И приходится это делать. Снова пою на этой ужасной улице. В моей куртке, что была брошена на землю, лежало жалких двадцать лир. Этого хватит на стакан виски. Но я не планировал снова до беспамятства напиваться, хоть это и есть единственный способ коснуться моей музы, моего божества. Если Иисус желает мне добра, то пусть позволит встретиться с ней хотя бы на секунду. Хотя бы на секунду насладиться ее очами, цвета морской волны. Хотя бы на секунду коснуться ее волос, словно пшеничное поле. Коснуться ее мягкой, бледной кожи. Произнести ее имя, мягкое, ласковое. Господи, какое же я ничтожество! Подхватываю двадцать лир, куртку, и уже собираюсь брести к себе в халупу, но меня окликнул мужчина где-то лет так сорока, или пятидесяти. — Вы Дамиано Давид? — В его руках была корзина, до верху набитая продуктами. На лице добрая улыбка и полное спокойствие. В точно таких же, как у меня, карих глазах отражается закатное солнце. — Да, синьор. — Он тянется рукой в карман своих брюк и вытягивает оттуда что-то. Бумага, сложённая четыре раза и купюра в пять лир. — Это письмо от синьорины Виктории Де Анжелис. Возможно, это не мое дело, но, кажется, она влюблена в Вас. И Вам стоит как можно скорее спасти ее из лап чудовищного отца. — Он больше не произносит ни слова, чувствуется напряжение, словно он итак сказал больше, чем ему было положено. Я принимаю бумагу и деньги. Ухожу прочь с этой улицы, бреду к дому. Усаживаюсь на лестнице из холодного камня, принимаясь читать послание от моей девочки. «Дорогой Дамиано, прости, что я тогда сбежала от тебя ни свет, ни заря. У меня не было выхода. Я старалась вернуться к завтраку, чтобы отец не заметил моей пропажи. Но он заметил, и теперь я не имею права выйти за пределы усадьбы до дня своей свадьбы. Она через месяц, двадцатого августа. Я ненавижу отца и того старика, который должен стать моим мужем. Я знаю одну лазейку. Слови попутку, отдай водителю пять лир, которые я передала вместе с письмом. Приходи сегодня вечером к моему поместью. Это будет единственный большой дом через пару километров от конца Рима, со всех сторон окружённый лесом. Между кустов в заборе большая дырка, там можно спокойно пролезть на территорию усадьбы, но никто об этом не знает. Я оставлю тебе лестницу к окну в мою комнату. Оно выходит на задний двор, где есть беседка. Жду тебя сегодняшней ночью, чтоб ты охранял мой беспокойный ныне сон. Твоя Виктория» Боже, и чего я жду? Она ведь по-любому жаждет встречи и готовится, а я как дурак сижу на этой лестнице. Но мне необходимо было знать какой сейчас час. Я стучу в окно своей соседушке, а та, распахнув ставни, недовольно на меня смотрит. — Давид, что тебе? — Она никогда не была дружелюбной. Ни с кем. Наверное потому, что все мужчины от неё уходили, бросая одну. А один из ее ухажеров вообще оставил ее беременную, сейчас у неё двое детей и растит их она одна. — Который час? — Она поворачивается обратно в квартиру, и смотрит на настенные часы, которым лет двадцать, ни меньше. — Половина восьмого вечера. — Ого, я и не думал что поздно настолько. — Благодарю. С этого момента начался мой путь к усадьбе Де Анжелис. Я вышел на трассу, ближайшую дорогу, что вела на север. Я помнил, несмотря на бессчетное количество проведённых в пьяном беспамятстве дней, что автомобиль, в который ее усадил отец в день нашего первого разговора, двигался именно по направлению к северу. Машины проезжали достаточно часто, но никто не останавливался ради такого бродяги как я. Ну да, кому захочется какого-то ханыгу к себе в авто сажать? Никому. Я уж отчаялся и побрел вперёд, чтобы не терять зря времени. Может, ближе к восьми часам я уже и сам доберусь до назначенного места. Снова едет небольшая машина. Надежда уже угасла что в моих глазах, что в моей душе, но я все равно протягиваю руку. И, о чудо, она останавливается. Водитель ее прижимается к обочине, выходя из салона. Он облокачивается на капот и закуривает сигарету. — Куда держишь путь? — Наполовину осипшим голосом спрашивает незнакомец. Он уже достаточно стар, его руки выдавали его возраст. Кожа покрылась морщинами. — На левой стороне дороги, через пару километров от конца Рима, будет красивая усадьба. Вот мне необходимо туда. — Усадьба Алессандро Де Анжелис? — Откуда он знает? Надеюсь, это не тот ублюдок, за которого хотят выдать замуж мою Вик? — Откуда Вы знаете? — Вопросом на вопрос, конечно, отвечать некрасиво, но он не оставляет мне выбора! Быть раскрытым я не хочу, я подставлю свою девочку, что дала мне шанс наконец увидеть ее. — Как можно не знать крупного владельца ателье по всей стране? Моя жена вышла за меня в платье, которое сшили его люди. — Так значит свадьба Вик для него будет наполовину бизнес-планом. Мерзко. — Подбросите? — Садись. — Я сажусь на переднее сиденье, а он принимается ехать. Мы молчим, да, собственно, нам и не о чем говорить. Я не имею часов, чтобы отслеживать ход времени, но, кажется, прошло не более десяти минут, как он вновь останавливается. Я смотрю влево и вижу красивый домик, вокруг которого чудный сосновый лес и лужайка. Я протягиваю мужчине пять лир. — Спасибо Вам. — Выхожу из автомобиля и осматриваю дом через дорогу. Его ограждал не сильно высокий резной