За звёздами в тени

— Нет, — удивительно ясно и чётко говорит Тарталья и сам пугается громкости своего голоса.       Он вздрагивает, словно от холода, и тут же просыпается. Чайльду кажется, что вся комнатка господина Чжун Ли является островком безопасности, нежно освещённая лучами летнего солнца от пола до потолка. Ей совершенно претит любое упоминание о смерти или ещё чём-то дурном, и юноше кажется странным, что он замечает это только сейчас.       Разве не глупость серьёзно обсуждать смерть Кати, таинственный заговор против её отца и его, Тартальи, причастность ко всему происходящему? Конечно, глупость, решает юноша. Он заглянул извиниться перед соседом, только всего.       Жаль только, что он ошибается. Нет никакого соседа, есть один лишь загадочный китаец, сыпящий удивительными вещами так, будто иначе произойти не может. Да и всё это по-настоящему, как бы сильно ни хотелось сбежать куда глаза глядят от заваренной им самим же каши.       Чжун Ли смотрит на него своими пронзительными золотыми глазами, такими страшными и успокаивающими одновременно, и позволяет себе короткую улыбку, касающуюся одних лишь его губ. Чайльд качает головой, будто его реплика до сих пор нуждается в подтверждении, но не встречает ни одного изменения в чужом лице. — Нет, — повторяет он, приподнимаясь над диванчиком и садясь ещё дальше, хоть это и оказывается сложно. — Это глупость. Хоть, возможно, у меня и такая репутация в Ваших глазах, я ни за что не причиню Кате вреда.       Мужчина пожимает плечами и опирается спиной на диван, закидывая ногу на ногу. Тарталья смотрит на его ботинок, выполненный слишком хорошо, чтобы быть купленным где-то поблизости, и удивляется тому, как можно натереть поверхность обуви до столь сильного блеска. Или только ему кажется это сияние сильным? Вполне вероятно, что Чайльд просто попал под влияние момента. — Вы должны знать лучше, — замечает Чжун Ли отчего-то ставшим более глубоким голосом. — Я не лучшим образом разбираюсь в нравах Вашей страны. Или… Простите, допустимо ли подобное выражение?       Тарталья тупо моргает, не находя в себе сил понять, о чём его спрашивает китаец, прежде чем резко выпрямиться и фыркнуть. — Выражайтесь как Вам угодно, господин Чжун Ли, — говорит он быстро. — Смысл от этого не изменится. Вы верно заметили, что я знаю о происходящем лучше Вас, а потому и… — Лучше меня? — интересуется мужчина так, будто не участвует в споре, а уточняет подробность какого-то не особенно важного дела.       Чайльд слышит в тоне Чжун Ли нечто странное, будто намёк или насмешку, но не может на него сердиться. Китаец сейчас выглядит слишком дружелюбным, чтобы Тарталья мог собрать весь гнев, затаившийся под сковавшим его сердце ледком страха, вечного спутника каждого большого дела юноши, а потому он и оказывается прощён. Вообще сердиться на него сейчас нелепо, потому что он пришёл сюда извиниться, напоминает себе Чайльд. — Я полагаю, что да, — не без осторожности отвечает юноша. — Вы едва ли не нарушили закон, господин Чжун Ли, так что вряд ли можете рассчитывать на знание народных тонкостей или нравов. Уж не помню, как Вы сказали, простите.       Мужчина усмехается, и по спине Тартальи медленно, но уверенно ползут мурашки. Он чувствует, будто по позвоночнику и рядом с ним пробегают сотни маленьких лапок, скрываясь под кожей, и вновь появляются в самых неожиданных местах. — Тем не менее, я осведомлён лучше Вас, — замечает Чжун Ли, скорее обращаясь к самому себе и раздумывая. — Или, по крайней мере, я скрываю меньше Вас.       Последнее китаец добавляет тоном, ясно говорящим, что сам он не верит в подобное предположение. Чайльд не знает, отчего он так уверен, но всё равно испытывает нечто, похожее на маленькую долю страха, щекочущее низ его живота, когда задумывается о господине Чжун Ли. Почему во многих его поступках сквозит что-то… что-то, чем юноша не способен найти объяснения, словно этот загадочный человек черпает откуда-то из-под земли знания о нём, Тарталье, о других своих знакомых. Будто он может точно сказать, кто на что способен, как гадалка или маг, над которыми Чайльд всегда насмехался.       