Сердечко на запотевшем окне.

      Платформа на железнодорожном вокзале в городе Екатеринбург забита людьми, кто-то спешит забраться в поезд, а кто-то наоборот побыстрее пройти по наземному переходу через рельсы, пока не тронулся поезд, чтобы потом не переться по подземному лишние пять минут. Пять минут — тоже время, а время нынче ценится дороже всех денег мира. — Чтобы я еще хоть раз повелся на твое «у меня есть просто ахуенная идея, тебе понравится», — бурчит невысокий мужчина с туго затянутой кичкой на голове, чем напоминал стереотипного такого соловья разбойника из русско-народных сказок, пока затаскивает в узкий проход поезда по неудобным ступенькам два тяжеленных чемодана, параллельно ловя на себе недовольные взгляды потенциальных спутников, некоторые из них вполне могли бы оказаться с ними аж в одном купе. — Мужчина, а побыстрее можно? — противный голос какой-то не менее противной тучной тетки с губами цвета облезшего дешевого перламутра из-за спины заставляет Матвиенко сморщиться от неприязни и посмотреть на нее, нарочно встав с чемоданами в самом проходе. — Побыстрее вы будете мужа своего в постели просить, если он у вас есть, конечно. — уже на середине предложения Сергей лишил неприятную дамочку своего внимания, смотря вдоль узкого коридора с дверьми с левой стороны и широкими грязными окнами— с правой, на хорошо сложенного высокого мужчину в черных джинсах в облипку с, мать его блять ебать, порванными коленками в конце то декабря, и дутой куртке, совсем немного прикрывающей жопу. В новогодней красной шапке с какими-то оленями, армян собственноручно целых минут тридцать шапку этому олуху выбирал пару дней назад. Не прогадал, видимо. — Ты не соизволишь все-таки мне помочь?       Голубые омуты вдруг оторвались от окна, из которого было видно перрон и бегущих впопыхах по нему людей, просто парочки, милующиеся на долгое или не очень прощание, и встретились с карими, немного уставшими, но все такими же любящими, как и всегда. — И долго вы еще в проходе стоять будете, попиздеть и в купехе у себя можете, дайте людям пройти, господи прости, и как таких земля только носит, — недовольная женщина позади куда-то пропала, а вместо нее вдруг оказался вполне себе такой крепкий мужик-кабан, — Или пинком под зад помочь? Не справляетесь? — Да не быкуй, слышишь, нам еще ехать вместе, — Матвиенко говорит тому из-за плеча, а затем все же подпинывает чужой-но-не-такой-уж-и-чужой чемодан своего попутчика, который все же соизволил подойти и вскоре затащить его в нужное купе, — Не прошло и года.       Раздвижная и не очень надежная дверь за этими двоими наконец закрылась, освобождая проход остальным уставшим пассажирам с чемоданами и побольше их собственных, а Попов вздёрнул бровью, усаживаясь на одну из нижних полок и закидывая ногу на ногу. Хвостатый убрал свой багаж под свободную полку, а когда взялся за чемодан Арсения, тот так и не поднялся, с недобрым прищуром, мол, «какого хуя ты там разбурчался вообще?», смотря своими океанами, кажется, прямо в душу. — Ну Арс, подними задницу, — устало выдохнув и на мгновение прикрыв глаза, Сережа наклонился к мужчине и уперся руками в края до одури жесткого спального места, кончиком своего смуглого носа касаясь милой кнопки напротив, — Арсюш, встань на секундочку, ну пожалуйста.       В этот момент вагон резко дёрнулся, давая всем понять, что поезд наконец двинулся с места, а Попов выдохнул, почувствовав, как по бокам от его бедер сжимается дешевая, старая кожаная обивка, в которую мужчина напротив вцепился пальцами, чтобы не полететь от того резкого толчка поезда прямиком лбом в лоб, и практически невесомо поцеловав армяна в губы. — Кажется, как минимум ближайшие сутки мы тут одни, — ему позволили без вопросов встать на ноги и тут же сидушка, на которой сидела поповская жопа секундой ранее, была поднята, готовая принять в себя очередной за всю свою очень долгую «жизнь» чемодан, — Пойду сделаю нам кофе.       На часах только шесть вечера, но зимой всегда темнеет рано, потому за окном уже непроглядная темень, освещаемая только пролетающими мимо фонарями, и снег мелкими хлопушками валит с неба. На столе упаковка с солеными крекерами-рыбками и игральные карты, которые на стол только для антуража выложили, они просто как-то по-совковски атмосферно смотрятся среди этих фирменных РЖД-кружек. Романтика.       Арсений обязательно сфоткает.

