Долг, честь и гордость

      Селена хотела смеяться. Истерично, до выступающих слёз, потому что то, что с ней происходило — настолько невероятная нелепица, и нервы её настолько были взвинчены, что она сама себе не верила.       Быть королевой оказалось непросто. Сложнее, чем простой служанкой, и даже, пожалуй, чем бизнес-леди. Приходилось думать о судьбах — не только о политических обязанностях, потому что это и было её главной повинностью.       Сложнее всего давались решения, связанные так или иначе с людьми. В первую очередь потому, что в большинстве своём они отражались негативно на всех: не только на их народах, но и на самой Селене. Порой она забывала о том, что всё вокруг — это лишь декорации, что нельзя верить собственному разуму, и что ей необходимо отсюда выбираться. Уйти хотелось даже очень, но ответственность сдавливала голову свинцовым обручем, постепенно отравляя. Селена думала, что свихнулась.       Внезапная привязанность к Робу — в этом мире главнокомандующему враждебно настроенного государства — не оставляла её в покое ни днём, ни ночью. Она мечтала и забыть о нём с концами, и прийти, приблизиться настолько близко, насколько возможно, и рассказать всё, что она о нём думает. Залезть в душу, испепелённую ненавистью. Исцелить себя и его.       А он ненавидел. Себя, свой народ, драяд. Ненавидел её больше, чем она могла себе представить. Уже не помнил, каково это — привязываться к кому-то, и иррациональное, неправильное влечение к ней доставляло ему почти физическую боль. Селена знала: Роб ненавидел и страдал из-за собственной ненависти. От драядских ушей его тошнило, и в зеркала он не смотрел почти никогда: боялся вновь увидеть, что он такой же, как те, кого он ненавидит.       И сердце в рёбрах покрывалось каменной коркой, лишь бы не чувствовать ничего больше. Селена закрывала глаза, чтобы не видеть, что с ними стало. Она знала: это лишь декорации. Но боль была настоящей.

