drunken truth

В темной комнате душно из-за восьми уже порядком уставших тел. Сынмин немного спускает очки в тонкой золотистой оправе, протирает уголки глаз пальцами. Даже слабый свет бьет по уставшим глазам, хотя из освещения тут экран большого телевизора и несколько фиолетовых вставок-ламп в стенах. От алкоголя его немного разморило, хочется уже домой. Может, стоило снять толстовку, чтобы хоть как-то справиться с жарой, но нежелание ощутить голыми плечами и запястьями весь мусор вокруг (то пятно апельсинового сока, что разлил Чанбин, вскакивая с места) сильнее. Он вытирает потные ладони о светлые серые штаны, берет бутылку теплой воды, морщится на вкус, но все равно выпивает большую часть. Пора разбавить стопки сладкого соджу чем-то, что не принесет ущерба. И все-таки домой бы. Возможно, он перепил, поэтому его так разморило, но все же копится надежда, что после воды и еды станет хоть чуточку легче. Сынмин тянется через часть стола, дергает Чонина за рукав полосатой кофты и указывает на пару кусков оставшейся курочки. Чонин, тяжело вздохнув, поднимает руку со снимающей камерой так, чтобы не упустить ни момента выступлениях их друзей, тянется к коробке с едой, подает все и даже подкидывает кусок пиццы. На всякий случай. Сынмин наклоняется над столом, вгрызаясь (осторожно) в хрустящую ножку и смотрит на самопроизвольную сцену. Он бы мог уйти, но Джисон и Чанбин очень серьезно исполняют TWICE, и, смотря на то, как они пытаются (выпившие больше остальных) справиться с выпадом на припеве, откидывают короткие волосы назад, Сынмин думает, что «I Can’t Stop Me» не совсем их песня. В любом случае это смешно, поэтому тут жаловаться не на что. И все же, он больше сосредоточен на том, как Хенджин, сидящий напротив, смеется с друзей так громко. И Сынмин любит его смех. Правда. Его любимая (одна из) вещь в Хенджине – то, каким неуклюжим он становится пьяный и игривый, учитывая, что в повседневных буднях он не теряет статности. А сейчас теснится на кожаном черном диване, вскидывает голову так резко, что кажется, шея сейчас разойдётся по швам, хохочет до нехватки воздуха. И в этом смехе нет ничего книжного и лиричного, он не похож на свист ветра или звон колокольчиков, как описывается в любимых романах Хенджина. Он смеется искренне, громко, тяжело, хватаясь за все вокруг, за ткани одежды, уголки столов, людей, за Сынминово сердце. Так что да, у него есть определенные причины, почему он все еще не ушел. Сидит эта причина, пытаясь отдышаться, хлопает Джисона по спине так сильно, что на свое место (упорно и тяжело протискивался поближе к Минхо) он попросту падает и кричит от боли, которая, очевидно, не такая сильная. От этого он еще больше смеется, все вокруг подхватывают, пока страдающий строит из себя мертвеца (определенно шанс полежать на коленях Минхо). Причина, успокаиваясь, пьет еще соджку с клубничным йогуртом и с улыбкой провожает Бан Чана в середину комнаты. Балаган. Сынмин, на самом деле, любит этот балаган. И немножечко Хван Хенджина, что пьет йогуртовые соджу (отвратительная дрянь по мнению Сынмина) и читает ему вслух романы в потрепанных историей обложках. Сынмин то и дело переводит взгляд с Бан Чана, что продолжает эстафету женских к-поп групп, даже не вслушивается уже. Только смеется вместе со всеми, когда у их старшего срывается голос, отпускает пару шуток, с которых Хенджин хохочет так сильно, что Чонин только высшими силами удачи успевает подставить руку перед ударом затылка о стену. И эта реакция более ценная, чем все поставленные деньги, что они скинули в ящик перед началом их караоке соревнования. Текучкой людей Хенджина все же смещает ближе к нему (прилипнувших друг к другу Минхо и Джисона невозможно разнять), и это радует. Они переглядываются, шутят какие-то свои шуточки и смеются громче, чем положено, так, что Джисон подрывается с коленей и начинает подключаться. Сынмин только усмехается грустно на это и под понимающий