***

      Так вот, с чего же все началось, почему они оказались на вокзале в Екатеринбурге, вместо своего родного Питера? Все очень просто: очередная дурная идея Арсения. Поповская жопа давно не вплетала Сережу в приключения, а это не дело, надо наверстывать упущенное. Потому утром 25 декабря он подлетает к армяну во время чистки зубов и вручает ему билет на поезд. На очень долгий, сука, поезд, и даже не один: сутки и десять часов сначала из Питера в Екатеринбург, потом пересадка тринадцать с половиной часов в этом самом Екатеринбурге, что делать там — неясно, и напоследок два дня и семнадцать часов до, ебать, Новороссийска. Чтобы «просто погулять».       Такого конкретного ахуя Матвиенко еще в жизни не испытывал, и такого долгого, цепляющего, потому что даже сейчас, сидя на своей нижней полке в поезде, несущем их по финальным железнодорожным путям маршрута, и смотря в окно, за которым только темнота и редкие фонари мелькают, он все еще в жесточайшем ахуе находится.       Он не мог не согласиться, это же Арсений. — Чего скучаешь, Сергуль? — задорный голос Попова сбоку отвлекает от увлекательного рассматривания абсолютного ничего за окном, и Матвиеныч поворачивается к тому лицом, замечая слегка влажные волосы у темных корней, а затем краем глаза и белое фирменное РЖД-полотенце. Умывался. Этот мужчина даже в обшарпанном временем и недобросовестными пассажирами поезде умудряется быть целиком и полностью идеальным и таким домашним, что их крохотное и не особо комфортное купе Сереже кажется домом. — Да вот сижу и думаю, какого хуя я забыл в поезде по пути в Новороссийск, — нарочно делает паузу, чтобы увидеть вытянувшееся в удивлении и недоумении лицо, в голубых глазах мелькает замешательство и даже загорающаяся обида, поэтому быстрее продолжает, — А потом вспоминаю, что я с тобой, а с тобой хоть на край света, я же говорил?       Мужчина улыбается, довольный своей выходкой, складывает руки на не очень устойчивом столике между нижними полками, и укладывает на них свою голову, не отрывая взгляда от Попова. Тот не сразу понял, что произошло, но он мальчик умный, даже слишком, и все же быстро смягчился и улыбнулся, как обычно, во весь рот, обнажая красивые белые зубы. Забирается на эту же полку рядом с Матвиенко, но головой к двери, и опускается на спину, подложив руки под голову, а стройные ноги сгибая в коленях, ступней одной из них слабо пихая армяна в бедро. — Ты че мне нервы треплешь, зараза такая? — Это я-то тебе нервы треплю? Вот это что, скажи мне? — Сергей выпрямляется и всем телом поворачивается к Арсу, холодными пальцами проскальзывая в огромные (по его мнению) дыры на чужих коленях и сжимая косточки за впадинки, — Сука, Попов, конец декабря на дворе, если ты вдруг не обратил внимание, какие нахуй джинсы с дырками? — А какие нахуй барабаны, обвешанные гирляндой вместо ёлки? — Да тебе же понравилось. — Это веселит глаз, но так убого выглядит.       Оба улыбаются, как идиоты, устроив шуточную и абсолютно несерьёзную перепалку, но когда руки Матвиенко плавно спустились по крепким икрам Арсения к ступням, поддевая очередные яркие носки — розовые, с принтом женских сисек — стало уже не до смеха. Нет, ситуация с барабанной установкой у них дома все еще угарная, пиздец, но когда знающие пальцы стягивают с чувствительных ступней носки — не смешно совершенно, а вот заводит абсолютно точно. — Не забудь закрыть дверь. — привыкший все вечно контролировать Поповский тут как тут. — Заебёшь. — Скорее ты меня. Невозможный.

