Почему?

Самое пронзительное горе бывает тогда, когда все вокруг счастливы. И особенно больно смотреть, когда горе это настигает юношу. Особенно такого смелого и честного юношу, как Джим. Он подарил нам путь домой, а сам как будто утонул. Не вернулся. Хотя и сидел теперь среди нас. Сидел, но совсем не хотел говорить. Что было страшнее всего потому, что после его дел, простить можно было практически все. Так что молчать он мог лишь о действительно ужасном, нерешаемом. И касалось оно, конечно, его одного, иначе, не было бы смысла молчать. Я не мог бросить его одного с таким горем, но не желал бы и обращать внимание других, раз он так молчалив. И потому мягко поймал его под локоть у входа в пещеру, где мы проводили последние дни перед отплытием, и увёл… Недалеко, но и недостаточно близко, чтобы любопытство или случайность могли вмешаться. А он шёл за мной так послушно и смиренно, не задавая вопросов, что тревожил ещё сильнее. Вот почему я заговорил без предисловий: — Что случилось, Джим? — Я думал, это вам что-то нужно, если вы привели меня сюда… — Да. Мне нужно узнать, что случилось с тобой. — Со мной?.. Ничего. — В это я не могу поверить, прости, — покачал головой я. Он обнял себя за плечи и отвёл взгляд, сделавшись ещё несчастнее. — Что мне вам сказать, если вы не верите? — и в голосе его прозвучал укор, но иной, странный. Будто беда случилась из-за меня. — Скажи, чем помочь тебе, — теперь уже не узнать я не мог. Джим несколько секунд молчал. — Не спрашивайте. — Джим… — Не спрашивайте, это поможет. — Правда? — Поможет не сделать ещё хуже. — Почему станет хуже, если я узнаю? — Потому что тогда вы… Потеряете ко мне уважение. Даже не захотите видеть. А изменить ничего не сможете. Ничего изменить в том, что подобные слова заставляют беспокоиться и искать правды ещё сильнее, я не могу тоже. Что могло так омрачить его жизнь? Что, настолько страшное? — Моё уважение потерять куда сложнее, чем ты думаешь, Джим. Но уж если ты так боишься этого, молчание не поможет. — А иного уже не осталось. Ничто не поможет. — Во всяком случае, ты будешь не один. — В том и дело, вы… Мне будет труднее всего, если разочаруетесь вы! — И ты предпочтешь постоянный страх?.. Я правда не так молод, чтобы разочароваться столь легко. Но ему проще не стало. Даже труднее, как будто. Он сжался и жалобно вздохнул. — Я… Я сделал то!.. что любую девицу бы обесчестило… Надрывисто, то тихо, то с криком… И все — будто удар в грудь. Боль неожиданная и крепкая. Отчего? Отчего?.. Но на отвращение, какого он боится, не похожа совсем. Не имея сил дышать, я нашёл силы другие и обнял его за плечи, и тут же ощутил, как крепко он прижимается, все ещё в страхе. — С кем?.. — я и знать этого не хотел. И в то же время… — Это был… Сильвер. — И этот человек просит защиты в суде! — и не только просит, но и имеет уже обещание его получить! — Нет! То есть… Не он виноват в этом. В том-то и дело! И ещё горше. Вот так. Он выбрал это сам. Сам. Сам! — Почему? — Я не знаю… — и снова укор. И печаль. — Видите… — Я вижу, Джим. Этого изменить и впрямь нельзя. Но, хоть я и не понимаю, — не понимаю, почему именно так и именно с ним. — Я не оставлю тебя. Не оставлю. И если… Он вздумает шантажировать тебя — скажи мне. И если… Это принесёт иные плоды — скажи мне тоже. Он удивлённо вздохнул и прижался ещё плотнее. — Спасибо. Спасибо… Но почему?.. — И заглянул мне в глаза. И взгляд его отчего-то был всего страшнее. Он задавал вопрос и это "почему" как будто знало, что должно в ответ услышать. Но я не мог ответить именно так. Не мог. Нет. Ведь не бросать намного проще, чем даже помыслить, что причина… — Потому что я знаю тебя так давно… И не сомневаюсь, что тебя не должна погубить единственная ошибка, никому, кроме тебя самому не вредная. Никому. Никому. Если только не произносить вопрос «Почему?»…