дуэль перед зеркалом - что может быть романтичнее?

И я беру тебя за руку, Простив, за что простить не мог. Кидая на спину разлуку, Даю твоей любви урок. Мы давно с тобою стали неделимые - Ночи рваные, длинные. Наши чувства до безумия ранимые - Ночи длинные, длинные. ©Дима Билан - Неделимые

***

— Какого черта? — недовольно спрашивает Эд, топчась за спиной Загадочника. — Сейчас мое время, и я могу использовать его так, как посчитаю нужным, — отвечает Загадочник, поправляя галстук и обращая на Эда примерно ноль внимания. — У нас уговор, на который ты, я напоминаю, согласился. — В нашем уговоре не было ни слова о таком, — продолжает возмущаться Эд и скрещивает руки на груди, насупившись. — Это подразумевалось. — Ничего подобного! — Эд эмоционально всплескивает руками. — Это несправедливо. То есть, когда я главный, ты постоянно мельтешишь где-то рядом и вставляешь свои идиотские комментарии, а когда главный ты, я должен «пойти отдохнуть»? — он изображает пальцами кавычки, цитируя недавно брошенную фразу своего альтер эго. — Схватываешь на лету, Эдди, именно так, — Загадочник улыбается и посылает возмущенному Эду наглую улыбку. — Чем ты вообще собираешься заниматься, что я не должен даже присутствовать? — Эд пробует зайти с другой стороны. — Собираешься убить кого-то? Ограбить банк?       Эд правда не понимает, почему Загадочнику вдруг приспичило лишать его сознания на время, пока он главный. Нет, иногда такое конечно случалось, и когда после подобных выкрутасов Эд приходил в себя — он был жутко дезориентирован, и ему приходилось по крупицам восстанавливать события, чтобы хоть немного начать понимать, что опять натворил этот невыносимый придурок. Но обычно такое случалось, когда они бывали в ссоре, или когда Эд делал что-то, что очень не нравилось Загадочнику, но последнее время ничего такого не происходило — у них действительно появились договоренности, по которым у каждого из них было свое оговоренное время у руля, а если у кого-то из них возникала потребность в большем времени, то они спокойно договаривались и шли на уступки. Для них это было удивительно, но до настоящего момента все работало без каких-либо сбоев или проблем. Так какого черта сейчас все идет таким удручающим образом? — О, нет, Эдс, — Загадочник растягивает губы в самой гадкой своей улыбке, и Эду мгновенно хочется закатить глаза. — Я собираюсь сделать что-то гораздо — гораздо — хуже. — Хуже убийств и ограблений? — уточняет Эд, задумавшись. — Пойдешь устраиваться на работу обратно в GCPD?       Загадочник фыркает. — Ты бы и сам понял, что я хочу сделать, если бы хоть на секунду включил мозг и перестал быть такой непроходимой деревяшкой, — отвечает Загадочник, на что Эд обиженно надувает губы. Загадочника это даже умиляет. — Я расскажу тебе, когда ты будешь готов.       Эд понимает, что уже проиграл эту битву. Да у него никогда и не было шансов на победу, ведь ментально Загадочник всегда был сильнее, всегда имел возможность подавлять сознание Эда. И это бесит, раздражает просто до зубного скрежета и желания ударить его очень сильно. Эд предпринимает еще одну попытку. — Это и мое тело тоже. Я должен знать, что ты собираешься с нами делать, — говорит он, но уже как-то отчаянно, словно утопающий, хватающийся за последнюю соломинку.       Загадочник поворачивается к нему лицом, придирчиво осматривает с головы до ног и качает головой. — Нет, ты еще не готов, Эдди, — говорит он, и Эду чудится, будто его голос звучит как-то даже расстроенно.       Эд вздыхает, понимая, что теперь от него будут скрывать какую-то часть его собственной жизни. Как же это злит. И ведь он даже не сможет самостоятельно ничего узнать, пока Загадочник не решит рассказать ему. В этом нет никаких сомнений, учитывая, как хорошо тот умеет заметать следы, когда это нужно. — Ну что ж, — радостно начинает Загадочник, собираясь выходить по своим секретным делам. — Еще увидимся, Эдс, — говорит он, и Эд чувствует, как угасает его связь с реальным миром.       На последок Эд успевает только кинуть полный злобы и недовольства взгляд на свое альтер эго.