взгляд Минхо рядом поворачивается к плохо рэпующему Феликсу. Они все смеются с того, как их солнечный друг глотает половину слов, под градусом даже отвратительный Eminem не так плохо звучит. Пока Феликс не несется к нему и не пихает почти в рот микрофон, потому что песню прекращать нельзя, а он очень хочет пить. И ничего не остается, кроме как петь. Он с места зачитывает четверостишие, пока Джисон, видимо наговорившийся с Хенджином, не выхватывает микрофон и не протискивается через колени к Феликсу. Сынмин тяжело выдыхает и поворачивает голову к Минхо, пожаловаться на его несносного парня. И лицо останавливается в паре сантиметров от чужого. И это не Минхо. — Я еще полчаса назад сказал ему убрать Джи от бутылки, но что-то подсказывает, Джисон нашел где-то другую, – Хенджин говорит тихо, немного заплетающимся языком, совсем близко к уху. И Сынмин улыбается, допивая остатки противной теплой воды. — Все мы увидим завтра его стыд, когда будем смотреть видео Чонина. И это будет лучшим зрелищем, – Хенджин кладет ему голову на плечо, уткнувшись носом в шею, пьяно хихикая. — Ставлю на то, что Минхо специально его спаивает. Чтобы посмеяться завтра. Сынмин смеется в ответ, потому что да, скорее всего так оно и есть. А Хенджин щекочет ему длинной смольной копной волос щёки, обнимая одной рукой за талию. Он тоже устал, это заметно. Сынмин знает это состояние. Если сейчас не убрать алкоголь, тогда через пару стопок он будет составлять пару Джисону и, возможно, где-то на улице. Сынмин отставляет стаканчик с йогуртовым соджу ближе к себе. — Кто дальше, ребят? – Чанбин осматривает всех на диванчике, закидывая в рот несколько сырных шариков из шуршащей пачки. — Минхо! Дорогой, ты обещал мне песню! — Не-не, я точно последний в списке был, – Минхо с нежной улыбкой помогает усесться Джисону рядом и тот ложиться на плечо. Разрядилась батарейка. — Чонин? — Я был первый, после точно Хенджин был. — Тогда Сынмин получается, – Феликс кладет микрофон на стойку и полуложиться на диван, вымотанный энергией Джисона. — Какие ставки на мою песню? – говорит Сынмин, прокашливаясь. Спеть надо бы хорошо. Отлично. Идеально. — Давай ту группу, что недавно выпустила трек! Как же ее, бля, – Чанбин надувает губы, задумываясь. — Баллада! Баллада! Сынмин качает головой и мягко гладит Хенджина по голове, отстраняя от себя. Тот дует губы (хочется поцеловать) и улыбается. — Минни – мой певец! Исполни для меня IU, любимый! — Я вас услышал. Он улыбается и тянет мышцы, разминая уставшее тело, пока по списку ищет нужную песню. Он бы мог продолжить эстафету женских групп, но тогда это превратится в очередной шум. И это не вписывается в идею, которая пришла к нему на лиричной песне Джисона для Минхо. Он уверенно нажимает «취중진담» на большом экране и слышит довольный свист Чонина и разочарованный стон Чанбина. — Мы ее слышали уже тысячу раз, ты постоянно набираешь в ней кучу баллов. Нечестно! – Минхо прикрывает Джисону рот рукой и цокает, запуская руку в волосы, пока тот полностью не успокаивается. Сынмин ему безмолвно благодарен. Это дает время настроиться. — Подыграешь мне, любимый? – он подмигивает Хенджину, полностью теперь сосредотачиваясь на давно уже любом лице и взгляде больших черных глаз. Хенджин кивает и расплывается в улыбке, такой нежной, как все его сердце. И за почти минуту вступления будто все люди разом пропали. Только они, вместе и рядом, и больше никого. И где-то позади них Джисон прерывается поцелуем в родинку на щеке, но его возмущение было бы оправданным. В первый раз при исполнении этой песни Ким Сынмин признается одному и единственному человеку, а не им всем на каждую строчку и один куплет для чипсов нори. И за этот проигрыш в Сынмине меняется все. Его разум немного очищается (выпить воды и поесть было неплохой идеей), он становится больше пьяным от чувств. Долгая и цветущая любовь к Хенджину дурманит сильнее виноградного соджу. — Да, может быть, я