На струнах души

      Фридрих Блумхаген слишком мягок для немецкого солдата. В казарме над ним первое время откровенно издевались, придумывая прозвища одно другого хлеще.       А он молчал. Ведь знал, что, начни словестную батталию, победителем из нее не выйдет. Опозорится лишь сильнее. Фридрих заикался, и из-за его этой особенности поводов для насмешек находилось ещё больше.       Альберт Нойманн его откровенно невзлюбил. Не то, чтобы этот злой и жестокий человек вообще в принципе любил кого-нибудь, однако к Фридриху он относился особо предвзято. Просто мужчина почувствовал, что в парне нет внутреннего стержня, вот и пытался сломать его, как тростинку. Альберт Нойманн перегнул бы его через колено, подвернись ему повод поудачнее.       В Химворде Фридрих чувствовал себя чужим. Так, в общем-то, и было. Он был врагом в серой форме с красной ниткой по краю воротника для каждого жителя, ведь военная одежда была видна издалека и вселяла страх в каждого, кто ее видел. Почти в каждого.       Ее она не пугала.       Ту девушку, какая отнеслась к нему по-доброму, ту, что не стала осуждать за слабость, за то, что не желает Фридрих быть бессердечным.       Дора… Фридрих все чаще теперь о ней думает. С кошкой на руках у фонтана он сидел в гармонии, умиротворённо слушая ее рассказ о канарейке. Фридрих не сразу понял слово «канарейка» — английский он знал, но не в совершенстве. Ее это, кажется, умиляло.       А Фридриха умиляла ее открытость. То, как она не боялась сидеть рядом с ним, как слушала завороженно его игру на скрипке. Знала бы ты, süße Dora , как сама играешь на струнах его души.       Лёжа на траве под ярким солнцем с ней и молчаливым врачом, Фридрих смотрел в небо и думал, что только рядом с Теодорой небо для него становится мирным. И тучи расходятся только от блеска ее улыбки.       Но Фридрих молчит. Он заикается и заикается, в своем воображении он видит страшные картины: перед ней он стоит, смущённый, мнет рукав рубашки и все старается выдавить из себя признание. А слова путаются, от волнения и стыда он запинается совсем, уже жалея, что раскрыл рот вообще. Она посмется и махнет рукой, уверен Фридрих.       Он чувствует себя неудачником, недостойным ее, твердой, прямолинейной. Отважной и доброй.       Теодора лучше его во всем. Она…Siе… Sie ist unglaublich И такая девушка заслуживает только самого достойного…       Когда Фридрих волнуется, он начинает говорить на родном немецком. На нем он не так запинается. Вот только Дора вряд ли знает немецкий, потому вряд ли его поймет. Вряд ли…       Фридрих не станет писать ей, ведь должна же быть у него хоть какая-то смелость, в конце концов! Он же не Feigling , чтобы подбросить записку и убежать вот так.       Только вот на проверку оказывается, что все-таки трус, какой не может совладать с самим собой и наконец выдавить жалкое признание…       Гордо, но боязливо молчать, строя из себя невесть кого, или пройти через стыд и добраться до возможного счастья?       Фридрих мечется, не зная, как подступиться к Доре, чтобы казаться ей хоть немного лучше, чем он есть на самом деле.       Вот только он не догадывается, что Теодоре Анне Эйвери нужен настоящий Фридрих, такой, какой он есть на самом деле, с кошкой на руках, скрипкой и цветком за ухом. Ей не нужен немецкий герой, ей нужен просто он, со всеми его необычностями.       Ведь в её глазах он чудесен сам по себе, без прикрас.       Но ведь девушкам не принято делать первый шаг. Тео не согласна, однако не спешит откровенничать, ведь торопить события не желает.       Пусть все течет своим чередом. Пусть в разгаре война, Теодора отчего-то уверена, что времени у нее ещё будет достаточно.       Успеется, все успеется. Вот станет она известной военной журналисткой, а не ведущей жалкой колонки для домохозяек, тогда и можно будет позаботиться о личной жизни.       Пусть пока Фридрих играет для нее на скрипке. Только для нее.       На скрипке, на струнах ее души