забор. Приходится рисковать жизнью и перебегать дорогу. Хотя все мое существование в принципе огромнейший шанс умереть. Сквозь сосны и кустарники обхожу территорию усадьбы, приближаясь к заднему дворику. Там, по словам Виктории, должна быть дырка в заборе, через которую вполне себе можно перелезть. Подходя все ближе и ближе я наконец разглядел ее. Она лежала на траве животом вниз. На ней был голубой сарафанчик, а ножки босые. Прелесть. Вокруг неё бегала маленькая собачонка, постоянно облизывая тонкие черты девичьего лица в лучах закатного солнца. — Виктория! — Громко шепчу я, так, чтобы она услышала. Она поворачивается в мою сторону и широко рассматривает меня. На ее лице нескрываемая улыбка. — Дамиано… — Шепчет она. Не может сдерживать слез и, что есть силы рыдает. — Подожди чуть-чуть. Мне надо быть уверенной, что отец спит. — Куда-то пропадает, а я так и остаюсь стоять за этим забором.***
POV: Victoria
Он пришёл, он правда пришёл! Я вижу Сальваторе, и крепко его обнимаю. Я благодарна ему безумно. — Сальваторе, отец спит? — Словно невзначай спрашиваю, и набираю себе воды в стакан. — Да, синьорина, Ваш отец уже видит десятый сон. — Он стоял подле меня, домывая посуду после ужина. — Это прелестно. Сальваторе, разбуди нас завтра раньше, чем отца. Чтобы Дамиано смог покинуть поместье без скандалов. — Смотрю на него щенячьими глазами, хотя прекрасно понимаю, что он все сделает так, как я скажу. — Хорошо, синьорина. Спокойной ночи Вам. — Он улыбнулся. Я не устану повторять, насколько сильно благодарна ему. — Тебе тоже приятных снов, Сальваторе. — Осушаю стакан за считанные минуты и бегу к выходу на задний двор. Так, если подумать, то мне и никакая лестница не нужна. Просто Дамиано будет приходить, когда отец уже спит, а уходить, пока он ещё спит. Вновь на заднем дворе. Он верно ждёт, пока я пущу его к себе. — Дамиано, пролезай. — Он нелепо проходит сквозь широкую дырку в заборе, которую строители сделали по ошибке. Я безумно хохотала, когда отец их ругал за оплошность. А сейчас благодарна и им, ведь из-за этой оплошности ко мне может прийти мой любимый человек. Я хватаю его за руку и мы, через чёрный ход, заходим в дом. — А как же твой отец? — Сипло спрашивает он, глядя мне в глаза. Его рука крепко сжимает мою. — Сальваторе сказал, что он спит. Не беспокойся об этом. Идём. — Мы, с помощью этого чёрного хода, наконец поднимаемся на второй этаж и я чуть ли не заталкиваю его в свою комнату. А после крепко-крепко обнимаю. Я скучала, неимоверно скучала по его объятиям, по его аромату, волосам, и всему, что есть в нем. — Я люблю тебя, Дамиано. Люблю сильнее всех на свете. Только благодаря тебе я знаю, что такое бабочки в животе, что такое искренность, что такое быть настоящей… — Шепчу куда-то ему в грудь, а он поднимает мой подбородок своими пальцами. — Я тоже люблю тебя, Виктория. Когда я постоянно сидел в том баре и напивался, я думал, что ты – мое пьяное видение. Я специально напивался до беспамятства, чтобы хоть на минутку увидеть тебя. А когда ты прошлась своей рукой по моему старому, грязному от дождевых капель пиджаку, я поклялся, что не буду его мыть! Я знал, что ты настоящая. Я пообещал себе измениться, пообещал больше не пить никогда, только лишь бы ты осталась со мной. — Я чувствовала, как бьется его сердце, как искренне он произносит каждое слово. По моей щеке скатывается слеза. Я понимаю, что сделала правильный выбор, отдавшись первый раз в жизни именно Дамиано. Его взгляд переходит на мои губы, это не могло остаться незамеченным. Я первая касаюсь его, укладывая ручки на его плечи. Его язык вторгается в мой рот, а я отталкиваю его своим. У нас образовывается некая война, и чувствовать ее можем только мы. Я улыбаюсь сквозь поцелуй и мы отстраняемся. — Тебе нужно вымыть руки. Если хочешь, можешь сходить в душ. За ночь твою одежду постирают, и с утра она будет уже готова к носке. Ночью в ней не будет нужды. — Это правда. Я бы сама не прочь спать без единого элемента одежды, но мой отец, когда его будя, всегда заходит в мою комнату. Не думаю, что он обрадуется, увидев меня вообще без белья. — Конечно. Но разве безопасно выходить из комнаты? — У меня личная ванная комната, дверь в которую идёт из моей спальни. — Какой он глупенький! Но я не виню его, ведь родиться в семье бедных людей не было его выбором. Да и я не выбирала себе в отцы этого человека. — Там все, что тебе понадобится. Можешь не переживать за одежду, ею займётся Сальваторе. Он умеет хранить секреты. — Это тот самый мужчина, который… — Передал тебе мое письмо, верно. Он воспитывал меня, пока отцу было не до этого. Учил меня английскому языку, кататься на велосипеде, играть в шахматы, читать. Все, что я умею, только благодаря ему. Я люблю его даже больше, чем своего отца. — Это была сущая правда. Сальваторе мне роднее духовно, нежели отец. — Кстати, твой отец… Его знает весь Рим, не удивлюсь, если вся Италия. Он держит сеть ателье? — Дамиано принялся снимать с себя одежду за этим занимательным разговором. Я отвернулась, чтобы не смущать ни его ни себя. Я знаю себя. Я бы не сдержалась. — Ателье просто прикрытие его настоящих дел. Он играет одну из важных ролей в итальянской мафии. Он был