пьян. Может быть, это ошибка, – и да, возможно, он сейчас совершает ошибку, но. Сынмин считает, что Хенджин заслуживает знать о его чувствах. И больше, чем кто-либо в мире, заслуживает романтичной истории любви. — Утром ты можешь волноваться, но сегодня вечером мне нужно кое-что сказать. И он пропевает строчки песни дальше, остановиться уже нельзя. Время от времени прикрывает глаза. А там не темнота, а обрывки воспоминаний. Почему-то так внезапно вспоминается, как радостно встречал его пес Хенджина, когда он в первый раз пришел в гости. И как Хенджин вздыхал удивленно на дружелюбие своей собаки, она ведь даже с ним ведет себя злобно! И на губах улыбка. Он открывает глаза, встречаясь с немного растерянным взглядом. И смотря на эти черты лица, даже в душной комнате, пропитавшейся запахом закусок и алкоголя, он чувствует аромат Хенджина. Будто он въелся на подкорку сознания за все проведенное время или дело в том, что ощущение объятий все еще с ним. Он поет и чувствует запах пота и цветов. От Хенджина всегда пахнет немного потом и цветочными духами, флакончик которых всегда рядом. А еще чем-то всегда едким, то ли краска, то ли лак, может его душа. Скорее всего, конечно, одежда впитывает запах красок Джисона, жить с ребятами с художественного направления тяжело. И этот запах его окутывает, когда он погружается в воспоминания. И он придает массу уверенности в своем поступке. Даже если его любовь останется без ответа, он не будет сожалеть. Чувства к Хенджину, Сынмин верит, лучшее в его жизни. — Почему ты все время смеешься? Это звучит как шутка? Почему ты не говоришь ни слова, но смотришь на меня как на ребенка? И Сынмин спрашивает. Действительно спрашивает и надеется когда-нибудь получить ответ. Краем сознания он понимает насколько тихо вокруг. Джисон не шепчет Минхо какие-то глупости и Чанбин не делит с кем-то упаковку орешков. Это немного напряжно, но он знает, что все на его стороне. — Но теперь я объявлю вам! – Сынмин поворачивается и внутри стоит легкий ужас от того, как все сосредоточенны на его признании. Он по-актерски вскидывает руку, обводит всех и возвращается взглядом к Хенджину, наклоняется, мимолетно касаясь нежной щеки рукой. – Я так сильно тебя люблю. И. Вау. Он действительно это сказал. Ощущения безумные. И сразу как-то отпустило и говорить стало проще. Он действительно любит его. И краем глаза он замечает гордо поднятые в улыбке уголки губ Минхо. Отчасти, он тоже заслужил это слышать, учитывая, сколько Сынмин выливал другу все его душевные терзания. И, сам того не замечая, на собственных губах ощущается широкая улыбка. — Даже, если мое небрежное заявление выглядит банально. Это не то, что я говорю кому угодно. Я не такой человек. И его голос становится громче, пронзительнее. Он в первый раз настолько сильно вкладывается в песню, пытается донести каждое важное слово. Он облизывает сухие губы. Поет дальше, прикрывая глаза, потому что по тексту ему неловко. И потому что он опять видит. Видит их посиделки за дальним забытом всеми столиком библиотеки, где Хенджин читал ему романы шепотом. И как-то магически переносится ощущениями в каждое близкое касание. Чувствует прохладу чужой ладони в своей, щекотку отросших волос и крепкие объятия. Чувствует запах краски, ведь он сам красил светлые жесткие волосы в черный. И этот момент как-то особенно дорог, потому что Хенджин в совершенно плохом состоянии пришел к нему. Попросил покрасить волосы не Джисона, который разбирается в этом намного больше, а именно Сынмина. Потому что он был ему нужен (по словам Хенджина, он все еще не может поверить в эту правду), потому что нуждался в его присутствии. И эта ночь, наполненная черными пятнами, смехом, противным едким запахом и старой невероятно глупой и абсурдной дорамой под огромное количество чашек ягодного сока и шоколадное печенье, действительно для них обоих ценная. — Я, должно быть, никогда больше не буду делать что-то