Отец этого не изменит

«Здесь суставы вялы, а пространства огромны.

Здесь составы смяли, чтобы сделать колонны.

Одни слова для кухонь, другие — для улиц.

Здесь сброшены орлы ради бройлерных куриц

И я держу равнение, даже целуясь»

Скованные одной цепью — Nautilus Pompilius

— Что, ничего не можешь сделать без своих дружков, пидрила? — Отведя левую ногу назад, парень резко выкинул её вперед, впечатывая кончик ботинка в живот жертвы. Второй мальчишка, сгибаясь пополам, кашляет, кидая на обидчика злой взгляд. — Хули пыришь, а? — Трэвис, если у тебя так зад чешется, чтобы кого-то избить, то найди себе кого-то настолько же тупого! — Салли аккуратно приподнимается на локтях, сплёвывая слюну. Маску уже минуты две как унесло к какому-то кусту неподалёку, так что парень оказался без своей своеобразной защиты. Глаза и шрамы обдуваются лёгким ветерком и мальчишка, редко снимающий маску на улице, щурится. — Ты кого идиотом назвал, голубой?! — Блондин занёс кулак, намереваясь подарить шрамированному лицу Фишера очередной удар. Встретившись взглядом с разъяренными глазами голубоволосого, паренёк опустил руку, закусывая губу. Красивый… Трэвис дёрнулся от собственных мыслей. Они только больше путали, заставляли чувствовать себя запертым в клетке. Противоречие мировоззрений отца и его самого приводило блондина в тупик, после чего он терялся в эмоциях, злился на себя за неопределённость и безвольность перед отцом. Эта ярость всегда им вымещалась на руках, ногах. А когда появился этот непонятный, странный, интересный мальчишка, Трэвис попросту растерялся и, почувствовав что-то новое, неизведанное, испугался. Разозлился. Впервые обозвал, а потом ударил Фишера. *** Паренёк сидит на ограждённой крыше школы, в полном одиночестве пожевывая помятый жизнью — и его учебниками — бутерброд и попутно покуривает такую же мятую сигарету, из которой половина табака выпала куда-то в карман шорт. Он абстрагировался от всех в этой идиотской школе, выстроил свой маленький мирок на этой пустынной площадке. Не то чтобы ему прямо очень хорошо или отлично — ему никак. Трэвис старается не думать об отце, о голубоволосом пареньке, которого опять избил два урока назад. Ему хочется просто положить болт на такие вещи, как мораль, когда это касается его свободы и отрешённости от мнения и слов отца. Так всегда. Когда у блондина что-то идёт не так, когда он не может в чем-то разобраться, когда его что-то расстраивает — он злится. Может плакать, кричать, грустить, резаться. Но он злится бесконечно, так долго, что в один момент ему самому приходит мысль — я настолько жалок, что, вместо того, чтобы взять себя в руки и сделать это, просто злюсь. Мерзко. Мерзко-мерзко-мерзко. Идиллию Трэвиса нарушает шорох рядом. На пыльный бетон кто-то садится и блондину страшно повернуть голову: сигарета в руке дрожит, как и сам парень, и его немало напрягает, что неизвестный гость может быть кем-то из учителей. Это предположение разрушается, когда внезапный посетитель крыши затягивает молчание на минут пять, за которые Трэвис успевает докурить и затушить сигарету, кинув окурок за пределы крыши, доесть бутер и поволноваться о последствиях своего необдуманного курения в пределах школьной территории. Ну и похер, зато отец такого точно не одобрил бы. В один момент Фелпсу надоедает вслушиваться в тишину, разрушающуюся редкими криками со двора и шуршанием осенней листвы. Он медленно поворачивает голову в сторону неизвестного, первым делом замечая голубые хвостики и неживую пластмассу маски. Через узкие прорези для глаз тяжело разглядеть куда устремлён взгляд Салли, но голубизна радужки совсем слабо поблескивает из-за отражающегося в ней серого солнца. — Чё тут делаешь, пидорок? — Фелпс тушуется, сказав это, и отводит глаза на свои руки, сцепленные в крепкий замок. — Давай просто поболтаем. Спокойно. — И чё ты от меня услышать хочешь? Мне тебе сказать нечего. — А мне кажется, что у тебя есть что-то такое, — Фишер разводит руки в стороны, показывая неопределённость этого «что-то». Он откидывается назад, ложась на спину. Хвостики