знаком с Муссолини, пока его не расстреляли партизаны. Мой отец не празднует мой день рождения так, как это было бы возможно, ведь двадцать восьмого апреля он скорбит по нему! Он меня не ставит ни во что, я никто для него! — Из моих глаз снова льются слёзы, теперь уже горькие слёзы. Я понимала, что это чистая правда. А правда всегда больна, реальна и остра, как настоящий кинжал. Им она и вонзилась в мое маленькое, девичье сердечко. — Тише, малышка, иди сюда. — Я плохо его слышу, в ушах звенит. Чувствую, как руки Дамиано поглаживают мою спину и плечи. Как он кладёт меня на мою постель, не разрывая объятий. — Ты знаешь, почему у меня нет права отказаться от свадьбы? — Слышу звук, означающий отрицательный ответ. Я более менее спокойна, смотрю своими заплаканными глазами в его. Он не спускает взора с меня, внимательно слушая. — Омертá подразумевает правило «не засматриваться на жён друзей», но про дочерей такого правила не существует. Коллега отца просто захотел жениться на мне, а так как он имеет чуть больше власти, чем папа, папа ему подчиняется. Мой отец болен этими правилами. Знаешь почему моя мать и сестра мертвы? — Кажется, я уже сболтнула лишнего, но глаза Дамиано были так широки, что мне было даже… страшно, стоит ли рассказывать историю дальше? — Потому что у членов Коза Ностры есть правило: находиться в распоряжении всегда, даже если твоя жена рожает. Мой отец сослал меня и маму в Штаты, осенью тридцать девятого, и в качестве прислуги Сальваторе. А сам остался в Италии. Я понятия не имею, знала мама о своей беременности, не знала. Но я помню, как она, с большим животом сидела в кресле качалке у камина и читала письмо от отца. По ее щекам текли слёзы, она не просто плакала, она рыдала. А я играла вместе с Сальваторе в куклы. У меня в Штатах вообще друзей не было. Они все говорили на английском, а я знала только итальянский и датский! Суть вообще не во мне, а в нем. Он виноват в ее смерти столько же, сколько врачи. Да, папа позаботился о том, чтобы роды прошли успешно, но врачи получили деньги и ничего не сделали как полагается. Мама была на нервах, ее можно понять: твоя страна воюет, твой муж сейчас там, являясь членом мафии. А ты пытаешься выносить и родить здорового ребёнка. Мало того, что она все это время была не спокойна, так врачи просто не соизволили обработать инструменты и мама умерла от заражения крови. Малышка умерла через десять дней. Ни я, ни Сальваторе не могли обеспечить ей нормальную жизнь. Что могут сделать трехлетняя девочка и обычный дворецкий? Ничего. Я не знаю как, но Сальваторе воспитывал меня до самого момента, пока мы не вернулись домой. Я считаю его своим крёстным отцом. Я, кстати, не крещёная. Отец следовал атеизму, как и Муссолини. А мама, пока мы были в Штатах, научила меня верить в Бога. Я часто молюсь. Вера помогает не сходить с ума. Я молилась за то, чтобы встретиться с тобой ещё раз. И это случилось. — Он выслушал все, что я ему рассказала. По его щекам, по щекам взрослого парня, текли слёзы. — Ты вынесла это все, все то дерьмо, которое подготовила тебе жизнь. И я правда сочувствую тебе. Жизнь богатых не так сладка, как мы можем ее себе представлять. — Расскажи свою историю. — Я правда хотела бы узнать, почему он стал пьяницей и бродячим музыкантом. У каждого события есть предыстория. — Знаешь, мы чем-то похожи. Только, я лишился всех родственников буквально за пять лет. Мы не были богатыми никогда. Папа был обычным мастером часов в антикварном магазине, а мама работала горничной в гостинице. Та маленькая квартирка, в который ты была, раньше всегда была до блеска вымыта, там всегда горел свет, камин. Мы с братом часто гоняли мяч во дворе, а потом шли ужинать домой. Было уютно. Но началась Вторая Мировая. На тот момент мне было семь, а брату шестнадцать. Отец и брат твёрдо решили, что не могут поддерживать тот режим, что придумал Муссолини на пару с Гитлером, и потому вступили в ряды партизанов. Мама волновалась, переживала за них. А ей нельзя было, как выяснилось. У неё было больное сердце. Но всю войну она держалась достойно, пока в январе сорок пятого, на мой день рождения, ей не пришло письмо, в котором сообщили, что Даниэль и Якопо Давид были расстреляны итальянской армией во время очередного партизанского задания. Мама умерла морально. А физически ее не стало четыре года назад. Когда мне было шестнадцать. Я пытался работать, но кому нужен подросток, ничего не умеющий? Я умел только петь, поэтому стал уличным певцом. Хватало только на алкоголь, в котором я хотел утопить свою боль. Вот и все… — Мне было искренне его жаль. Я крепко-крепко обнимаю Дамиано, вытирая слёзы об его футболку. — Пожалуй, я пойду в ванную. — Да, конечно. — Отстраняюсь от него. Дамиано уходит в ванную комнату, а я расстилаю постель и надеваю свою роскошную сорочку. В каждом пижамном платье я могу спать не более трёх дней, потом обязательно стирка. Каждое платье держится в моем гардеробе не более месяца. Отец хотел выбрасывать мои старые вещи, но я, в тайне от него, отдавала их нуждающимся. Мне было хорошо от этого. Я чувствовала, что искупаю вину отца перед Богом, совершая благие дела. Вину за смерть матери и сестры, за его деятельность мафии. Укладываюсь в постель, крепко обнимая большую плюшевую игрушку в виде зайчика. Мама сделала ее мне давным-давно, чтобы я крепко спала. Но в последние дни я не могу уснуть. Лишь плачу. Господь, позволь мне уснуть хотя бы сегодня, хотя бы рядом с ним.***