Нет, он, наверное, просто побывал во многих странах и подцепил оттуда новомодные приёмчики, позволяющие раскусить человека, только и всего, решает Чайльд. Довольно мистики, следует искать каждой вещи логичное объяснение. — Если я правильно понимаю, кем Вы меня считаете, то долг моей профессии — скрывать, господин Чжун Ли, — почти бездумно говорит юноша, занятый иными мыслями.       Он поднимает голубые глаза, обегает ими всю комнату, но в этот раз не удивляется несоответствию её обстановки, и наконец останавливается на господине Чжун Ли, всё же не решаясь смотреть открыто и честно ему в лицо. — Возможно, — отвечает китаец, мерно покачивая носком ботинка и, похоже, ощущая себя полным хозяином положения. — Конечно, это возможно. Тем не менее, Вы ничего от меня не скрываете.       Подобное замечание звучит слишком глупо, слишком нелепо из уст любого человека, знающего о Тарталье столько, сколько, должно быть, выведал Чжун Ли, но юноша не хочет смеяться. Он лишь ёжится, чувствуя прикосновение чего-то чужого, потустороннего, всегда окружающего китайца и всегда служащего ловушкой для Чайльда. — Хорошо, — неожиданно охрипшим, а затем вернувшимся к нему голосом соглашается Тарталья. — Но я всё равно не… и не подумаю даже убить Катю. Это… это абсурд!       Мужчина пожимает плечами, негромко похрустывая тканью одежды о спинку дивана. Он не выглядит переубеждённым одними лишь словами юноши, более того, сказанными таким тоном. — Я предупредил Вас, — говорит Чжун Ли, едва заметно улыбнувшись невесёлой улыбкой. — Вы вольны поступать так, как посчитаете нужным. — Я не убью Катю, — всё равно возражает Чайльд, хоть и чувствует, что это бесполезно. — Не убью. Пускай она хоть всему свету расскажет, я её и пальцем не трону.       Тарталья сутулит плечи, замечая на себе цепкий взгляд пытливых глаз китайца, но не решается двинуться с места. Да ему и некуда было бы бежать, разве что на улицу. С дивана дальше сдвигаться просто невозможно, иначе он упадёт спиной на пол. — Это похвально, — замечает Чжун Ли тоном, не подтверждающим его слов. — Но, тем не менее, я предупреждаю Вас, что Екатерина будет убита, а Вы — осуждены за её убийство. — Может, Вы ещё тогда расскажете, как именно я её убью? — интересуется Чайльд, не в силах отказать себе в подобной колкости. — Я могу лишь предполагать, — отвечает мужчина так, будто не замечает сарказма.       Тарталья смотрит на него скорее с недоверием, чем удивлением. Он не может, нет, даже не собирается слушать глупости, которые произносит это человек.       Но ведь… Чайльд переступает любопытство, как и странную, совсем ненужную ему веру в то, что господин Чжун Ли знает на свете всё. Он не должен поддаваться чужому голосу, потому что это странно для человека с тем уровнем сознания и воли, какие Тарталья хочет обнаруживать в себе каждый день, да и попросту необъяснимо. Вот если бы с ним говорила Катя…       Но Катю он не хочет слушать, Катю он хочет оберегать и ни за что не давать ей расстраиваться. И Катю он убьёт ни за что, просто так, словно она такая же, как все остальные люди.       Ещё ни разу Чайльд не убивал из собственной прихоти и ни разу — из страха. Он боролся за свою шкуру, боролся смертельно для того, кто вставал на его пути, но все эти жертвы были угодны Царице. В конце концов, что такое одна жизнь, которая всё равно должна была оборваться, по сравнению с годами верной службы? — Насколько мне известно, Екатерина сейчас не с Вами, — нисколько, кажется, не смущаясь повисшей тишины продолжает Чжун Ли через некоторое время. — Было бы лучше, чтобы её не было поблизости как можно дольше. — Вы много знаете для человека, почти ни с кем здесь не знакомого, — замечает Тарталья рассеянно.       Мужчина улыбается, теперь одними глазами, и едва слышно фыркает. — Вы должны знать, что важно не количество знакомых, а их качество, — говорит он всё с той же улыбкой в тоне. — Разве Вы сами не следуете этому принципу?       