"Приёмыш"

— Нет!!! Не корми его вареньем!!! — А-а-а, Микочи, что он делает?! — Я понятия не имею! — Тише, малыш, тише! Плюсы жуков заключаются в том, что они, в отличие от детей, не плачут. Минусы — у них так же бывает плохое настроение, больные животики, а ещё они издают противный скрип, немногим лучше детского плача. Это, конечно, ещё не был жук. Это была личинка стрекозы: огромная, толстая, нуждавшаяся в постоянном (нет, ПОСТОЯННОМ) кормлении. Ещё на заре времён разные жуки подписали между собой соглашении, что впредь они не будут питаться друг другом, но потребности их личинок оставались неизменными. Они изобрели специальную костяную муку, которая заменяла съеденных жуков, но при этом не давала такого уверенного чувства насыщения. Поэтому её требовалось много. Прям МНОГО. Нет, с костяной мукой всё было в порядке! Она дешёвая и популярная, к тому же у Хакумей и Микочи были контакты с Сэн, которая могла им её поставлять практически беспроблемно. Но сколько же её надо! А ещё малыш самым большим и страшным насекомым из всех, кого девочки только видели: в свои три недели с небольшим он выглядел так, будто бы это был повидавший жизнь морской волк с зубами, больше головы самих девочек. Он снёс полдома своим хвостом! А-а-а! И ещё эти ужасные игры! Со временем Микочи удалось приучить малыша не хватать челюстями своих приёмных мам (он не мог их съесть по-настоящему, но только из-за значительной разницы в размерах), однако ничто не давало ему такого удовольствия, как сидеть в засаде, а потом выскакивать и пугать девочек, щёлкая своими увеличивающимися раз от раза жвалами. — Микочи, он будет здоров? — со слезами на глазах спросила Хакумей. Хакумей была бездарна в воспитании детей! Она плохо читала книги, не знала, как и во что следует играть с жуками (которые уж совсем не похожи на детей лилипутов!), и только смесь из костяной муки с крахмалом давалась ей сколь-нибудь сносно. Сейчас она почему-то (Микочи понятия не имело, что руководило её подругой в этот момент) решила дать трёхнедельному малышу сладчайшее, в пропорции две трети сахара на воду, варенье из кизиловых ягод, и теперь он сидел и мотал головой. Вот уже сколько минут!!! — Не отвлекай меня! — Микочи была сердита на Хакумей, но куда больше она просто боялась и не понимала, что делать. Да, прямо сейчас она готовила лекарство, прочищающее желудок, но — оно работает на лилипутах! А как оно подействует на жука? На личинку, более того! Микочи никогда не видела, чтобы жуков рвало: их желудки устроены принципиально иначе, чем у людей, но она не знала, как именно. Впрочем, у малыша были кал и моча, значит, разумно предположила Микочи, должна была быть и рвота. Поэтому она, мысленно отдав благословение всем бывшим и нынешним богам, потребовала от Хакумей, чтобы та раскрыла челюсти личинки — а это было не такое уж простое дело! Дело в том, что у стрекозы была так называемая «маска»: она скрывала нижние челюсти, которые личинка выбрасывала при охоте на жертв, и то есть почти не было никакой возможности пробиться к ним через защиту «маски»! — Давай ты, ты что, не хочешь выздоравливать?! — Попробуй его пощекотать! — У него хитиновый панцирь! Хи! Ти! Но! Вый! — Ох, я не знаю, не знаю! — Я справлюсь с тобой, бронированная ты черепаха! Каким-то образом Хакумей поддела шарнирный сустав челюсти и смогла выдвинуть «маску» лопатообразной челюстью вперёд; малыш сопротивлялся и упирался, но Хакумей, мощная сильная лилипутка, удерживала его ногами и руками. То, что у стрекозы выдвигающаяся челюсть, сильно облегчило работу Микочи: она торопливо вылила лекарство ему в рот, Хакумей отпустила его, и малыш, не умеющий плеваться, полностью заглотил жидкость. Как же его потом, бедного, рвало! Девочки сообразили и запихнула малыша в открытый онсэн, чтобы потом смыть всю пакость, выходящую из его рта, но это продолжалось