POV: Damiano
Мне было жаль ее, такая маленькая девочка, а столько пережила. Я всегда считал богатых мерзкими, но она… Она правда не такая, она отличается от них. У неё есть большая душа, она искренняя и честная. Начитанная и грамотная. Я плакал, когда она рассказала мне о себе все. Ее отец и его поведение заставляют меня желать ему смерти. Я мог бы и сам убить его, придушить, отравить, лишь бы он не трогал Викторию. Забыть о дне рождении единственной дочери, посвятив этот день скорби по Муссолини? Он действительно не в своём уме. Я благодарен ей, она дала мне возможность принять душ. Спокойно переночевать, насладиться ею. Выхожу со своей грязной одеждой в руках. — Давай, конечно, я отдам ее Сальваторе. — Она скинула с себя одеяло и я рассмотрел ее прекрасную сорочку. Нежно-синее платьице из атлáса, с красивым кружевом по краю с низу и на вырезе. Опускает свои ножки в тапочки, что были на небольшом каблучке. Никогда такого не видел. Она покидает комнату, а я усаживаюсь на постель в одном лишь полотенце. Интерьер завораживает. Большая двуспальная кровать у стены, с балдахином. Как для принцессы. Напротив кровати письменный стол, по бокам от которого две двери: в ванную, и, скорее всего, в гардеробную. Над столом книжная полка, на которой было столько произведений, сколько я ни в одной римской библиотеке не видел. Наверное потому, Дамиано, что ты там никогда не бывал. Мягкий ковёр, и большое окно. Оно было почти до пола, а на подоконнике лежали пледы и подушки. Лежала и раскрытая книга на этом же окне. Виктория прекрасная, я не устану этого повторять. Она вернулась, в ее руках была какая-то одежда. — Сальваторе сказал, что чтобы привести твою одежду в божеский вид надо будет больше времени, поэтому он дал тебе свои шорты, для сна, и один из своих нарядов: брюки и рубашку с коротким рукавом. А ещё туфли и носки. Надеюсь, что ваши размеры совпадут. — Она протягивает мне одежду, сложённую стопкой, а туфли ставит около постели. — Виктория, ты волшебница. — Я восхищаюсь этой девочкой. Она прелесть. Укладывается в постели, закрыв глаза. Чтобы я смог переодеться. Она такая стеснительная, ей Богу. — Это все Сальваторе, надо благодарить его. Он разбудит нас раньше, чем отца. Сказал, что соберёт тебе корзину с едой в дорогу, ибо на завтрак будет мало времени. А деньги на обратную дорогу уже в кармане твоих брюк. — Это безумно заботливо с вашей стороны, но у меня есть деньги на обратную дорогу, Вик. Не стоит так сильно бояться за меня. — Дамиано, ты самый лучший и самый любимый человек в моей жизни. Я хочу быть с тобой до последнего ее дня, поэтому я должна знать, что с тобой все хорошо. — Ее личико освещал лунный свет из окна. Часы на стене показывали одиннадцать часов вечера. Я не могу сдержать себя и медленно касаюсь ее губ своими. Она отвечает на поцелуй, мы вновь сливаемся друг с другом, но когда воздух заканчивается в наших лёгких, мы отстраняемся. — Спокойной ночи, Дамиано. — Она укладывается мне под руку, крепко ее сжимая. Я обнимаю ее в ответ, целуя светлую макушку. — Спокойной ночи, Виктория. Я люблю тебя.***
POV: Victoria
— Виктория, мигом на завтрак! — Кричит отец. Утро начинается не с кофе. Сегодня, впервые за три недели, Дамиано не смог ночевать со мной. Ему пришлось уехать к бабушке по материнской линии, чтобы навестить ее в честь семидесятилетия старушки. Я не в обиде, я рада, что у Дамиано есть родственники, которые про него помнят. Приходится вставать. Голова кружится второй день. Наверное, мой организм так реагирует на скорую женитьбу. А я ещё даже не продумала план, как рассказать отцу о своих отношениях с Дамиано. Это будет гораздо тяжелее, чем я думала. Обуваю тапочки, расчёсываю волосы и спускаюсь вниз. Голова все ещё кружится. — Доброе утро, Виктория. — Доброе, папочка. — Присаживаюсь за стол, опять ровно напротив него. — Что на завтрак? — Честно говоря, мне вообще все равно, я не хотела есть от слова совсем. — Яичница с беконом, и кофе с булочками. — Фу, бекон. Мне нехорошо стало от одного только упоминания сегодняшнего завтрака. А когда Сальваторе принёс тарелки с завтраком, я еле переборола рвотный рефлекс. — Приятного аппетита, Виктория. — Если бы приятного, папочка. — Приятного, папочка. — Разрезаю яичницу на кусочки, отправляю первый кусочек белка и бекона в рот, но, даже не успев прожевать, убегаю в ванную комнату. Рвота настигла меня. Я падаю на колени и из меня выходит все, что я ела и не ела. Ужасно болит живот, голова, и в комнате стоит ужасный запах. Болят колени, потому что я ударилась ими о плитку. Умываюсь, полоскаю рот. Хотела вернуться обратно, но второй позыв меня вновь приковал к унитазу. Мне нечем было рвать, но позывы не прекращались. Я чувствовала себя пожёванной игрушкой моей собаки. Было неимоверно плохо. Я так и осталась сидеть у унитаза, подчиняясь позывам рвоты.***