***

      Освальд сидит за столом в своем кабинете и недовольно смотрит на одного из своих людей, который принес ему весточку от Барбары Кин. Да как эта женщина, только родившая ребенка, умудряется приносить еще больше проблем, чем в обычное время. Все-таки у нее абсолютный талант создавать неприятности и портить жизнь честных преступников. Как говорится, хуже разъяренной белой женщины только она же с ребенком. — Повтори-ка еще раз, Дик, — сморщившись, начинает Пингвин. — Я Дейл, босс — поправляет мужчина. — Дик тебе идет больше, — Освальд закатывает глаза и чувствует, как терпение подходит к концу. — Барбара Кин в Сиренах услышала, как ты говоришь, что работаешь на меня, и попросила передать, что назначает мне встречу сегодня в шесть в ее клубе? Я верно понял? — уточняет он, пронзительно глядя на мужчину.       То ли Дик, то ли Дейл тушуется под этим взглядом и неуверенно мнется. — Да, босс, все так и было, — мямлит он. — А Барбара помнит, что у нее есть мой номер? — Освальд снова закатывает глаза и, недовольно поджав губы, прощается с надеждой отдохнуть от этой женщины хотя бы пару месяцев. — Не знаю, босс, — отвечает то ли Дик, то ли Дейл. — Это был риторический вопрос, кретин, — огрызается Пингвин, его настроение и так было ни к черту, а теперь и вовсе хочется убить кого-нибудь с особой жестокостью для внутреннего равновесия. — А мисс Кин не уточнила, какой будет характер данной встречи? — Нет, босс, она только сказала, что ждет вас Сиренах в шесть, — мужчина пожимает плечами.       Освальд скрипит зубами. Ох, блять, никакой пользы от этих идиотов. — Что ж, отлично, значит вечером еду встречаться со старой подругой, какая прелесть, — голос Пингвина сочится ядом и неприязнью к каждому слову. — Может она хочет, чтобы я стал крестным отцом ее новенькой дочурки. — Я могу идти, босс? — неуверенно уточняет то ли Дик, то ли Дейл. — А ты еще здесь? — Освальд кидает на мужчину уничтожающий взгляд, и тот поспешно выходит из кабинета, чтобы не вызвать гнев Пингвина — он и так несказанно рад, что в этот раз злость босса была направлена в основном на Барбару Кин, и его только слегка зацепило.       Оставшись в одиночестве, Освальд достает из ящика стола бутылку скотча, наливает себе две трети бокала и откидывается на спинку своего помпезного кресла с мягкой удобной спинкой. Он даже не пытается гадать, что Барбаре от него нужно — эта мадам может одновременно вести три игры, каждая из которых с двойным дном, с ней никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Может, это вообще ловушка, и в Сиренах его будет поджидать Гордон с ордером на арест и пачкой обвинений. Сесть в тюрьму сейчас — когда Готэм только начал приходить в норму, и настало самое время укреплять собственное влияние и территории — совсем не хотелось. А может, Кин наоборот хотела предложить сделку и взаимопомощь — все-таки молодой матери в Готэме, должно быть, нелегко приходится, особенно, когда отец ребенка — Джим Гордон. И все-таки стоило подготовиться. Придумать парочку вариантов отхода, чтобы, в случае чего, иметь возможность сбежать и не стать еще одной маленькой победой Мадонны Баррикад.       Освальд тяжело вздохнул. Да будет у него в этом городе хотя бы один спокойный день?

