Монолог Игоря

      Игорю месяцев пять, не больше. Десять слоев бабушкиной шали, которая пахнет пылью и её старыми духами, сковывает движения и не дает даже голову повернуть, когда мама начинает что-то говорить. Мама тёплая, у неё забавная пушистая шуба, которая щекочет нос, и красная помада на губах. В её зеленых глазах прячутся декабрьские снежинки, завершая свой праздничный танец в огнях мерцающей ёлки. Игорь моргает всего на секунду, ведь надоедливые снежинки добрались и до него, но в этот же момент мама исчезает, растворяется как дымка, исходящая от дешевого утреннего кофе. Игорь поднимает взгляд от манки с земляничным вареньем — это ему дядя Федя с тетей Леной подарили летом, и смотрит вглубь кухни, скрытой сумраком утра. А там — мужчина в застиранной майке, в забавных штанах в клетку и взлохмаченными волосами. Он ругается, поспешно глядит в сторону сына, и бьёт себя по губам, потому что Игорю пока только четыре и Лена Прокопенко сказала, что ему рано такие слова знать. Он виновато улыбается. — Игорёк, я вечером приду и мы с тобой будем Магомаева слушать, договорились? — мальчишка молчит, ковыряя прилипшую кашу ложкой. Очень хочется обидеться, ведь садик Игорю не нравится вообще, но Магомаев — это святое, а папа знает, как его задобрить. — Ладно, папа, — говорит он серьёзно, и застегивает две лишние пуговки на полосатой рубашке. Отец улыбается, возвращаясь к убежавшему кофе.       Игорю девять. Он — лучший ученик среди всех четвертых классов и победитель шахматного турнира. И он прекрасно понимает, что папы в актовом зале нет, но почему же тогда он нервно бродит взглядом по залу? Вот, дядя Саша и тётя Мира — родители Васьки Зотова, вот тётя Нина, вот бабушка Лены Буровой, вот… и ещё… Да, сейчас он пойдет к семье Прокопенко в гости пить чай с Киевским тортом и ждать папу и дядю Федю с работы, а потом они пойдут на Литейный за их любимой шавермой и будет круто и весело, ведь с папой так всегда, но… так хочется, чтобы он был рядом, улыбался своей кривой улыбкой и подмигивал играючи, но его здесь нет. И никогда не будет.       Игорю двенадцать и его жизнь разделилась на до и после. Он смотрит на дядю Юру, наблюдая чистейший ужас на его обычно беззаботном лице и переводит взгляд на папу. Мужчина белеет, и его шрам под глазом становится виднее, а рука невольно тянется к красному пятну, которое пятнами расплывается как вино, разлитое на Новогодний стол. Игорю хочется закрыть глаза, потому что страшно до дрожи в коленках, но он не может отвести взгляд сначала от мертвого тела дяди Юры, а потом и от папиного. В ушах стучит, кровь бешено носится по организму и он даже не замечает пробегающего Прокопенко. Дядя Федя, вечно бурчащий и мало показывающий свои эмоции, тупо смотрит вперед, а по его щекам текут слёзы. Потом Игорь вспомнит, что видел плачущего дядю Федю всего два раза в жизни. В обоих случаях он терял любимых людей.       В тот день что-то в Игоре изменилось. Маленьким он очень любил сказку о Снежной королеве и мальчике Кае с замороженным сердцем. Игорю было всего двенадцать лет, и единственное, что он мог сделать — заморозить своё сердце, оградиться от людей, не подпускать их к себе близко. Для него это было правильно. Его семья стала состоять из дяди Феди и тёти Лены. В какой-то момент они поняли, что только так смогут приглушить боль от ударов судьбы.       А потом появилась Юля. С её упрямством и желанием делать всё по-своему. И кажется, что сердце Кая Игоря стало оттаивать. Медленно, доставляя ему жгучую боль и страх, ведь несмотря на затянувшиеся шрамы, где-то глубоко маленький Игорь Гром, немея от боли и ужаса хоронил отца и наблюдал, как холодные капли смывают с ладоней розовую пасту, отдалено напоминающую прошлую счастливую жизнь.       Но Юля не сдавалась. Вошла огромными шагами в его старую квартиру на чердаке и, бубня что-то про покупку второй чашки, рывком открыла заржавевшее окно. Комната залилась рыжеватым светом уходящего Питерского солнца, забираясь в самые потайные уголки квартиры Игоря. — Дим, ну-ка помогай. Мы сейчас будем Игорю ремонт делать!       Они будут громко шутить и заливисто смеяться. Юля принесет свою коллекцию индийских чаёв, а Дима старый магнитофон с единственной пластинкой Магомаева. Втроём, как обычно, садиться напротив огромного окна и смотреть на мельтешащий Петербург, погружаясь в сильный голос излюбленного исполнителя: «Надежда — мой компас земной, А удача — награда за смелость. А песни… Довольно одной, Чтоб только о доме в ней пелось.»       И через много-много лет, когда сердце Игоря откроется окончательно, он будет сидеть в актовом зале на самом лучшем месте, которое было героически отвоевано у наглой дамочки справа, и смотреть на красноволосого мальчика с кривой улыбкой, думая, что Юлёк, оказывается, никогда не красилась.