***

      По всему купе разлеталось шумное дыхание, но, вероятно, не настолько шумное, чтобы было слышно за тонкими стенами у так называемых соседей по вагону. На уже застеленной идеально белым, но довольно жестким постельным бельем нижней полке Арсений лежит и не уверен, что живет — существует, никак иначе. Потому что Матвиенко, сидящий в ногах, все-таки освободил те от мягких носков и забросил их на стол рядом с пустыми грязными кружками. Держал за лодыжку одну из них, задрав повыше, к своему лицу, пальцами массировал ступню, огибая слегка выступающую косточку большого пальца и обводя его же.       Попов же только зачарованно смотрит на Сережу из-под своих густых ресниц и еле взгляд вообще фокусирует, прикрывая глаза и закидывая голову, когда становится слишком уж приятно. Руки сложены где-то за головой и Арсений не знает, за что бы ими схватиться, куда их деть, а потому порой цепляется пальцами за грубую простыню, мнет ее, терзает короткими ногтями. Но когда мужчина чувствует легкое прикосновение чужого смуглого носа сначала к своей пятке, затем скользнувшее по всей ступне до пальцев, он уже просто не может держать себя в руках и глухо мычит, с силой закусывая свою нижнюю губу, это не даст ему рот раскрыть хотя бы.       А касания заходят все дальше, это уже не нос, это пухлые губы, обрамленные колючими усами и бородой, которые щекотят жесткими волосками кожу, но от этого ситуация менее возбуждающей не становится. Мягкие, но сухие мужские губы выцеловывают каждый миллиметр поповской ступни, каждый палец, причем так аккуратно, неспеша, что Арсения буквально распирает одновременно и от щемящей сердце нежности, и от безумного вожделения.       Вторая же рука, свободная от красивой, такой изящной лодыжки, опускается на вторую ногу, что лежит без внимания. Пальцы скользят по тыльной стороне ступни, путаются в узловатых холодных пальчиках ног и чуть сжимают те, согревая горячей ладонью. У этого чудика всегда конечности холодные, даже сейчас, не смотря на то, что они добротно надышали в купе и у Сережи по прямой, крепкой спине под свободной футболкой и мягким кардиганом ощутимо стекает капелька пота прямиком к копчику, вероятно, впитываясь в пояс штанов. Не очень приятное ощущение, конечно, но сейчас все равно, не до этого. — Да бляяять… — Арсений плавно прогибается в спине, сжимает до скрипа чистейшую ткань простыни за своей головой и уже в голос, хоть и тихо, стонет, лаская слух Матвиенко, и чувствуя, как на его большом пальце сначала оставляют слабый укус, а после смыкаются горячие, влажные губы, — Зачем я только тебе об этом рассказал. Дьявол. — Потому что доверяешь, — шепот Сережи рикошетит теплым дыханием от нежной ступни обратно в его же губы, чему он улыбается одними уголками губ, а после одним лишь движением языка между пальцами ног выбивает из мужчины перед собой утробное рычание и ощутимый удар в тонкую стенку рядом с хлипкой, но запертой дверью. Это все от переизбытка эмоций. Он знает. — Никогда не поверю, что что-то подобное не было одной из целей этой поездки. Как думаешь, когда я закладывал стиралку, в кармане чьих брюк я нашел еще два смятых билета, по счастливой случайности оказавшиеся как раз местами над нашими? — Черт… Почему ты не сказал? — Попов уже совсем еле дышит, от возбуждения у него даже голос немного охрип, а глаза, которые он все пытается держать открытыми сейчас, во время разговора, так и норовят закрыться, оставляя своего хозяина без зрительной связи с окружающим миром и отдавая его тело тем самым на растерзание обострившимся ощущениям. — Мне было интересно, к чему это приведет… Пока вы меня радуете, Арсений Сергеевич, — Сережа давно прохавал, что переход на «вы» в постели только подливает бензина в и без того неслабый огонь, это каждый раз подтверждают поджатые до побеления тонкие губы Попова, у которого в момент интимной близости вообще все эмоции на лице написаны, абсолютно.       Из мыслей вырывает тихое, почти скулящее «я больше не могу» и слегка дрожащие длинные пальцы, которые касаются торса Матвиенко, они холодные, это чувствуется даже через ткань футболки. Либо же это просто армян слишком горячий, что весь Арсений для него постоянно слишком холодный.       У Попова стоят соски, у Попова бы и член буквально «стоял» солдатиком на двенадцать часов в полной боевой готовности, если бы не сраные узкие джинсы, которые уже слишком болезненно давят на него ширинкой, швом. Мужчина сам начал проклинать свою любовь к облегающим штанам, раз тут такой огромнейший минус вдруг обнаружился.       