***

      «Сирены» встречают его пустым залом и легкой спокойной музыкой, играющей едва слышно, просто чтобы заполнить тишину этого места, ведь иначе здесь находиться почти невозможно. Освальд вдыхает запах дорогого алкоголя и ароматизатора — что-то с лавандой, кажется. Стук трости по кафельному полу эхом разносится по всему помещению. Кобблпот на секунду позволяет себе легкую ностальгическую улыбку — все-таки когда-то это место было его «Айсберг-Лаунджем», где он чувствовал себя в безопасности, и где Эд Нигма провел прекрасные полгода в виде ледяной статуи — ни тебе его бесконечных загадок, ни попыток убийства, ни бессмысленного трепа Загадочника — чудесное было время. И Освальд соврал бы, если бы сказал, что не скучает по этому и не хочет вернуть это место себе. Быть может, у Барбары с новыми материнскими обязанностями не будет времени управлять клубом, и Освальд сможет его выкупить. Ну или просто забрать себе, никого не спрашивая.       Внимательно осмотревшись в главном зале, покрутившись во все стороны, Пингвин не обнаруживает никаких признаков Барбары и в очередной раз закатывает глаза. Какая все-таки ветреная, непунктуальная мадам. — Барбара, дорогая, назначать встречу и самой же на нее опаздывать крайне невежливо, — громко произносит Освальд, чтобы его услышали в прилегающих к залу помещениях. — Она не придет, — раздается знакомый голос из-за спины, и Кобблпоту приходится развернуться на сто восемьдесят градусов.       В глаза сразу бросается яркое зеленое пятно, вальяжно подходящее к барной стойке. Освальд привычно закатывает глаза — Нигма, ну конечно. Освальд смотрит на Эда всего секунду и понимает, что что-то не так. А когда понимает, что именно, растягивает губы в улыбке. — Эд, какая встреча, — говорит он и с наслаждением наблюдает, как лицо Нигмы мрачнеет. — Не Эд, — цедит он сквозь зубы. — Не прикидывайся идиотом, Освальд, тебе не идет. — Понятия не имею, о чем ты, Эд, — бодро отвечает Кобблпот и, опираясь на трость, тоже делает несколько шагов ближе к барной стойке.       Нигма красноречиво закатывает глаза, и Освальд почему-то думает, что они оба закатывают глаза чаще, чем дышат. — Так что там с нашей дорогой Барбарой? — спрашивает Пингвин, остановившись в паре шагов от Нигмы, облокотившись одной рукой на барную стойку.       Эд смотрит на него, чуть сощурив глаза. — Я расскажу тебе, если ты правильно обратишься ко мне, — говорит он, на что Освальд — да, снова — закатывает глаза. — Серьезно, Эд? Опять? Я был уверен, что мы с этим закончили. — Эда здесь нет, — холодно отвечает Нигма, и у Кобблпота от этой фразы что-то неприятно отзывается в груди, но он решает подумать об этом позже. — Ладно-ладно, убедил, Загадочник, — злодейское прозвище Эда он произносит той самой интонацией, граничащей с оскорблением, но Нигма все равно довольно улыбается. — Так что там с Барбарой? — О, она отлично себя чувствует, — пожав плечами, отвечает Нигма. — Хотя, как иначе, учитывая, что она продала это место по невероятно завышенной цене и теперь буквально купается в золоте… Как могли бы и мы, если бы ты не решил погеройствовать.       Шпильку по поводу украденного золота Освальд решает проигнорировать и вместо этого спрашивает: — Барбара продала «Сирен»?       Загадочник, до ужаса довольный собой, кивает. — По ужасно завышенной цене. Это место столько не стоит, уж поверь мне.       «Ага, поверить тебе, очень смешная шутка, тебе бы с Валеска работать,» — думает Освальд, но вслух конечно же не произносит. Он ждет продолжения, но Загадочник молчит — черт, неужели из него придется вытягивать каждое слово? — Раз цена так необоснованно завышена, у кого же хватило желания, глупости и средств купить клуб? — Освальд изо всех сил старается, чтобы сожаление не проникло в его голос, не хочется показывать Загадочнику, что он тут уже размечтался о возвращении себе Айсберг-Лаунджа. — Тому, кто за последнюю неделю совершил пять удачных ограблений банков, — голос Загадочника сочится чувством собственного превосходства.       