До обеда ничего не изменилось. Отец сидел в своём кабинете, не обращая внимания на мое состояние. Я сидела в ванной, то и дело умываясь и пытаясь хоть как-то очистить желудок. Сальваторе приносил мне воды и таблетку от живота, но не помогало ничего. Я правда хотела умереть в этот момент. На обед я также не пошла. Когда я смогла в принципе ходить, просто ушла к себе. Свернулась клубочком и гладила живот, лишь бы не было так больно. А потом уснула. Уснула ненадолго. В комнату постучали. — Войдите. — Мне было все равно кто это. Я чувствовала себя ужасно, кто угодно мог увидеть меня такой. Я повернулась и увидела в комнате отца и нашего семейного врача, синьора Стефано Ланца. — Виктория, я рассказал Стефано о твоём самочувствии и он пришёл осмотреть тебя. Ты позволишь? — Отец спрашивает моего разрешения? Что это произошло? — Хорошо. — Я доверяю Стефано, он помог мне вылечить холеру после того, как отец не доглядел за мной на озере Комо, и я провалилась под лёд на коньках. Когда папа вышел из комнаты, мы остались один на один. — Что тебя беспокоит? — Он открыл блокнот и сел напротив моей постели. — Кружится голова, темнеет в глазах. Тошнит, болит живот. Я не могла позавтракать и пообедать, меня рвало. Даже было нечем рвать уже, но позывы не прекращались! — Давно такое? — Голова кружится несколько дней по утрам, а рвота только сегодня. — Виктория, ты готова поговорить со мной куда серьезнее? Мне надо задать тебе более личные вопросы, касаемо твоего здоровья. — Ну… Да, Вы же врач. — Хотя напряжение всё-таки появилось. — Не стесняйся отвечать на мои вопросы честно. Сейчас речь идёт о твоём здоровье и ложь, в данном случае, не будет во благо. — Я киваю. — Твой организм становится более женственным. У тебя появляется грудь, у тебя становятся круглые бёдра. Твое тело становится телом настоящей девушки. Каждая девушка имеет возможность родить ребёнка, ты знаешь об этом. И когда у девушки начинаются менструации, это значит, что ее организм готов к зачатию ребёнка. У тебя есть менструации? — Да. — Было безумно неловко обсуждать с мужчиной то, как из меня каждый месяц льётся кровь. — Ты не замечала того, чтобы в последнее время у тебя их не было? Какого числа в августе должна была начаться менструация? — Я и… не помнила даже. Кажется, седьмого… Или пятого. А сейчас тринадцатое. — Я не помню. По-моему, седьмого. — А сегодня тринадцатое, Виктория. Это называется задержка. Будь честна со мной, у тебя был половой контакт с парнем, мужчиной? — Стыдно, ужасно стыдно и страшно сказать ему об этом. Да, мы с Дамиано не просто спали эти три недели. И не один раз. Где-то раза четыре. Но разве я должна об этом говорить врачу? Он все расскажет папе! — Вы сохраните это в секрете? — Он кивает. — Да, был. Не один раз. Самый первый был восемнадцатого июля. И после на протяжении трёх недель, четыре раза. Только не рассказывайте об этом моему отцу. Он выстрелит в меня, если он узнает. — Позволь мне осмотреть тебя, чтобы убедиться, что все хорошо. — Хорошо.***
POV: Damiano
Я вышел из дома своей бабушки. Дядя, брат моей мамы, заботится о ней после смерти мамы. Я не могу часто навещать ее, но я рад, что он и его семья делают все, что бабушка была более менее счастлива. Конечно, от такой жизни как у нас счастливым не будешь, но видеть радость в мелочах – уже огромный подвиг. Она не унывает, пережила две войны и ещё много событий в прошлом столетии. Я побыл с ней в ее юбилей и теперь должен вновь ехать к моей возлюбленной. Но, пока ещё нет восьми часов, я могу зайти к себе домой. Я там убрался, не знаю, когда в последний раз видел квартиру такой чистой, но я действительно два дня вымывал и выскребал всю грязь оттуда. Свет не оплачивал, я по ночам все равно не дома. Зато пока днём нечем заняться, когда особенно жарко и петь на улице невыносимо, я штопал всю свою одежду. А то, что осталось из вещей моей семьи, я постирал (пришлось потратить лиру на хозяйственное мыло) и отдал нуждающимся. Виктория рассказывала, что она так делала со своими вещами, которые ее отец собирался выбросить. Это действительно верный вариант решения проблемы. Вещи не гниют на свалке, в них ходят те, кому это нужно. Виктория также говорила, что это приносит ей спокойствие, словно она просит у Бога прощения за своего отца своими делами. Я впервые за последние года два молился Богу. Это мне очень помогло, я стал чувствовать себя гораздо лучше. Виктория подарила мне распятого Иисуса, я ношу его на ниточке на шее. Она носит такое же, только на золотой цепочке. Но она пообещала, что когда сбежит от отца и мы сыграем свадьбу, она снимет цепочку и наденет такую же нить. В знак нашего с ней равенства. И я очень жду. А пока вновь бреду к дому, чтобы собрать рюкзак со своими вещами, в которых смогу завтра покинуть поместье Де Анжелис.***