А Сергей не изверг, он тянется свободной рукой, которая до этого сжимала пальцы на второй чужой ноге и хорошенько их согрела, и ловко расстегивает сначала туго поддающуюся пуговицу, а затем и ширинку. В тишине обстановки вокруг, нарушаемой только шумным, тяжелым дыханием обоих, звук расстегнувшейся молнии режет по ушам. Приходится наконец отпустить приятно истерзанную губами ногу, которая тут же подгибается в колене вместе со второй и упирается пятками в жесткий матрас, что позволяет Попову только приподнять задницу, на большее у него просто нет сил. Он слишком разнежен.       Матвиенко понимает все без слов, поэтому поддевает пальцами пояс чужих штанов и спускает вместе с бельем до коленей, которые на самом деле безумно красивые. Да, красивые колени. Ниже штаны опускает уже куда медленнее, целуя каждую коленку, спускаясь по голени и стараясь уделить внимание каждой ноге, потому что они у Арсения, как самое настоящее искусство. Да он сам целиком и полностью чистейшей воды блядское искусство. Поцелуи обошли выступающие косточки щиколотки, и мешающие вещи наконец оказались отброшены за спину армяна, туда же отправились его собственные кардиган и футболка, невыносимо душно.       А еще пиздец как не удобно. Это подобие диванчика настолько узкое, что расположиться на нем комфортно не представляется возможным, но на то он и секс в общественном, а поезд — это все-таки общественный транспорт, месте, чтобы быть не всегда удобным и подходящим для данного действа. — Футболку снимешь, пока я за презервативами встану или помочь? — Сережа с гаденькой ухмылочкой внимательно смотрит в следящие за ним голубые глаза и встает уже голыми ногами на кусок красного узорчатого ковра, который постелен в каждом купе, и который явно еще со времен Советского Социалистического тут лежит, не иначе.       Попов на это лишь глаза показушно закатывает и сам избавляется от тонкой футболки, собираясь перевернуться на живот, но его останавливает мягкий, но от этого не менее властный голос. — Вернись на спину, — таким вайбом доминанта от Матвиенко еще никогда не веяло, потому Арс даже замер на мгновение и, кажется, дышать тоже перестал, но противиться и спорить не стал, да и не хотел, на самом деле, никакого желания на все эти препирания нет сейчас.       Презервативы и смазка нашлись быстро, потому что их и искать то не нужно было, Сережа ничего ни от кого не прятал, они лежали во внешнем маленьком кармане, чтобы было легче достать, со всякими проводами и прочими мелкими вещами. Армян достал подушку их чужого комплекта постельного белья и подсунул ее под поповские ягодицы, потому что та подушка, что принадлежала ему, лежала за головой Арсения, зачем тот ее туда положил — вопрос интересный, но над ответом можно только гадать. Может, чтобы в порыве страсти не разбить голову о тонкую стенку, хотя в этом случае тут больше стена пострадает, чем мозговитая башка брюнета.       Смазка, кстати, персиковая, пахнет сладко, но не приторно, Арсу нравится, а Серёге по барабану. По тем самым, что он нарядил вместо елки недавно. Склизкая жижа выдавливается на смуглые пальцы, которые так контрастно смотрятся на довольно светлой коже мужчины под ним, а чужие стройные длинные ноги согнуты в колени. Попов сам поддерживает себя под коленками, широко, насколько это возможно в таком месте, разведя их. Это Матвиенко безумно нравится, но вот то, что глаза у того закрыты — совсем нет. — Не закрывай глаза, на меня смотри, — скользкие пальцы оглаживают мышцы ануса, что вызывает табун мурашек по всему телу Арсения, затем внутрь слишком легко погружается один, а Сережа хмурит брови и поднимает взгляд с утонувшего в горячем нутре пальца в яркие, голубые, застеленные пеленой возбуждения глаза, — Что ты делал в туалете, когда ходил умываться, Арс? — Я сам себя растянул, чтобы мы сейчас не тратили на это много времени, — растрепанные темные пряди, раскиданные по белоснежной простыни, подтянутое тело, с головы до ног усыпанное любимыми созвездиями родинок, изящные щиколотки и длинные узловатые пальцы, глаза-океаны — это все Арсений. Любимый Сергеем Арсений. — Невозможный. — пальцы и правда легко входят в растянутое кольцо мышц, а потому мучать и без того уже давно изнывающего от желания Попова у армяна не было никаких сил. Он наконец освободился и от своих штанов, от белья, проводя скользкими от смазки пальцами, которые буквально только что побывали в заднице Арса, по возбужденному члену. — Не смей отводить взгляд или закрывать глаза, понял? — и это совершенно не просьба, это приказ, а в ответ лишь слабый кивок, — Молодец.       