У Освальда удивленно округляются глаза. Он видел новости о грабежах, а характерные зеленые знаки вопроса на стенах и загадки не оставляли сомнений, кто за этим стоит. Видимо, горевания об украденном Ниссой аль Гул золоте были столь сильны, что Эд решил восполнить утрату. Непонятно только, зачем ему, в таком случае, «Сирены»? За ним раньше не замечалось интереса к подобному бизнесу. Или это очередной способ доказать Освальду свое превосходство, забрав у него то, что когда-то ему принадлежало? — Не думал, что в твоем плотном графике между загадываниями загадок и повторяющимися играми с местной полицией найдется время на управление клубом, — наконец отвечает Освальд после непродолжительного молчания.       Загадочник весело фыркает. — Я не собираюсь им управлять.       Освальд откровенно не понимает Эда, поэтому только кидает на него озадаченный взгляд и выгибает бровь в немом вопросе. — Мне это место никогда особо не нравилось, — начинает Загадочник, тяжело вздохнув. — Ведь здесь я провел не самые продуктивные полгода своей жизни, — и кидает на Освальда красноречивый многозначительный взгляд.       Освальд усмехается. — А как по мне, это были лучшие полгода. Ни одной твоей загадки. Каждый житель Готэма зашел ко мне, чтобы сказать спасибо.       Загадочник кривит лицо в недовольной гримасе. Но крайне быстро его выражение снова сменяется на загадочную торжественность. Освальда это все еще озадачивает. — Я купил это место для тебя, — говорит Загадочник. — Готэму нужен Айсберг-Лаундж.       Освальд так сильно поражен, что, кажется, даже забывает дышать. Нигма, лишающий его дара речи — дело привычное, но чтобы настолько… Это ведь не может быть правдой. Это ведь какая-то очередная шутка. Или загадка. Но совершенно точно не жест доброй воли. Да и с чего бы? Освальд не сделал ничего, за что Эд мог бы отплатить ему подобным образом. Пострадавший глаз с искусственным протезом простреливает болью. Вот черт, если клуб — это своеобразная благодарность или извинение Нигмы за баррикады, Освальд пристрелит его прямо сейчас. — И чего ты хочешь взамен? — спрашивает Кобблпот, пытаясь понять мотивы Загадочника. — Ничего, — легко отвечает тот, пожимая плечами. — Брось. Ты ничего не делаешь просто так, Загадочник. — Я и не сказал, что сделал это просто так. Я сказал, что ничего не требую взамен.       Видимо недоумение на лице Освальда настолько неприкрыто откровенное, что Загадочник устало вздыхает, будто вынужден в сотый раз повторять ребенку очевиднейшие вещи. Он отлипает от барной стойки, на которую опирался все это время и делает пару шагов ближе к Освальду, пока расстояние между ними не становится критически, почти катастрофически маленьким. — Я дружбы залог, я ничтожный пустяк, я выражение внимания, а иногда лишь приличия знак. Что я? — спрашивает Загадочник, понизив голос.       Освальд едва дышит от близости и голоса Нигмы. Загадка довольно очевидная, но пока Кобблпот пытается взять под контроль свои эмоции, чтобы не выглядеть глупо из-за срывающего голоса и сбившегося дыхания, Нигма отвечает сам. — Подарок. Это просто подарок, Освальд, — говорит он и мягко улыбается — Пингвин никогда раньше не видел у Загадочника такой улыбки, и на секунду ему кажется, что власть в этой гениальной голове опять сменилась, и перед ним сейчас Эд. Затем до него доходят слова Нигмы, и он снова выглядит потрясенным. — Если это благодарность за баррикады… — начинает Освальд, но его почти сразу перебивают. — Это не благодарность, Освальд. Свое «спасибо» за баррикады я сказал, когда нашел тебе лучшего глазного протезиста в стране. — Тогда что это? — Ну же, Освальд, ты ведь достаточно умный, чтобы понять. Для чего люди дарят кому-то подарки? Сложи два и два. — С тобой, Загадочник, даже дважды два не всегда равняется четырем.       