Во тьме

      Коё Озаки сидела за столом, удобно опершись локтем о деревянную поверхность и придерживая ладонью челюсть, в задумчивом молчании и полном одиночестве. Её вишнёво-красные глаза были глубоко погружены в мысли или уносили взгляд куда-то вдаль. Другая рука лежала на столе, большим пальцем она касалась подушечки указательного, на которой остался след укуса. — Что это мы сидим и грустим, старшая сестра? К моим похоронам готовишься? Ничего, погрустить всегда успеешь, — вдруг появился улыбчивый Осаму Дазай, держа в одной руке бутылку вина, а в другой — два бокала в форме тюльпана. Он разрушил её тихую атмосферу. Подошёл и поставил хрустальные бокалы на стол. — Пора отпраздновать нашу победу над русским демоном. — Что-то мне не хочется пить, — слабо поморщилась Коё. — Тогда... — веселым тоном протянул он, — Тогда пошли к нашему пленнику. Думаю, Достоевскому понравится, когда мы расскажем, как он попал в мышеловку с сыром. — Дазай, если хочешь, то иди, но только без меня. — Почему? — скривил губы шатен, ведя себя как обиженный ребенок, — Сколько тебя знаю, ты никогда не пропускала подобный кайф. Ведь тебе же нравится красноречиво поиздеваться над пойманными врагами, которых ты обвела вокруг пальца своей красотой. Или, — он смотрел на неё так, будто поймал на месте преступления, но с насмешливым и хитрым взглядом, — ... влюбилась в врага? Не знал, что ты умеешь влюбляться. Ай-яй-яй, старшая сестрица, неужели ты попала под влияние крысы? Дазай ждал её реакции и того, что она ответит на его провокацию. Спустя минуту молчания рыжая женщина мягко улыбнулась, а затем засмеялась звонким смехом, в котором таился намёк на фальшь: — Не знала, что в твою голову могла залезть подобная чушь, — и затем она стала серьёзной, — Я ненавижу такие слова, как «любовь» и «надежда». Вдруг появился красно-злой от бешенства Чуя: — Кто, блин, спёр моё вино!? Осаму, спрятав бутылку за спиной, обернулся к нему: — О, Чуюшка, какими судьбами? Вот мне интересно стало, почему тебе нравится пить только вино, если оно предназначено для чувствительных женщин. Озаки, воспользовавшись ситуацией, встала и покинула помещение, где крики Чуи и провокационные шутки Дазая смешались в один шум. Она ушла к себе в комнату и, закрыв дверь, села на кровать; её глаза потемнели. Она начала смотреть на свой палец, на котором остался чужой укус. По приказу Мори она многих очаровывала, заманивая врагов и крупных боссов в ловушку. Ни один мужчина не мог устоять перед её красивой оболочкой и манерой красиво говорить, наивно влюбляясь. Ни один глупец не подозревал, что за её красотой и грацией скрываются циничность и жестокость. После выполнения миссии она уничтожала огнём подарки ухажёров: сексуальное бельё, ожерелья с драгоценными камнями, серьги, дорогие платья,— убивая их надежды и данные ею обещания — кувыркаться в постели, поцеловать в губы или выйти замуж. Какими бы они ни были — красивыми, очень богатыми, милыми или влиятельными — ко всем ним Кё не испытывала ни капли чувств и эмоций, а лишь раздражение, равнодушие, отвращение. При этом она не прочь была унижать пленных ухажёров своим приходом и колоть острыми словечками, как ножом, им в сердце. Озаки ненавидела такие вещи, как надежда и любовь, после неудачной попытки сбежать из Портовой мафии с одним дорогим человеком, который называл её «Ко-чан». Так почему же она не может идти к Достоевскому? Ей стало как-то стыдно смотреть ему в глаза, и она не хотела видеть, как он, обманутый и злой, сверлит её убийственным взглядом. Что тут может быть такого? Она видела многих мужчин, которые велись на её очарование, попадали в ловушку, сердились и злились из-за разбитого сердца, и ей не было стыдно за это. А Фёдор... он совсем другой. Всё началось с того, что Дазай предложил Озаки работать вместе, чтобы поймать главу Крыс. Она следовала его плану: показательно и горячо поругалась со своим боссом, Мори Огаем, официально ушла из Портой мафии, кое-какое время бродила без работы, потом столкнулась с Достоевским, перешла на его сторону, неофициально став его подчинённой. Её задача была — втереться в доверие к главе Крыс, закрутить с ним роман и потом заманить в ловушку Дазая. Но это было слишком сложно для неё. Он не глуп и не наивен, о чём её предупреждал суицидник. Этот русский не похож на американца Фрэнсиса Фицджеральда, с которым у неё было дело. Может, дело в том, что он — психолог, искусно разбирающийся в людях, и для него не имеют ценности материальные блага, в отличие от того капиталиста, которого волнуют только обогащение и красивая шикарная жизнь и который тоже не прочь завести любовницу. Для неё было очень сложно, ведь Достоевский относился к ней с недоверием, со скрытой враждебностью, смотрел на неё холодным крысиным взглядом, будто видел насквозь всё, что было скрыто. И Озаки тоже питала к нему неприязнь, но старалась скрыть это. Фёдор подобрал её не просто так: он хотел завербовать, создав ловушку внутри ловушки Дазая, и использовать её как «длинную руку», чтобы проникнуть в Портовую мафию и украсть из сейфа Мори секретные документы. В течение нескольких месяцев они сами не заметили, как игра затянулась, как поверили в своё притворство, но сами не могли назвать это любовью, потому что в неё не верили. — Душенька, вернись в Портовую мафию, — ласково попросил Достоевский, прижав её руку к своей груди. — Зачем мне туда возвращаться? Я не хочу, — ответила Коё, прикрывая тонкие губы рукавом кимоно. Она знала, что это приведёт его в ловушку Дазая, и хотела потянуть время. — Тогда я обижусь, — он держал её руку, поднёс палец к своим губам и, обнажив зубы, укусил его, оставив след. Она не разозлилась на такой странный поступок. «Может, это у русских так принято?» — подумала она. Вспоминая эту сцену, Коё смотрела на свой укушенный палец; её тянуло к этой тёмной русской душе. И не заметила, как кто-то подошёл сзади, прижался к ней, схватил за подбородок и направил острый нож на её белую шею. — Красна девица, не ждала меня? Какая же ты коварная змея-искусительница... Рыжая женщина поняла, кто это, по акценту; она чувствовала его тёплое дыхание на своей щеке. Она не испугалась за свою жизнь. Если хочет отомстить, пусть мстит. Она продолжила его слова ровным тоном: — «Проникла в твою тёмную русскую душу»? Мы и вправду одинаковые. Цветам, что родились во тьме, не дозволено познать свет; им суждено остаться во тьме. Мы с одного поля, с одного и того же поля цветов. — Боже, какие красивые словечки говоришь, душенька. Почему вместо того, чтобы пойти к Дазаю или убить Мори Огая, он направился именно к ней? Она всего лишь пешка. Но она сильно задела его за живое. Его привлекала не её красивая оболочка, а её тёмная природа, манила, как бабочку к огню. Нож прижался к горлу, и из тонкой линии раны начала течь кровь...

