Прости меня, любовь моя

Когда ты теряешь кого-то, это чувство всегда остаётся с тобой, постоянно напоминая тебе, как легко можно пораниться. Елена Гилберт

–Фил. В его памяти проносятся тысячи обрывков, цельных воспоминаний о днях, связанных с этим именем. В голове вырисовываются моменты, касания, слова и поцелуи. И пока он неумолимо и беспрекословно тонет в этом слащавом дерьме, его лицо искажается гримасой боли и по веснушчатым щекам катятся хрустальные слезинки. Вся кровать, пропахшая им, будто бы издеваясь, продолжает впитывать всё больше эмоций и чувств, посвящённых Черных, дабы потом ими и заколоть, как кинжалами; обстрелять, как самыми острыми стрелами, с самой макушки до пят. Он прижимается всё сильнее к акуле из ИКЕА, которая осталась единственной вещью Филиппа в квартире. Тот вынес с собою всё, кроме игрушки и своего призрачного шлейфа, который теперь неотъемлемо следует по пятам за Муромовым и не думает отступать. –А как мне, блять, быть, ты подумал?! Или, ох, ты не видишь дальше своего носа, дальше своего, чёртового, компьютера? – слова рвались тогда беспорядочно и быстро, достигая поставленной цели, изрезая острым наконечником мишень, и углублялись дальше, в самое нутро человеческой жизни–в сердце, что так беспардонно склонялось всё ниже и становилось всё тише. –Я вижу всё прекрасно! –кричал голос в ответ. –Зато ты слеп как крот! Только и делаешь, что уделяешь время своим фолловерам и прогибаешься под каждым встречным-поперечным, ну и под мамочкой! –Черных будто выплёвывает эти слова, а выражение его лица кричит о том, что находиться даже в метре друг от друга с Муромовым ему противно. А Муромов тряпка. Он действительно готов прогнуться. Хоть здесь! Хоть сейчас! Прямо на этом столе, главное, что бы под этими руками! Под такими крепкими, загрубевшими, с мозолями, потёртостями и ранами, но любимыми и родными. Под руками, что укутывали его от всех печалей и невзгод; что хранили его тайны и вместе с тем, создавали новые, непостижимые стереотипному миру; руками, каждый сантиметр которых он готов исцеловать. А теперь эти руки в спешке закидывают вещи в сумку. Фил всё ещё шипит сквозь зубы и кидается оскорблениями, будто жерло вулкана выбрасывает горящие куски, прожигая райскую землю. А Муромов молчит. Его будто бы прошибло током, и он потерял дар речи, возможность двигаться и ощущать. Словно лишь сейчас осознал, как по щелчку пальцев, что сказал и какую цепочку запустил. Но уже поздно. Умник проиграл в легчайшем баттле-жизни и понял это по сильнейшему хлопку двери. Квартира опустела, а с ней на пару –душа, сердце и жизнь.

Я – часть тебя. Ты–часть меня. Иначе никак, По-другому нельзя.

–Илюша. В его памяти всплывают жар алых губ, тепло нежных рук, что сплошь покрыты веснушками и небольшими рубцами, мелодичный, алчный и стервозный голосок, проворный и готовый взболтнуть лишнего язычок, и мягкие, обволакивающие и тягучие, как мёд, янтарные глаза. Перед ним сейчас всё расходится, и он не видит дальше собственного носа, как и говорил его «милый лис». Ссора–очередной яд, который они оба стараются выплюнуть или высосать, но тот залёг в этот раз слишком глубоко, заставляя увядать растительность бьющегося сердца. Сумка с вещами осталась в прихожей Мещерякова, а сам Арт сидит рядом, всячески стараясь подбодрить. Но он, Черных, глух и глуп, поэтому, находясь где-то в омутах своего разума, в астрале или на краю своей сознательной души, он душит себя счастливыми историями и прочтением переписки в десятый, сотый, тысячный разы, и укрепляет виселицу, льющимся светлым в его глотку. –Почему твоё сердце так бешено стучит? Не пытался выгуливать его? Гляди, ещё чуток, и как птица в клетке заметается. –Куда-то в пустоту, зная, что он будет услышан, шептал глупости Фил, лёжа на груди у Муромова, под лучами палящего августовского солнца, наслаждаясь этим мгновением, днём, временем, жизнью и человеком рядом с ним. –Оно сходит с ума из-за тебя, придурок. Выгуливать не пытался, потому что–зачем? Ему вполне комфортно находиться взаперти, под властью твоих чар и лазурных глаз. –Хрипотца его севшего голоса пробирала до дрожи, а пальцы пианиста перебирали песчаную бурю на голове Черных, пробиваясь глубже и укрощая шторм души бунтарской. Тот день отмечен в календаре 15 числом, их общим, по мнению рандома, днём рождения. Они были счастливы, как дети, и независимы, как вкусившие плод взрослой жизни люди. В тот день они слились со спокойствием и блаженством и были никем для всех, но целым миром друг для друга; тогда они были ближе, чем две чёрные дыры, инопланетные цивилизации или атомы в блестящем веществе с плотностью 22,59 г/см³; тогда они были своими лучшими, настоящими версиями–они просто были счастливы и делились этим счастьем.

Каплями и остальным моя любовь будет вечна, А я надеюсь и верю в то, что она будет встречна.

–Пожалуйста, вернись. – Его натура неудержимо сыплется, а сам он разваливается, как незакрепленная лаком глиняная фигурка под дождём–медленно, но верно; как слепленный детьми снеговик от плюсовой температуры тает–постепенно и некрасиво; как петарды взрываются, так и его сознание ускользает в родные объятия любимого человека–ярко, с толикой надежды и безвозвратно. –Ты ведь знаешь, что я возвращаюсь всегда невредимым. –Говорил Черных, отправляясь на выполнение очередного задания. –Я хочу знать, что ты просто вернёшься. Поверь, этого мне вполне хватит. –Отвечал ему Муромов и обнимал всегда так, будто в последний раз. Только в этот раз не успел, не смог, не среагировал, за что себя карал, мысленно уничтожал и в мыслях утопал.

Вернись, вернись, вернись, прошу. Ты нужен мне так сильно.

Звонок в дверь будоражит, как Сцилла и Харибда бороздили воды, пугали и заставляли адреналин бежать по телам морских путников. Ноги, которые вот-вот норовят подкоситься, как в сапогах-скороходах несут к заветному замку, а руки, не подчиняясь отголоскам разума, проворачивают его на пару оборотов вправо, впуская гостя на порог. Приглашения он не ждёт, ведь знает, что самый желанный в этой квартире, в этой постели, в этих холодных и дрожащих руках. Они вдыхают не воздух, а друг друга, желая раствориться или хотя бы выпасть в осадок или газ, но только лишь бы реакция произошла. –Прости меня, любовь моя. – В макушку выдыхает Черных и молчит. Лишних слов говорить не хочется. Они сказали слишком много и пожалели. Теперь они научатся сменять гнев на милость и следить за собственными словами