и продолжалось! Это напоминало какую-то дурную книгу, которую Хакумей, не самая большая чтица на свете, случайно встретила в своём путешествии и пересказывала каждому первому её содержание. По сути, это был просто набор мерзких эпизодов про детей: то их рвало, то они съедали какую-то гадость и набухали, как бочки… а одному вообще вскрыли гнойник! Такая гадость! Что пил её автор, чтобы написать такое, задавались вопросом все, кто об этом чудном творении только слышал! Правда, Микочи думала, что Хакумей могла эту историю просто выдумать, но никогда этого не озвучивала: она доверяла подруге и готова была поверить, что кто-то мог выдумать такую… гадость! — У нас засорится сток, — философски заметила Хакумей, меланхолично потягивая джин из бузины с клюквой. — Лишь бы ему стало лучше, — Микочи нервно смотрела в сторону онсена. — Ох, я так за него волнуюсь! — Но я не понимаю, — Хакумей тряхнула головой, — почему это произошло. Жуки же любят сладкое? — Хакумей! — Микочи не столько была строгой, сколько поражённой: Хакумей не имела вообще никакого представления о воспитании! — Он же ещё совсем маленький! К тому же стрекозы хищники! — Но они же летают с цветка на цветок! — Но они не питаются нектаром! Они же не бабочки! — Он вылезает, вылезает! — воскликнула Хакумей, и девочки в волнении выбежали на улицу, чуть застряв в дверях. Бедный малыш. Бедный, бедный малыш. По жукам никогда не понятно, какое у них настроение, но он казался уставшим и измученным. Микочи заботливо подхватила его голову, и тот — впервые за все три недели — прижался к ней, как будто бы он маленькое млекопитающее, ищущее молочные железы у своей матери — а не прирождённый убийца, с самого вылупления никогда не видевшего своих родителей. — Как ты? Наверное, устал. Хочешь, я тебе почитаю! — Вроде живой, — беспечно отозвалась Хакумей, уже вооружившаяся щёткой и направившая струю воды на замызганное днище. Микочи сердито сверкнула глазами, но, по чести сказать, уже не испытывала никакого раздражения по отношению к своей подруге. Это Хакумей. Она, может, беспечная, но она толковая: у неё золотое сердце, золотые руки и золотая голова. Ещё она умеет делать выводы из случившегося, и Микочи твёрдо уверена в том, что Хакумей своих ошибок никогда не повторит. А малышу станет лучше. Поспит, отдохнёт в кроватке, и продолжит завтра пугать своих приёмных мам, что одну, что другую. — Хакумей, помоги! — Хакумей быстро сообразила, что делать, выползла из ванны, подхватила попу маленькой стрекозы, и вместе с Микочи, в четыре руки, донесла младенца до кроватки. Его накрыли одеялом, набитым кошачьей шерстью, включили мягкий свет, и Микочи открыла свою любимую книгу детства — «Отчаянные злоключения госпожи Мирай». Это была странная, грустная книга, но в ней был такой мягкий, лиричный свет, исходящий из каждого описания её бедного, но такого уютного домика… В этом была своя прелесть и ощущение родного дома, которое Микочи, сама того не зная, пыталась воссоздать в своей жизни. А маленькая стрекоза тем временем внезапно осознала, что умеет слушать текст. Она уже давно была способна к мышлению, но уровень её когнитивного познания не выходил за пределы механического отрабатывания древних инстинктов и маленьких новых открытий. А вот это — то, что она слушала книгу и впервые, впервые! начала понимать, что в ней происходит, это… Это было самым странным, что происходило в этот день — даже если учесть странные видения, пришедшие к ней в голову, когда она попробовала это сомнительное приторное варево… Но его вкус почему-то притягивал Тонбо (так она сама себя назвала; и да, она определённо была девочкой, и эта сложная концепция была освоена ею одной из первых, пусть даже и умозрительно), и она с тоской думала о том, что у неё нет языка, чтобы слизать остатки вкуснятины на её длинных, многофаланговых лапках…