Нигма от этих слов растягивает губы в довольной улыбке и пару мгновений выглядит как сытый кот, объевшийся сметаны. — Что ж, если тебе так важно понимать, зачем я это делаю, то… можешь считать это актом… ухаживания. — Ухаживания? — немного истерично переспрашивает Освальд, уверенный, что ему просто послышалось. Слуховые галлюцинации конечно тот еще тревожный звоночек, но всяко лучше, чем мысль, что Загадочник… ухаживает за ним? — Именно, Освальд. Люди ведь так делают — дарят подарки тем, кто им нравится. И ничего не требуют взамен. — Эд, я не… — начинает Освальд, но быстро осекается и исправляет сам себя. — Загадочник, я не собираюсь участвовать в какой-то твоей очередной игре, и… подожди, ты сказал, что я нравлюсь тебе?       Нигма закатывает глаза, но раздражения или злости в его взгляде нет, только какая-то искорка игривости. — Да, Освальд, я так и сказал. В отличие от нашего дорогого Эда и вопреки популярному мнению, я способен видеть дальше собственного нарциссизма и гораздо меньше склонен отрицать очевидное. А еще мы договорились брать то, что хотим и когда хотим. Так что я не вижу причин игнорировать нашу симпатию.       Освальд прикрывает глаза, пытаясь переварить услышанное. Он ни на секунду не верит Загадочнику, но его слова все равно что-то неприятно задевают глубоко в сердце. Столько времени прошло, а он все еще чувствует себя влюбленным щенком рядом с Нигмой. — Очень мило, Загадочник, но ты мог бы придумать какую-то более правдоподобную историю, — бодро отвечает Освальд, натягивая на лицо улыбку, надеясь, что она выглядит не слишком болезненно кривой. — Я говорю правду, Освальд. Причем совершенно искренне, — отвечает он.       Кобблпот опасливо поднимает на него взгляд, боясь увидеть там насмешку и веселое злорадство. Но ничего такого во взгляде Нигмы нет — Освальд видит там лишь серьезные карие глаза, смотрящие на него с нетерпеливым ожиданием. В груди что-то с треском обрывается. — Значит не хочешь игнорировать нашу симпатию? — спрашивает Кобблпот, вспоминая формулировку, которую использовал Нигма. — Не хочу. — А если мне это не нужно?       Лицо Загадочника приобретает такое ироничное выражение лица, что Освальду хочется ударить — то ли себя, за неудачный вопрос, то ли его за то, что смеет выглядеть таким самодовольным. — Ты все еще любишь меня, Освальд, я знаю, ведь в противном случае ты не стал бы жертвовать глазом, чтобы прикрыть меня.       Освальд на это клацает зубами. После того, как на свое признание он получил пулю в живот, он не любит говорить о чувствах. Не говорит о них сам и не терпит, когда говорят другие — тем более Нигма. Это вызывает в нем глухое болезненное раздражение и желание закрыться где-нибудь, где нет людей, и просидеть там несколько часов подряд, пока это противное ощущение собственной уязвимости его не покинет. — Любить тебя и быть с тобой это разные вещи, Загадочник, — в итоге отвечает он с тяжелым вздохом.       Загадочник на его слова хмурится. Раздумывает пару мину, покусывая губу. — Я не понимаю, — неохотно и крайне недовольно признается он.       Освальд грустно усмехается. Ну, конечно, он не понимает. — Я не стану объяснять, — отвечает Освальд и пожимает плечами, отводит взгляд. — Я думал, ты хочешь взаимности, — говорит он задумчиво, напряженно всматриваясь в чужое лицо, пытаясь поймать взгляд, но Освальд упрямо смотрит на свои ладони на барной стойке, изо всех сил пытаясь игнорировать тяжелый взгляд, направленный на него. — Эд, — тяжело вздохнув, Освальд поднимает взгляд и в следующую же секунду видит, как взгляд Нигмы леденеет, туманится холодной яростью.       