***

Спустя двенадцать лет. Кладбище в Йокогаме. Мори Огай стоял с букетом роз перед могилой. — Ох, Коё-тян. Сколько лет прошло, а тебя нет в живых, но мы с агентством не смогли найти и наказать твоего убийцу. Достоевский ещё пожалеет, что изуродовал твоё прекрасное тело, твоё прекрасное лицо, Коё-тян, — он положил цветы. Никто не знал, что глубоко в могиле, в гробу, лежал совсем другой человек. Это была служанка, похожая на Озаки, у неё тоже были рыжие волосы. Она некстати зашла в комнату госпожи и стала свидетелем, а потом и жертвой. Заставив её переодеться, её убили и изуродовали лицо, чтобы детективы не опознали тело. Его так изуродовали порезами, избили, что от живого места не осталось, одежда была расстёгнута и порвана, так что Дазай, удивлённый дикой ненавистью Фёдора, пожалел, что провоцировал его, когда тот был в плену. Это было дело рук не только русского, но и самой Коё. Она ненавидела эту бедную служанку и совершила с трупом нечеловеческие вещи, даже больше, чем он. Ну, чего ещё можно было ожидать от таких циников? После этого преступления они тайно совершили побег в Россию, на дальний запад, в Херсонскую губернию, ещё намного-намного дальше от Японии. Поселились где-то, поженились по русской традиции, завели детей. Коё сменила японский стиль одежды на скромный европейский, какой носят русские дворянки. Научилась говорить по-русски, но все буквы и слова выговаривала мягко, с акцентом. Однако она поздно поняла значение русских имён дочерей, оценив троллинг своего мужа, который назвал их Надежда и Любовь. Теперь японка не сможет ненавидеть надежду и любовь.