Странности

      Сун Цзычэнь сжимает в руках метлу и настойчиво подметает пол, словно пытается вместе с пылью вымести ещё и навязчиво следующего за ним повсюду младшекурсника. Не то чтобы он его ненавидел — хотя порой неприязнь закипала настолько, что он был близок, чтобы сказать именно так, — просто находил странным. Причин для того было много, и он иной раз раздражался, когда возвращался к этим мыслям: было противно. Он почти что готов был признаться, что ненавидит этого мальчишку за то, как сильно он высовывается — он сам так не делал никогда.       Слишком шумный — громкий, весёлый, забавный. Чего стоило только то, как он на фестивале студенческих объединений, кидался от одного стенда к другому, как расспрашивал обо всём на свете… Он вступил в каждый из них. По крайней мере, это выглядело именно так.       Слишком активный. Кажется, с момента поступления Сяо Синчэня в университет не прошло ни единого мероприятия, где бы Сун Лань, председатель студсовета, не слышал о нём. Спустя какое-то время его и вовсе привели на совет и назвали представителем первокурсников.       Слишком отзывчивый: кидался к каждому с предложением помощи, любого был готов принять с ласковыми утешениями, пожеланиями лучей жизни и чашкой лавандового чая.       Сун Лань следил за ним не больше, чем за другими подручными из студсовета, помогал ему тоже не больше, чем другим, но думал упрямо не о емз — о нём. Вероятно, это всё потому что Синчэня всегда было много. Слишком много. Он сам бы не смог так, и ему приходилось заслуживать уважение и любовь других студентов и преподавателей трудом, учёбой, репутацией — Синчэню всё доставалось за это его излишество.       Слишком наивный. Сун Ланя раздражало то, с каким доверием и принятием он внимал байкам старших, как верил каждому слову преподавателей, как впитывал, словно губка, весь тот бред, который так и норовил прилипнуть к нему. Будь то призрак общежития, сказки о похождениях вахтёрши, приметы перед сессией — он был не прочь выслушать и принять на веру всё.       Другие его за это любили. Милый, светлый, нежный. Тот, кому можно открыть душу, тот, к кому можно протянуть руки и получить не пощёчину, а объятия.       Слишком тактильный.       Когда Сяо Синчэнь снова касается его предплечья, проводит ладонью по его лопаткам, Син Лань нервно выдыхает и резко разворачивается. Они стоят нос к носу. Глаза к глазам. — Не делай так, — шипит Сун Лань, и к своему стыду чувствует, как по телу пробегает толпа горячих мурашек. Он видит, как щёки Синчэня краснеют, как он облизывает нижнюю губу, прикусывает её. — Как? — Кажется, голос надоедливого, практически ненавистного странного активиста дрожит, и Сун Лань раздражённо шагает к нему, прижимая к стене. Рукой упирается в стену. — Цзычэнь… — Я не люблю прикосновения чужих людей. Не трогай меня больше, — Сун Лань чувствует, как в груди что-то ухает, когда Синчэнь опускает взгляд, словно ему стыдно, и заламывает пальцы, не зная, куда их деть. — Тогда… Почему ты не сказал раньше?..       Сун Лань хмурится. Не знает, что ответить, отходит на полшага. — Потому что ты так ведёшь себя со всеми, — почти рычит он. — Для тебя это ничего не значил. И я решил не обращать внимания. — Значит! — обрывает его Синчэнь. — Я хочу стать для тебя… другом. — Попробуй, — Председатель совета, педант и мизофоб, был уверен, что ничего у раздражающего одуванчика не выйдет.

***

      Сун Лань почти не чувствует неловкости, когда перевязывает чужие запястья галстуком, откидывая молодого человека на постель.       Не распускать руки, даржать их при себе, Сяо Синчэнь за два года так и не научился.