— Виктория, у меня неутешительные новости. — Я испугалась безумно. Что со мной? Тиф? Опять холера? Испанка? Вроде бы симптомы совсем другие, тогда что? — Я обязан рассказать об этом твоему отцу. Ты беременна. — Если мое лицо выглядело озадаченным и спокойным, в какой-то степени, то внутри меня бушевали эмоции. Разные эмоции. Я была рада, что это наш с Дамиано малыш, что мы сможем стать семьей. Возможно, отец сжалится и разрешит нам быть с ним вместе. А если отец просто возьмёт и убьёт меня и Дамиано? Он не потерпит того, чтобы его план рушился. — Позвольте мне самой сказать ему об этом. — Лучше это сделаю я, чем кто-то другой. Я возьму весь удар на себя. — Ты уверенна в этом, Виктория? — Да, синьор. — Я уже переоделась. Врач осматривал мое тело, из-за чего мне пришлось снимать с себя пижамное платье. Теперь на мне были белые брюки с высокой талией и широким низом, белый топ с коротким рукавом и красивым вырезом, напоминающий пиджак. Это был костюм, сделано все было из одной ткани и с одинаковым декором в виде золотых пуговиц. На ногах белые босоножки на широком каблуке. Отец ненавидел, когда я являлась к нему в кабинет в чём-то некрасивом и недостойном, по его мнению. Стефано ушел давно. Я осталась, чтобы сделать себе легкий макияж. Отцу это тоже важно, я ведь должна стать роскошной девушкой. Ноги и руки трясутся, я спускаюсь по лестнице вниз. Кабинет отца был справа от лестницы. Меня всю сковал страх, я боялась, не знала как мне сообщить ему об этом. Но я решительно открываю дверью, смотрю на папу и врача. Они сидели и курили, словно ничего не произошло. Дым от сигар заставил меня скривиться. От него тоже ужасно тошнило. Но я держалась. — Папа, я беременна. — Не осознавая, насколько быстро я произнесла эту фразу, закрываю глаза. Уже жду пулю, выпущенную из ружья мне в лоб, но ничего не происходит. Резко распахиваю глаза и едва вижу его лицо в сигаретном дыму. — Стефано, спасибо, можешь быть свободен. — Врач кивнул, и ушёл. Отец сначала смотрел в окно, а после перевёл взгляд на меня. — И когда вы с Джузеппе успели остаться наедине? Я знал, что ты очень красивая, сексуальная девочка, но чтобы ещё до свадьбы вы успели переспать. Я даже не заметил. — Что? Джузеппе? Он подумал, что я беременна от этого старика, который мне в прадедушки годится? — Что?! — Негодуя, подскакиваю с кресла. — Я не спала с этим противным стариком, я его ближе чем на метр не подпущу к себе! — Тогда чей ребёнок? От святого духа? — Он выпытывал информацию, я знала. Это я сглупила. Деваться некуда. — Ребёнок от того человека, которого я люблю. С которым ты запрещаешь мне быть вместе и которого ты даже не знаешь. И мы должны быть вместе. Мы созданы друг для друга. — Ты маленькая и мерзкая подстилка. Отдалась первому встречному-поперечному, да ещё и забеременела от него. Я тебя берег всю твою жизнь, я тебе подготовил лучшего жениха, который уже завтра может умереть и оставить тебе все свои деньги, а ты выбрала какого-то, наверняка, бедняка, алкаша и пьяницу. Ты ведь с ним общалась в баре, когда я тебя словил. К нему ты убежала после недельного домашнего ареста. — Да, к нему. Потому что я не предаю тех, кто мне дорог, как ты, папа. Ты предал меня и маму ради своей мафии. Вот и оставайся в ней навсегда. Навсегда один. Я уеду, сейчас же, и ты больше меня никогда не увидишь. — Уезжай, убегай, куда хочешь, я тебя все равно найду и закрою дома до конца твоей жизни. — Не закроешь! — Громко кричу, захлопывая дверь его кабинета. Бегу в свою комнату, размазывая слёзы по своему лицу.***
POV: Victoria
Я уже приближался к ее дому. Мне оставалось подойти к забору и найти ее взглядом. Водитель, с которым мы вместе доехали до усадьбы Де Анжелис, сказал, что на часах было около половины девятого вечера. Пробираюсь сквозь сосны и кусты. Уже в который раз. Смотрю через забор, но ее там не было. Я стоял так, кажется, минут двадцать. Уже даже уселся на траве, в кустах, рассматривая дом и двор. Я бывал тут столько раз, но ещё никогда не мог насладиться внешней отделкой полностью. Вижу ее. В красивом белом костюме, на каблуках, она выходит на веранду и усаживается на деревянной качели. В ее руках сигарета и серебряная зажигалка. Она ловко подпаливает кончик и закуривает. Я даже не знал, что она так умеет. На ее лице истерика, это было отчётливо видно. Солнце начинало садиться и я мог наслаждаться ею в закатных лучах. Если бы не знание того, что он плачет. — Виктория… — Шепчу ей, она поднимает свой взор в сторону забора и видит меня. Бросает сигарету на каменную дорожку, торчит каблучком и бежит ко мне. — Дамиано! Пожалуйста, пойдём, мне нужна твоя помощь. — Она была опухшей, значит плакала явно давно. — Проходи, скорее. — Я перелезаю и она, не сказав больше ни слова, тянет меня в дом. Даже не через привычный чёрный ход. По главной лестнице. Я полностью ей доверяю и потому не произношу ни слова. — Мне нужно выкрасть из сейфа отца, который по факту мой, то, что там лежит. Я не знаю что это, а должна была получить это на свои восемнадцать лет. Но так как мы сегодня бежим из Рима, то это надо забрать. Пока его нет дома, нам надо успеть все сделать. Свои вещи я уже собрала. Вперёд. — Она шпилькой открывает дверь кабинета, а после мы проходим во внутрь. Я раскрываю рот от того, насколько красиво внутри. Все так дорого, так богато, что захватывает дух. — Ключи он хранит в этом ящике, я знаю точно. — Она открывает верхний ящик в столе отца, и мы наблюдаем внутри целую ключницу. Виктория берет тот ключ, на котором выгравирована буква «V». — А сейфы находятся здесь. — Я поднимаю глаза и вижу большую картину. На ней отец Виктории, ее мать и сама Вик в трехлетнем возрасте. Они все роскошно одеты, с прелестными