***

      Риверсоул завораживала. Заходящее солнце отражалось в неспокойной воде, птицы летали где-то неподалеку: были слышны их голоса, но самих их видно не было; в траве жужжали и стрекотали насекомые. Наследница престола Долины жуков с пчёлами не слишком жаловала, и поэтому в другой ситуации никогда в жизни бы не села, и уж тем более не легла бы на землю. Но с обрыва открывался вид на реку, а облака над головой складывались в такие причудливые фигуры, что не посмотреть на них и не вообразить, что ничего на свете нет, кроме этих облаков и чистого бескрайнего неба, было просто невозможно.       И Селена смотрела, сбрасывая с плеч тяжкий груз ответственности. Хотя бы на время. Тогда её ничто не волновало. И каждый вечер она проводила здесь, напоминая себе, что ничто не бесконечно, кроме неба — высокого и неимоверно прекрасного.       Роб жаждал вернуться в Альтергроу. Каждое утро он приходил к Риверсоул, туда, где лучше всего было видно противоположный берег. Сквозь дымку тумана старался рассмотреть огни родной страны, каждый раз прекрасно зная, что не получится. И как ни напрягал он зрение, результат был тот же — абсолютно никакой. Тогда он порывался достать сигарету, закурить: хлопал по карманам, тщетно надеясь, что где-то завалялась хоть одна, но быстро себя одёргивал. Если бросил, значит, бросил.       Правда, чистейший воздух Долины отравлял его тело и разум гораздо сильнее, чем простая сигарета. Даже сон ухудшился: всё снилась какая-то нелепица. Призраки, отель, кладбища, служанка с подозрительно знакомым лицом. А ещё большой город — больше, чем Альтергроу; люди в странной одежде, какие-то ярмарки, и много чего ещё, что Роб не смог понять и запомнить.       Он для себя такие сны объяснял тем, что приезд в чужую страну, ненавистную с детства, ударил в голову, взбередил старые шрамы, и потому воспалённый разум подкидывал ему картины тех событий, каких в его жизни не было никогда. И всё же это напрягало.       Селена ненавидела Роба за то, что он привязал её к себе почти стальными прутами, а теперь отталкивал с двойным упорством, чем когда пытался пойти на контакт. Она прекрасно понимала, что он не помнит практически ничего, но её чувств это нисколько не умаляло. Но когда она сама пыталась освободиться, забыть, уйти подальше, он что-то да вспоминал, и у неё просыпалась надежда.       Странное, дикое для неё чувство, почти забытое — можно сказать, родом из детства. Все её надежды до этого момента оказывались деструктивными, разрушали мир вокруг и её саму изнутри. А сейчас, вопреки всему, тело её полнилось светлой надежды, и отчего-то необъяснимая радость окутывала всё её существо. И за это она ненавидела Роба, за иллюзию, которую он давал, подогревая её к нему влечение, а затем рушил всё с садистским упорством. «Кретин», — думала она о нём.       Роб ненавидел Селену за… да, в общем-то, за всё. В первую очередь, за само её существование — так он думал обо всех драядах. Они все были существами напыщенными, лицемерными и раздражающими до ужаса. Он знал, что всё будет так ещё до прибытия в Долину, а уж теперь, познакомившись со многими из них, он только сильнее в этом уверился.       Персонально будущая королева бесила его до ужаса своей прилипчивостью. Сдался он ей — не быть им друзьями! А она подходила, крутилась рядом, в глаза заглядывала и о связи какой-то толковала. Бред собачий, конечно. Раздражала настолько, что даже сниться начала — точно, вот откуда он знал лицо той служанки. Даже забавно получалось: на деле королева, а предстаёт перед ним по ночам простушкой. Хотя глаза её так манили, и, даже будучи простой служанкой, в его снах она обладала всё той же королевской статью, что и сейчас, в реальном для него мире.       Только вот с каждой новой ночью сны эти становились всё более странными. Будоражащими, если можно так сказать. Каждый раз, просыпаясь, он отныне думал не о том, как ему осточертела Долина, а о том, где же раньше мог встретиться с ней. С Лилит. Иного имени он не знал, не помнил или не хотел вспоминать.       О, глупец! Околдовала его драядка, а он и не понял, когда и как. Он осознал теперь: у власти вражеской страны стоит самая настоящая ведьма. Но так просто Роб не сдастся — королеве, если она пожелает, придётся самой выбивать из него хоть какие-то эмоции. Чувств своих он не выдаст ни за что. Роб ненавидел драяд, и Лилит в первую очередь.       Селена улыбалась своим мыслям всякий раз, когда видела Роба. Она знала: осталось немного, и он поймёт, всё поймёт. Он вспомнит, что она ему не враг, конечно, не без её помощи; он вспомнит — и всё вернётся на круги своя. А пока он её раздражает, можно и поругаться с ним, и даже всерьёз расстроиться.       Роб не понимал улыбки Лилит. Она совсем недавно ходила как в воду опущенная, а теперь едва не приплясывала, когда выпытывала у него те вещи, какие приходили во сне. «Точно околдовала», — думал Роб, вспоминая Лилит. Ненависть в нём понемногу угасала, что не могло не пугать. Роб ненавидел драяд, но теперь далеко не всех.       Королева должна многое. Новоиспечённая — тем более, потому что доверие и поддержку собственного народа ей заслужить только предстояло. Её долг — прислушиваться к тому, о чём говорят, делать верные выводы и принимать правильные решения. Увы, Селена не обладала даром отличать ложь от правды. Она делала то, что считала нужным, и судила лишь по тому, что могла увидеть, и потому сочла людей виновными в нападениях и попытке переворота. Официально, конечно же, об этом не объявляла, но всем было очевидно её отношение. Людей подставили, причём нагло, подло и низко.       Несмотря ни на что, она мечтала построить через реку мост. Все её мысли были заняты им, людьми, отправленными назад восвояси, да дикарями, которых уже ничто не останавливало на пути к драядам. О Робе она старалась не думать. Мысли о нём причиняли ей сумасшедшую боль. Возможно, мост поможет им двоим видеться чаще, кто знает?..       У главнокомандующего полно обязанностей. И в них не входят мысли о главе другого государства, не связанные никак с военными действиями или чем-то подобным. А Роб от них никак не мог избавиться. Как вернулся в Альтергроу — потянуло обратно в Долину. Теперь по утрам он долго идёт к пристани, надеясь разглядеть противоположный берег и шпили далёкого драядского дворца.       Чёрт. Если сначала он поражался тому, что страной драяд будет руководить сумасшедшая, потом уверял себя, что она ведьма, и чувства, которые у него к ней возникали, инородные, то теперь он мог быть уверен только в одном: больше всего на свете он жаждал снова увидеть Лилит. Плевать, ведьма или нет. Только бы встретить её ещё раз, и, желательно, не на поле боя между двумя странами.       Он её встретит. Скажет, переступая через себя, что чувствует и о чём думает: отрицать влечение было гораздо проще, чем прямо признаться. Он найдёт в себе силы определиться с выбором, как и она. Оба выберут любить друг друга, но издалека, лишь бы не вызвать подозрений. Ренегатом становиться не пожелает ни один: честью дорожили оба, и оба были слишком горды. Гордость их и погубит.       Но ненависть их уже испепелила.