подобное. Но, когда наступит рассвет, я буду держать тебя в своих объятиях и говорить, что люблю тебя. И он поражен замешательством в темных глазах, а подрагивающие руки на коленях Хенджина уже говорят о многом. Но Сынмин все еще считает свой поступок верным. Правильным. Плечи от собственных нервов расправляются, потому что в своем признании он настроен решительно. Но внутри он все равно дрожит от страха и надежды получить взаимность. Он так хочет. Его разрывает от желания почувствовать своими губами чужие. Еще сильнее хочется повторять, что Хван Хенджин его парень. Его возлюбленный. Так сильно хочется, хочется до покалывания в губах. Он действительно так сильно любит его. Его первая любовь невероятная чувственная. Она ему нравится. За все это время он даже не задумывался, а когда он влюбился так сильно. Точно где-то между мгновением первого знакомства, когда Хенджин сломал себе палец, пока смеялся над шуткой и первой ночевкой, когда Хенджин уснул у него на плече во время самого нудного фильма в мире. Возможно, в момент, когда он шептал ему на ухо, что лучше бы они смотрели на ночевках компании Утиные Истории, чем позволяли выбирать фильмы Джисону. Должно быть, просто полюбил. Без причины. За то, какой он есть: с редкими нотками запаха пота, чрезмерной неуклюжестью и вечно холодными руками с кучей колец, что хранят в себе еще больше холода. И Сынмин клянется всегда их греть и оберегать. — Я люблю тебя. И он даже не тянет ноту, хотя идет по тексту песни. Просто я люблю тебя. Полноценное признание. А смотреть на Хенджина становится так страшно. И все же, пока атмосфера песни с ними, пока играют из колонок последние ноты, он обращает свой взгляд. Хенджин смотрит на него. Кусает губы. Смотрит позади себя, на кого непонятно, возможно на всех. И Сынмин чувствует себя как на казни, а огонь съест его тело с последней нотой. Хенджин поворачивается к нему. Только к нему и смотрит только на него. И даже улыбается своими невероятными губами. Усиленно трет ладони о джинсы. И лучше бы все, как и обычно, поднялись с мест с аплодисментами, криками и свистом. Тишина действительно пугает так, что сводит желудок. И, наконец, Хенджин поднимается с дивана, обнимая его руками за плечи. И Сынмина теперь окутывает запахом таким родным, не фантомным. И становится сразу легче. Они стоят так всего несколько секунд, пока Хенджин не поворачивается ко всем с улыбкой. — Я за напитками. Всем же как обычно? Компания переглядывается молча между собой, то на Сынмина, то опять между собой и на Хенджина. — Как обычно. И воды, – Чан отвечает за всех. И все ему благодарны. Сынмин же, в свою очередь, садится на место Хенджина, на краю диванчика. И экстренно смачивает горло и губы соджу с клубничным йогуртом. Та еще дрянь, но на вкус, как Хенджин, он уверен. — После меня Минхо, давай, спой для своего, – Сынмин окидывает взглядом уже спящего Джисона, накрытого курткой, – уже спящего дорого. Тогда спой для меня, милый! Минхо поднимается с места, вскидывая бровь. Сынмин, в свою очередь, улыбается и показывает большой палец вверх, подмигивает другу. И этот жест всех приводит в чувство. Все начинают делать ставки на Минхо, его песню, Феликс и Чанбин заняты закидыванием в рот Джисона печенья-рыбок. Только Чонин, спустя пару секунд, как Минхо начинает (специально игнорируя Сынмина), подсаживается рядом. Уже сонный, но в глазах с усталостью читается масса волнения. Сынмин закидывает младшему руку на плечи и трепет по волосам. — Хенджин-хен тебе что-нибудь ответил? – Чонин спрашивает тихо. То ли боится надавить, то ли слишком устал. Сынмин улыбается, чувствуя внутри второе дыхание. — Сказал повторить на рассвете. Меня никто не отшил, не волнуйся. Как меня могут? – отвечает Сынмин, на что младший кивает, уже наполовину засыпая. Сынмин массирует ему голову, улыбается, критикует со своего места Минхо и его песню. И ночь такая замечательная. А шея горит от долгого касания пухлых губ.