Он отступает от Коббблпота на пару шагов, скрещивает руки на груди и злобно презрительно фыркает, растягивая губы в острой — острее стали ножа — ухмылке. Освальд тревожно замирает и изо всех сил старается держать лицо, чтобы не показать своего испуга. — Ну конечно, — начинает он, и голос у него глухой от сдерживаемых эмоций. — Тебе нужна его взаимность. Я для тебя всего лишь небольшое дополнение к Эду, которое ты даже не желаешь звать по имени, — он сжимает губы в тонкую линию и не поднимает взгляд.       Освальд моргает. Еще раз. И вдруг его охватывает такое сильное возмущение, что он эмоционально всплескивает руками и едва удерживается от того, чтобы совершенно прозаично назвать этого любителя загадок идиотом. — Перестань говорить глупости, из вас двоих это не твоя специализация, — говорит Освальд, уперев в Нигму упрямый взгляд. Тот вскидывает голову, в его глазах — вызов и все еще злость. Освальд сглатывает. И лишь за секунду до того, как слова готовы сорваться с его губ, он понимает, что едва не сказал ему «я люблю тебя». Ну уж нет, Нигма наслушался его признаний на пирсе, хватит с него. Если Освальд и произнесет это когда-нибудь снова, то только с абсолютной уверенностью, что не получит в ответ пулю в живот. — Ты не прав, — в итоге тихо говорит Кобблпот. — Тогда почему? — спрашивает Загадочник, яростно выдохнув. — Что почему? — Почему ты отказываешь мне? — Чтобы отказать, я должен сначала услышать предложение. А ты еще ничего мне не предложил, Загадочник, — говорит Освальд, зная, что Нигма поймет его правильно.       Он все еще не уверен в том, что делает. Он все еще не верит Загадочнику ни на секунду, но если уж тот решил так нагло завязать эту игру, то Освальд не собирается легко сдаваться. Рано или поздно Нигма наиграется и оставит его в покое вместе с его израненными болезненными чувствами. А пока нужно просто держать лицо, говорить уверенно и не показывать, как сильно его все это задевает. Не позволить себе дать слабину. Оставаться Пингвином до конца.       Загадочник тем временем улыбается от его слов. — Я предлагаю поставить этот город на колени, — говорит он и делает один шаг ближе к Освальду, возвращая себе потерянные в яростном порыве территории. — Это я уже слышал. И согласился, если ты помнишь, — как-то устало говорит Кобблпот, он не станет помогать Нигме, он до последнего будет делать вид, что не понимает, о чем тот говорит. Пусть Загадочник скажет все сам, чтобы потом он не смог упрекнуть Пингвина, что он его неправильно понял. — Верно, мы заключили союз. Кажется, ты тогда использовал слово «братство», — Загадочник весело фыркает и делает еще шаг. — Меня перестал устраивать такой расклад. — Тогда какого расклада ты хочешь? — он наклоняет голову чуть влево, показывая заинтересованность. — Ты и я. Самая опасная и впечатляющая пара Готэма, заставляющая каждого дрожать в страхе от одних наших имен, — его голос становится ниже, он говорит вкрадчиво и вдохновлено, делает последний шаг, вставая к Освальду вплотную. — И чем это отличается от нашего уже заключенного союза? — Кобблпоту приходится приложить усилия, чтобы произнести это ровным голосом. — Этим, — отвечает Нигма и подается вперед, притягивая Освальда к себе за ворот рубашки.       