прическами и в красивом доме. Я бы вечность разглядывал это полотно, но оно было прикреплено к дверце шкафа, внутри которого стояли два сейфа. Виктория открывает правый. — Ты уверенна, что именно он? — Да. Мой отец левша, а я правша. Мне было бы удобнее открывать тот сейф, что с правой стороны. — Она не ошиблась. Я поражался ей все больше и больше. Открывает дверцу и видит внутри три вещи: свёрток бумаги, ключ и свёрток ткани. Передаёт мне ключи и бумагу, а сама берёт тряпку. Это были деньги, и их было много. Я уверен. Она ловко возвращает все на свои места: закрывает сейф, шкаф, кладёт ключи в ящик. Закрывает кабинет и мы бежим к ней в комнату. — Нам надо бежать, пока отец не привёз моего жениха. Он сказал, что сегодня старик будет спать со мной в комнате, а перед этим в меня вольют бутылку вина, чтобы я ничего не помнила. Это надо чтобы… — Виктория нервничала, я заметил это. Она снова хотела заплакать. — Чтобы он меня изнасиловал. А потом… В общем… Дамиано, я беременна от тебя. Но весь этот план нужен чтобы… — Он хочет убедить твоего жениха, что ребёнок от него. — Именно. — Я был в полнейшем шоке. От всего, что сказала мне сейчас Виктория. Я раскрыл свёрток бумаги. Карта провинции Трапани, на Сицилии. Выделана конкретная точка и надпись подле неё. «Дом для моей девочки, на случай ее восемнадцатилетия.» Так значит, в моих руках карта нашего будущего дома и ключ от него. Нам надо бежать. Я взял ее огромный чемодан, она взяла сумку, в которую сложила все, что мы украли из сейфа, и немедленно направились к выходу. Там стоит дворецкий, Сальваторе, который провожает нас грустным взглядом. Я благодарен ему за все. — Я буду писать тебе, Сальваторе. Храни тебя Бог. — Виктория плачет, но я не могу успокоить ее прямо сейчас. Нам надо срочно бежать из Рима. — Мы словим попутку и доберёмся до вокзала. Там купим билеты на поезд до Трапани и через сутки будем там.***
Мы сидели в поезде. Была поздняя ночь, Виктория тихо плакала мне в плечо. А я нежно гладил ее по рукам. Я боялся, безумно боялся за наши жизни. За наши три жизни. Только сейчас до меня дошло, что я стану отцом. Виктория сделала меня счастливым этой новостью. Но в то же время, я чувствую на себе огромную ответственность. За все: за неё, за малыша, за их здоровье и за то, что теперь мне надо их обеспечивать. Я просто не имею права рассчитывать только на те деньги, что были завещаны ей отцом. Это ее деньги, пусть она так и не считает, но это так и есть. Я должен заработать свои. Вик сильнее прижимается ко мне. Мы сидели на диванчике, напротив нас был такой же небольшой. На нем стояли наши вещи. Все, что нас защищало от остального мира, это шторка. — Может ляжешь удобнее? Мне важно, чтобы ты чувствовала себя хорошо. Тебе не плохо? — Она действительно выглядела помятой. Не мудрено, Дамиано, она, беременная, сбегает из дома ради того, чтобы быть с тобой! Это ты предмет ее страданий, ровно настолько, насколько и ее отец. — Все хорошо, я чувствую себя нормально. Мне приятна твоя забота. Прости, Дамиано, что я впутываю тебя в эту авантюру. Когда мы приедем в Трапани, я найду человека, который сможет взять себе нашего ребёнка. — Что? Виктория, ты хочешь от него отказаться? — Сказать, что меня постиг шок, то же самое, что промолчать. Я был ранен до глубины души этими словами. — Я боюсь за то, что у нас не хватит денег его содержать. Что я ещё слишком мала, чтобы его воспитать. — Виктория, я буду работать. Я найду что-то, в Трапани с этим должно быть проще. Я буду самым заботливым отцом для нашего ребёнка. Не отказывайся от него, ты совершишь большую ошибку, если это сделаешь. Ради чего тогда это все будет? Мы бежали, боролись за наши отношения, чтобы лишиться счастья стать родителями? Виктория, не надо даже думать об этом. — Крепко обнимаю ее, но не настолько, чтобы навредить малышу. Если я пообещал ей сделать нашу жизнь сказочной, значит так и будет. Я должен наконец-то стать мужчиной и взять ответственность за все свои действия. Давай, Дамиано, будь умнее, действуй.***
POV: Victoria
Выхожу на улицу и вдыхаю запах морского бриза и счастья. За моей спиной наш с Дамиано дом, в котором, в нашей с Дамиано комнате, спит наша дочь. У нас родилась дочь, кудрявая, как ее папа, шатенка с ярко-голубыми, как у ее мамы, глазами. Мы назвали ее Франческа. Дамиано рассказывал мне историю знакомства своих родителей, когда я была уже на седьмом месяце. Мы сидели дома и пили чай. Тот февраль выдался очень холодным. Я даже умудрилась заболеть, но на малышке это никак не сказалось. Я вдохновилась этим рассказом, рассказом свободной и настоящей любви (а ещё поняла, в кого именно Дамиано родился таким романтиком). На следующий день, это было воскресенье, после похода в церковь мы решили зайти в книжную лавку. Дамиано купил себе очередную драму, а я выбрала книгу с именами для младенцев. Мы долго думали над тем, кто же все-таки родится. Я хотела сына, чтобы он был таким же сильным, красивым и романтичным, как Дамиано. А Дамиано хотел дочь, чтобы она была моей маленькой копией, с светлыми волосами, голубыми глазами и аккуратным носиком. Тогда же мы договорились, что имя для мальчика выберу я, а для девочки он. Я вдоль и поперёк пролистала