неприятно впиваются в кожу головы и Салли, прикинув все «за» и «против», быстро тянется к своей макушке, высвобождая голубые локоны из плена тугих резинок. Небо над головой неприятного грязно-голубого оттенка и наталкивает на размышления об отталкивающих, но, в то же время, притягательных обыденных вещах. — Я не понимаю. — Честно? Я тоже. Без понятия зачем пришел сюда и пытаюсь разговорить своего обидчика так-то, — Салли поворачивает голову, смотря на затылок собеседника, все ещё сидящего к нему спиной. Фелпс так и не поворачивается — высматривает что-то вдали. Либо же в самом себе. — Знаешь, иногда я замечаю в твоём этом ненавидящем взгляде что-то такое… Непонятное. — Никогда не понимал, как можно различать эмоции по глазам. — И я. Но Ларри часто говорит, что у меня всё в глазах видно. Возможно, из-за того, что они только и видны, — Фишер нервно хихикает и снова смотрит на застланное низкими тучами небо. Трэвис, подержав молчание ещё какое-то время, медленно опустился на спину, как и Салли, укладывая руки под голову. — Ненавижу отца. Он деспотичный садист, идеалист, человек глубоких религиозных убеждений, хоть и не совсем тех, на которые, возможно, должен опираться по жизни. Он никого, кроме своего бога, не любит, а меня воспринимает как инструмент. И я всегда хотел убежать от его влияния и мнения. Избивал, курил, пил, гулял непонятно где. Делал всё то, чего мой чертовски праведный отец не одобрил бы. Ну а потом, — Парень громко сглотнул образовавшийся в горле ком, после чего тяжело выдохнул. — Потом как-то ты появился. Весь такой… Интересный, необычный. Тебя не волнует мнение людей о твоей маске, ты слушаешь, что нравится тебе, одеваешься и ведёшь себя так, как комфортно. Ты очень живой. И эта твоя живость… Она ну… — Тебе стало интересно? — Ну типо. Сначала просто наблюдал, пытался понять, как ты можешь быть таким непохожим на меня. А потом эта заинтересованность… ну… — Влюбленность? — Нет! То есть, не знаю… Возможно, это оно, но… Мой отец, он всегда говорил, что такого не может быть, что это вульгарно и пошло. Что я не могу влюбиться в человека своего пола, — Трэвис, прикрыв глаза, резко перевернулся на живот, укладывая голову на руки сверху. Из-под опущенных ресниц он кинул взгляд на собеседника, который всё это время сверлил спину Фелпса. — Ты поэтому меня избивал и обижал? — Может. Не знаю. Просто когда видел тебя, то такая злость накатывала сразу! Обидно было, что я не могу заткнуть голос отца где-то внутри. Что не могу, как и ты, быть свободным в своих эмоциях и решениях. — Ну, я бы сказал, что ты более, чем свободен. Ты чувствуешь, что есть. Хоть и злишься, хоть и запрещаешь, а продолжаешь чувствовать. И избивал меня ты, принимая решения самостоятельно. Твой отец никак на это не влиял — только если косвенно. Просто… Вижу в тебе больше свободы, чем ты сам видишь. Зависимости тоже полезны. — Давай с тобой договоримся, — Салли сел, смотря на блондина сверху вниз. Даже не видя его лица, Трэвис чувствовал и слышал в голосе собеседника лёгкую добрую улыбку. Мурашки. — Давай просто пообщаемся с тобой какое-то время. Я не ненавижу тебя, Тревис. Ты интересный, хоть я тебя и побаиваюсь. Если я буду чувствовать к тебе что-то, то мы с тобой поговорим на эту тему. Ладно? — Почему ты так уверен… — Фелпс закрыл рот, отводя взгляд от разрезов маски Фишера, смотря куда-то в бетон. Пораскинув мозгами, он слабо кивнул, вновь обращая внимание на парня. — Ладно. Парни ушли с крыши, о чем-то тихо болтая. Неловкость и смущение Трэвиса быстро пропали и диалог шёл активнее. Салли снова стал молчаливым — скорее из-за привычки подмечать детали и вслушиваться в неустанную речь своих собеседников, чем из-за незаинтересованности или чего-то подобного. *** Прошёл месяц. Второй. Пятый. Ларри начинал всё чаще доставать Салли расспросами, мол: «Зачем ты с этой тварью дрожащей носишься?» или «Тебе самому не мерзко с тем, кто тебя поносил, общаться?». Сначала Фишер отшучивался, потом в ответ на вопросы начало звучать пустое молчание. Самым пугающим для Джонсона стал момент, когда всегда