И по правде говоря, Арсений еле сдержался, он почти нарушил обещание, когда наконец почувствовал, как плавно член, покрытый совсем тонким латексом, погружается в него, растягивая податливые стенки и заставляя все его тело натянуться, как струну. Глаза сами хотели закатиться от такого желанного, долгожданного удовольствия, пронизывающего его насквозь, но ему сказали не переставать смотреть. Не переставать смотреть в эти темные, словно таинственный космос, глаза, в которые бы хотелось окунуться с головой и задохнуться от недостатка кислорода.       Матвиенко словно мысли прочитал, потому что в эту же секунду на своей шее Попов почувствовал горячую ладонь, которая уже сама по себе создавала ощущение легкого давления на горло, а уж когда Сережа действительно чуть сжал его, Арс впился пальцами в кожу под коленями, которые все еще держал, закусил нижнюю губу и прогнулся в пояснице, хоть какой-то, но зрительный контакт стараясь сохранять. Это пиздец ебать как сложно, практически невозможно в данной ситуации, но он смог. Единственное, хриплый и слишком какой-то громкий стон все же сдержать не удалось, но о стонах речи не было, а временные соседи переживут.       Ритмичные, но все равно плавные, неторопливые толчки, стойкий зрительный контакт, сильная рука на шее — все это в совокупности заставляет Попова мелко подрагивать и чуть ли не скулить от накатывающего скорого оргазма. Ему вообще кажется, что еще немного, и его изнутри просто разорвёт, сердце из груди выпрыгнет, раздробив ко всем чертям ребра, а огненный ком в низу живота просто сожжет ему все внутренности, и он умрет. Умрет во время секса. Не такой кончины он, конечно, ожидал, но глядя в темно-янтарные омуты уже вообще без разницы как, главное, что рядом с ним, с Сережей.       Брюнет скрещивает свои лодыжки на чужой влажной пояснице, потому что уже устал их держать, мышцы ноют, каменеют, а руками обхватывает Матвиенко за шею и притягивает к себе, целуя в пухлые губы. Целуя страстно, кусая то нижнюю, то верхнюю губу, оттягивает их и засасывает, чувствуя на языке привкус металла. Прокусил.       Ему настолько хорошо, что даже плохо. — Я не могу б… Сереж, — язык уже не ворочался, а в глазах набрались слезы от сильнейшего удовольствия, потому, когда армян намеренно, со знанием дела поменял угол проникновения, Попов все-таки закатил глаза и грациозно, до хруста позвонков прогнулся в позвоночнике, хватаясь пальцами за крепкие смуглые плечи Сергея, как за спасательный круг. А хриплым стоном и вовсе оглушил того, плотно сжимаясь вокруг члена, что не осталось незамеченным (ещё бы), и мужчина над ним с глухим рыком излился в презерватив, толкаясь последние несколько раз в оргазменной судороге.       Арсения размазало, у него пока нет сил даже, чтобы дышать, ему нужно время.

***

      На часах уже три часа ночи, крохотное пространство купе не освещается совершенно, только луна бы настырно заглядывала в окно, если бы брюнет не спустил скрипящую накрахмаленную штору до середины окна. Матвиенко уже минут как тридцать спал, укрывшись по пояс легким пододеяльником, а Арсений сидит у него в ногах, в чужом-своем мягком кардигане, не забыв про белье, и смотрит в запотевшее окно. Конденсат. Все-таки на улице минус двадцать, как минимум, а они здесь так надышали, нагрели воздух, что было бы странно, если бы окно не запотело. — Арс? Ты чего не спишь? — Серёжа вздрогнул из-за сильной тряски вагона, а так как сон еще не крепкий, открыл глаза, замечая сидящего в ногах Попова. Да и вообще, с ним было теплее, когда они только засыпать начали вместе. Узко, неудобно, но зато тепло, по-домашнему. — Иду, — Арсений пальцем вывел на запотевшем окне сердечко, не очень ровное, но какое сумел, мягко улыбнулся и вернулся в крепкие объятия, — Я тебя люблю. — Вот ведь чудной… И я тебя люблю, спи давай, — с полусонной усмешкой ответил армян и уже через несколько минут в купе наконец воцарилась тишина, нагло нарушаемая лишь стуком колес поезда.       Впереди целая жизнь, а это один из ее маленьких этапов. Романтика.