Освальд широко распахивает глаза и на пару мгновений забывает, как дышать, чувствуя губы Загадочника на своих. Тот целует мягко, но напористо. Сминает его губы своими, мажет языком и игриво задевает зубами. Когда Нигма втягивает его нижнюю губу в рот и лижет — Освальд готов сдаться в тот же момент, но физически не может даже сдвинуться с места — настолько он боится, что если пошевелится сейчас — иллюзия исчезнет. Еще раз прикусив чужую губу напоследок, Загадочник медленно отстраняется, и Кобблпот тянется за ним, как примагниченный, вытягивает голову, жаждет еще, не желая прекращать, и целует сам, пока Нигма не успел отстраниться достаточно далеко, чтобы Освальда остановил его невысокий рост — вставать на цыпочки, выпрашивая поцелуй, было бы унизительно.       Освальд целует робко и неумело, боясь сделать что-то не так, боясь вызвать гнев. Но Нигма только улыбается ему в губы и прижимается ближе, позволяя Пингвину ответно изучить чужие губы. Загадочник все еще держит воротник его рубашки, задевая пальцам обнаженные участки шеи — эти прикосновения для Освальда словно ожоги, запускающие электрический ток по всему телу. Сам он забирается пальцами в идеальную укладку и с каким-то совершенно по-детски мстительным азартом портит ее, перебирая пряди между пальцев.       Когда поцелуй все-таки сходит на нет, и они нехотя отстраняются друг от друга — Загадочник ухмыляется с горящим чувством победы в глазах. Освальд признает, что проиграть в этом раунде было слишком приятно, чтобы сейчас об этом сожалеть. И старается не думать, как больно ему будет после того, как все это закончится. — Значит, ты и я? Самая опасная пара Готэма? — уточняет Пингвин только ради того, чтобы Загадочник еще раз сказал это. — Ты и я, Освальд. Только мы с тобой и имеем значение в этом городе. — Кажется, ты забываешь об еще одном человеке, который, по моему мнению, тоже имеет значение, — осторожно говорит Освальд, примерно представляя, какую реакцию это вызовет.       Загадочник предсказуемо закатывает глаза. — Почему мы опять говорим про Эда? — недовольно спрашивает он, не желая вообще вспоминать свою поглупевшую вторую половинку. — Потому что он — часть тебя, — спокойно отвечает Кобблпот, внимательно наблюдая за чужой реакцией, чтобы не пропустить изменений в худшую сторону. — Не самая лучшая моя часть, — ворчливо отзывается Нигма. — И все же, — настаивает Освальд. — Пусть он и та часть тебя, которая с завидной регулярностью наставляет на меня пистолет, он… Ты сказал, что его здесь нет. Что это значит? — То и значит, — говорит он и вздыхает, недовольно насупившись, напоминая своим видом всклоченного воробья — еще и торчащие стараниями Освальда пряди добавляют антуража. Освальд останавливается взглядом на испорченной прическе, и внутри что-то сладко переворачивается от осознания, что он это сделал. И что Загадочник позволил ему это сделать. — Но если уж тебя так интересует эта часть нашей жизни… — начинает Нигма, понимая, что если он хочет, чтобы Освальд перестал спрашивать про Эда и расслабился, то нужно рассказать, хоть и понимает, что, скорее всего, это вызовет только еще больше вопросов. Освальд весь обращается в слух. — Психологически я гораздо сильнее Эда, и когда я главный, то могу… подавлять его сознание. Так, что он не находится сейчас рядом со мной, сейчас он отдыхает где-то в нашем подсознании и, когда проснется, не будет помнить ничего о том, что сегодня происходило.       У Освальда внутри что-то неприятно сжимается от этих слов. Ну конечно, Эд сейчас «недоступен». Будь он в сознании, он бы вряд ли позволил произойти тому, что здесь случилось. Если Загадочник говорит о «взаимности», говорит о том, что они «пара», целует его так одуряюще хорошо… то для Эда все это выглядело бы ужасной издевкой, чем-то отвратительным, что нужно срочно прекратить или вообще не допустить с самого начала. Эд тот, кто никогда его не простит. Кто никогда не оценит жертв и никогда больше не испытает теплых чувств в ответ.       