Чайльд пожимает плечами. — Если я должен убить свою невесту, вряд ли у меня вообще есть принципы, — бормочет он задумчиво. — Прошу прошения, — покашляв, говорит Чжун Ли. — Я, наверное, выразился неправильно. Вам совершенно необязательно её убивать. — Да, но Вы сказали, что меня посадят, — возражает Тарталья, смотря прямиком в глаза китайца. — Как это произойдёт, если я не буду никого убивать?       Глаза мужчины приобретают странное выражение смешанного затаённого лукавства и серьёзности. Наверное, любой другой человек выглядел бы глупо на его месте, но Чайльд и не собирается так думать о господине Чжун Ли. — Вы полагаете, что правосудие никогда не допускает ошибок? — интересуется он светским тоном.       Это звучит скорее как порицание, чем вопрос, но Тарталья всё равно качает головой. Он считает, что везде, где есть люди с их представлениями о жизни и желаниями, холодной справедливости нет места, но уверен, что ему не грозит ничего подобного хотя бы потому, что Царица так запросто не отдаст своего человека. — Я полагаю, что в мою сторону оно не допустит ни одной ошибки, — отзывается юноша, всё же чувствуя себя несколько неуверенно. — Если я и предстану перед судом, то, во всяком случае, честным.       Китаец качает головой, отводя золотые глаза, чтобы впиться ими в пол, словно вонзая клинки в шероховатые и местами неровные доски. Чайльду кажется, будто он даже видит, как они блестят, отточенные и непреклонные. — Я уверен, что Вы ошибаетесь, — наконец говорит Чжун Ли тихо, но твёрдо. — Мои знакомые осведомлены лучше Ваших.       Тарталья фыркает, и это, кажется, задевает нечто в мужчине, потому что он неожиданно продолжает: — Вы можете быть уверены в чём угодно. В конце концов, я не знаю о всех механизмах, с помощью которых Вы можете воздействовать на… определённые органы Вашей власти. Быть может, Вы избежите наказания.       Тон Чжун Ли прекрасно демонстрирует, что он уверен в обратном, и Чайльд тяжело вздыхает. — Не будем спорить, — примирительно предлагает он.       Мужчина кивает, складывая сцепленные руки на колене, и улыбается чем-то своему. Может быть, эта улыбка и обращена к Тарталье, но юноша не уверен до конца. Чжун Ли выглядит слишком отстранённым, чтобы мочь обращаться выражением лица хоть к кому-то, существующему на бренной земле. — Я скоро уезжаю, — зачем-то повторяет уже сказанное китаец. — Если Ваша невеста будет убита до моего отъезда, что ж, никакое обвинение уже не повредит мне.       Чайльд нелепо хлопает глазами, долгое мгновение не понимая, что имеет в виду господин Чжун Ли, а затем раскрывает рот, так и не издавая ни звука. — Постойте, — наконец бормочет юноша, облизывая губы. — Вы предлагаете мне свалить на Вас вину за…       Тарталья не может подобрать слов, а потому не заканчивает предложения, оставляя мужчину догадываться самому. Впрочем, это не так-то и сложно, считает Чайльд. Один идиот не смог бы угадать.       Китаец пожимает плечами, поднимаясь с дивана. — Вы вольны обвинить меня в чём угодно, когда я уеду, — отвечает он, загадочно улыбаясь.       Чайльд следует его примеру, слыша, как скрипят пружины, и смущённо потирает затылок. — Хорошо, — говорит Тарталья дрогнувшим голосом. — Не понимаю, правда, почему Вы так добры, но… — Считайте это… — Чжун Ли замолкает, смотря своими золотыми глазами прямиком в лицо юноши, а затем протягивает руку, слегка хрипловато продолжая: — Продолжением нашей дружбы.       Чайльду кажется, что он заикается на последнем слове, но он не берётся думать об этом. Вполне возможно, что это сам Тарталья уже надумывает себе глупости, ещё не до конца очнувшись от потрясений, преследующих его сегодня. — Я рад такой дружбе, господин Чжун Ли, — искренне заверяет юноша, уже забывая о своих нелепых страхах и обидах, с которыми он шёл в дом китайца.       Чайльд без колебаний пожимает ладонь Чжун Ли, сильную и крепкую, отвечая на его взгляд своим, открытым и честным. Сейчас Чайльду скрывать нечего, тем более от человека, предлагающего ему такие странные вещи. — Всё же до суда не дойдёт. В конце концов, кто я такой, раз не могу защитить свою невесту? — говорит Тарталья, улыбаясь. — Так что не переживайте, господин Чжун Ли. — Да, верно, — задумчиво бормочет мужчина. — Я… забыл, что Вы можете изменить её судьбу.