эту книгу, чтобы найти имя для мальчика, которое могло бы сочетаться с нашей фамилией. Мне понравилось два имени: Лоренцо и Феликс. Лоренцо сосчиталось только с моей фамилией Де Анжелис, а Феликс сразу с двумя фамилиями — и Де Анжелис и Давид. Совсем забыла упомянуть то, что мы с Дамиано обвенчались в церкви, буквально спустя пару месяцев после нашего побега. Он к тому моменту даже успел найти себе работу. Он теперь учитель пения в местной школе. Занимается тем, что ему нравится и получает за это деньги. Нам хватает на все наши расходы и даже больше. Платье и костюм нам сшили в ателье, мы были в восторге от самих себя. Я гордилась тем, что приняла решение сбежать от отца и выйти замуж по любви. Но вернёмся к именам. Дамиано прочитал эту книгу и сказал, что нашу дочь будут звать Франческа. Это имя значит «свободная». Мы боролись за ее жизнь и за нашу свободную любовь. А значит нашу дочь должны звать Франческа. И мне понравилось. Но я все ещё надеялась на сына. Малышка родилась утром пятнадцатого апреля пятьдесят третьего года. Дамиано был рядом и держал меня за руку. А после крепко поцеловал меня в лоб. Ему было все равно, что я страшная и измученная родами. Он меня любил даже такую. Франческе уже два года. Мне девятнадцать, а Дамиано двадцать три. Мы самые счастливые родители в мире. И самые любящие супруги. Возвращаюсь в дом, совсем скоро должна была проснуться наша крошка. Поднимаюсь по деревянной лестнице на второй этаж и наблюдай за тем, как доченька просыпается, открывая глазки. Она не заметила меня, и уже хотела заплакать, но я вовремя беру ее на руки и прижимаю к себе. Она обвивает ручками мою шею и что-то лепечет. Пока что она может говорить лишь «мама», «папа», «дай», «да», «нет» и что-то напоминающее «спасибо». Но чаще она все же кивает головой, чем заставляет нас умиляться. Через час должен вернуться Дамиано и мы будем ужинать. Я уже все приготовила, пока Франческа спала. Мы будем играть на улице, около беседки, где будем ужинать. Эту беседку построил Дамиано, чтобы нам было где проводить вечера, наслаждаясь видом на море. Сейчас середина мая и на улице не сильно жарко, но и не сильно холодно. Поэтому я могу позволить надеть на дочь лишь платьице и туфли. Сама я была в том же одеянии. Волосы заколола сзади. Чтобы не мешались. Она берет своих новых кукол, которых мы подарили ей с Дамиано на день рождения, и начинает играть. Я сажусь рядом с ней, принимаясь без умолку разговаривать с ней обо всем. — Знаешь, милая. Однажды я хотела отдать тебя в другую семью. Я боялась тебя и ответственности за тебя. Но твой папа, самый лучший папа в мире, отговорил меня это делать. И я безумно ему благодарна за тебя. — Из моих глазах текут слёзы, я поднимаю взор с игрушек, на дорожку меж нашим и соседским домом. Но вижу на подходе какого-то мужчину. Хватаю дочь на руки, ибо боюсь, что незнакомец может схватить ее и убежать с ней. Я не прощу себе этого никогда. Он приближается, я приближаюсь к резному забору в ответ. Это был… Мой отец. Что он здесь делает? Я не хочу его видеть! — Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашел? — Виктория… — На его глазах слёзы. Я не буду плакать. Я***
Виктория сидела вся напряженная. Мы поужинали, сходили на пляж, где наша малышка плескалась в воде и строила замки. После мы искупали Франческу и Вик укачивала ее полчаса. Я сидел на веранде и читал книгу. Когда Франческа уснула, Виктория вышла ко мне, с подносом в руках. На нем были две чашки чая и мои любимые булочки с корицей в ее исполнении. Она утеплилась в белые брюки и кофточку с длинным рукавом голубого цвета. Ее пшеничные волосы были собраны в пучок и некоторые прядки непослушно выбивались из-под резинки. На ней уже не было ни грамма косметики, но она была как всегда красива. Только сегодня ещё и печальна. — Милая, все хорошо? — Касаюсь ее руки своей, чтобы успокоить. Замечаю, как по ее щеке скатывается слеза. — Приезжал отец. — Она смотрит на меня, пытаясь отыскать в моих глазах помощи и поддержки. И я безусловно мог ей ее дать. Сажусь около неё, крепко прижимая к себе. — Дамиано, он даже не извинился передо мной! Ни за что не извинился! Он стал рассказывать как нашёл меня. На мои восемнадцать вспомнил про сейф и тот оказался пустым. Блять, он вспомнил, что у меня тоже есть день рождения, только чтобы найти меня и уговорить вернуться! Я ненавижу его! Я никогда не предам вас, как это сделал он. Никогда не оставлю вас, как это сделал он. Я не такая как он! — Конечно, милая. — У меня самого текли слёзы. Мне было искренне жаль мою девочку. — Ты никогда не была и не будешь такой, как он, несмотря на вашу родственную связь. У тебя есть душа, у тебя есть вера и у тебя есть любовь. Все будет хорошо. — Он дал мне это. — Вик достала из кармана брюк маленький кулон из золота. Она открыла его и там была уменьшенная вариация той картины, что висит в кабинете ее отца. — Я люблю эту картину. Тут есть мама. — Когда я заработаю целое состояние, мы сделаем такой же портрет нашей семьи. И ты будешь носить такой же кулон. — Я люблю тебя, Дамиано. Больше жизни люблю. — Я тоже тебя люблю. Моя зависимость.
Примечания:
благодарна вам за прочтение и хотела бы получить от вас отзывы🤍