добродушный и достаточно мирный Салли наругался на него за оскорбления в сторону Трэвиса. Возможно, он действительно ебнулся. Но раз уж ебнулся он, то в своей припиздности он хотя бы не один — где-то в школе, без пропусков, маячит блондин. Такой же слегка поехавший пацан. *** Салли сидит на знакомой крыше, ожидая чего-то. Просто такое чувство, что должно произойти нечто такое… этакое. И он ждёт. Смотрит куда-то вдаль, глазами находя апартаменты. Ларри и Эш во время обеда убежали каждый по своим делам, а Тодд улетел на крыльях ветра, влюбленности и бабочек к своему новому дружку в парк. В воздухе пахнет сырыми облаками и влажной землёй. Ещё две недели назад полностью обнаженные деревья теперь стоят, выпустив наружу разноразмерные почки. Фишеру эта картина нравится. Мама при жизни всегда любила весну и нахваливала это время года, стремилась поцеловать отца в щеку или лоб при каждом удобном случае. Голубоволосый любил смотреть на любовь мамы и папы. Простая, как «а», но нежная и искренняя. Поэтому он быстро распознал такую любовь в себе. — Меня ждёшь, пидрила? — Трэвис, с каким-то слишком радостным лицом приземлился рядом, нарушая застоявшуюся тишину. Достав сигарету, он прикурил её, делая долгую, но мучительно желанную затяжку. Привыкает. — Сам такой, — Фишер тихо фыркает и поворачивается в сторону блондина, слегка наклоняя голову и оглядывая друга беглым взглядом. — Опять отец? — Заебал он. Помнишь тест по математике на прошлой неделе? У меня за него четвёрка. И так каждый раз блять, — Фелпс поджимает губы, водя пальцем по оголенному колену. Ядрёный дым сигареты медленно выводит парня из реальности, унося куда-то туда. Просто «туда». — А так, если честно, ты меня тут ждал для чего-то? — Типо, — Салли заводит руки за голову, нажимая на защёлку маски и стаскивая её. Изуродованное лицо высвобождается из плена душного пластика и Фишер чувствует на каждом шраме поглаживания ласкающего весеннего эфира. Боковым зрением подмечая удивление на лице собеседника, он усмехается, невольно сжимая ладони в кулаки. — Хочешь уйти — уходи сейчас. Потом будет поздно… Для меня самого. Ещё несколько секунд Трэвис хранит напряжённое молчание. Встряхнув головой, он наклоняется вперёд, смотря уверенным взглядом в такие печальные сейчас глаза Салли. Они продолжают смотреть друг на друга какое-то время, ведя безмолвную, непонятную обоим борьбу. Первым сдаётся Фелпс — либо же выигрывает? — и слабо улыбается. — Куда мне уходить? — Посмеиваясь, парень неловко проводит руками по волосам, отводя взгляд куда-то в сторону. — Мне твои шрамы кажутся очень… красивыми. Знаешь, они будто показывают всю твою стойкость. В каком-то смысле, — неопределенно махнув рукой, Трэвис вновь напряжённо хихикает и выпрямляется, садясь плечом к плечу с Салли. Тот поднимает взгляд, рассматривая школьный двор внизу, кое-как освещаемый слабыми лучами весеннего солнца. — Мы с тобой говорили об этом тогда, в октябре. Возможно, я готов дать что-то вроде ответа. Ты готов? — Фишер поворачивает голову к собеседнику, разглядывая профиль того. Сердце сжимается при виде синяка на щеке, но голубоволосый так привык к этому, что даже как-то удерживает себя от желания погладить место ушиба. Трэвис неуверенно кивает. — Ты милый. Заботливый, весёлый. Злишься ты и ругаешься много, но делаешь это в открытую, не скрывая себя. Ты один из немногих людей, кто не сморщился при виде моего лица, либо же не взглянул с этой неприятной жалостью, вперемешку с отвращением. Думаю, что ты мне нравишься. Фелпс медленно разворачивается всем корпусом к Салли, встречаясь взглядом с пронзительными голубыми глазами. Они смотрят так друг на друга и весь мир застывает с ними. Разорванные ноздри Фишера, его неравномерно растущие брови, открытая часть челюсти и бесконечные шрамы — всё, что видит Трэвис, сейчас он считает самым нужным, комфортным и красивым. Парни начинают двигаться одновременно. Их губы соприкасаются в смущённом, ещё детском и наивном поцелуе. Всего две секунды, но они были теми мгновениями, которые заставили Фелпса подумать: Отец этого не изменит.