Ладно. Ладно. Зато Загадочник, кажется, настроен серьезно. Освальд понимает, что, возможно, должен подумать сейчас про Эда и все-таки отказать Загадочнику, но это будет еще одной бессмысленной жертвой с его стороны. Разве после всего пережитого он не имеет права подумать немного о себе и позволить Загадочнику делать то, что он хочет? Тем более, учитывая, что этого хотят они оба? «Любовь — это жертва, Освальд. Это когда ставишь чужое счастье выше своего». Нет, не может. Чувство вины накатывает на него из самых глубин и грозит оставить его с разворошенным сердцем на растерзание собственным страхам и сожалениям. Но Загадочник смотрит на него так открыто, с такой затаенной на дне глаз надежной. Что он просто не может. Не может отказаться от этого, так и не попробовав. Кобблпот вздыхает и берет себя в руки. — Значит, мы с тобой не только самая опасная пара Готэма, но еще и тайные любовники, которые должны скрываться от второй твоей личности? — уточняет Освальд с непередаваемой палитрой сарказма в голосе.       Загадочник растягивает губы в улыбке и кивает. — Мне нравится слово любовники, — говорит он и наклоняется для еще одного быстрого поцелуя.       Освальд млеет. Но как бы ни были ему приятны поцелуи, отделаться от тревожных мыслей из-за всей этой авантюры он все равно не может. Что будет, если Эд узнает? Как вообще будут выглядеть эти отношения? Почему Загадочник вообще решил, что ему нужны с Пингвином какие-то отношения более тесные, чем дружеское сотрудничество на благо преступной карьеры их обоих? Что творится в этой странной, наполненной загадками голове? Все это так странно, и ново, и так быстро, что сбивает с ног, не давая ни шанса проанализировать ситуацию. Или в этом и есть план? Поставить Освальда в ситуацию, когда его мозг занят перевариванием полученной информации и впечатлений, чтобы нанести удар, когда больше всего уязвим и слаб? Освальд вздыхает. Он все равно не узнает, каковы истинные мотивы Нигмы, пока тот не будет готов представить ему свой план. Мысль о том, что никакого плана у него нет, и все происходящее сейчас — абсолютная искренность, ему в голову не приходит.       Загадочник же, почувствовав, что Пингвину нужно какое-то время все обдумать, поступает совершенно себе не свойственно. Отступает на шаг и довольно улыбается. — У нас с Эдом теперь разделение времени. Мои дни — вторник, пятница и суббота. Так что я приду сюда завтра. Ты дождешься меня?       Освальд, не уверенный, что в состоянии сейчас контролировать свой голос, только кивает. Нигма окидывает его взглядом и разворачивается, чтобы уйти. — Загадочник, — не очень громко и как-то робко окликает его Освальд и неуверенно сжимает пальцами чужой рукав зеленого пиджака. Нигма оборачивается и видит в чужих глазах почти отчаянную просьбу. И разве он может отказать?       В один шаг снова оказавшись предельно близко, он обхватывает ладонями лицо Кобблпота и втягивает в еще один чувственный поцелуй. Освальд мгновенно расслабляется в его руках и жмется ближе, устраивает руки на чужой спине, обнимая. Освальд приоткрывает губы, желая получить еще больше, и Нигма ликует от его податливости и неприкрытого желания. Когда их языки сталкиваются, Освальд не сдерживает низкого отчаянного стона, который Нигма сцеловывает с его губ. У Загадочника от этого стона немеют пальцы, и ураганом внутри проносится острое возбуждение, но он обещал дать Освальду время, поэтому, едва сдерживая собственный рык, еще раз легонько прихватывает чужую губу зубами и отстраняется. — До завтра, Освальд, — говорит он низким голосом, уткнувшись лбом в чужой лоб и восстанавливая дыхание. — До завтра, Загадочник, — отвечает Пингвин и, позволив им обоим простоять еще пару мгновений, расцепляет объятья.