Не любит

Обычно Кадзуха заваливается Скарамучче на хату, когда ему откровенно мерзотно — хочется сдохнуть или хотя бы потрахаться, а ещё когда башка раскалывается от мыслей об одном конкретном человеке. А Каэдэхара Кадзуха — мальчик прилежный, вежливый и воспитанный, и поэтому мать Скарамуччи, сутками сидящая дома, всегда получает какой-нибудь подарок из укутанных в бинты рук, неопределённо улыбаясь юноше. Кадзуха любит её задабривать подобным образом. Он тащит ей из цветочного магазина через дорогу самые лучшие букеты, как их назвала молоденькая консультантка, даже не старавшаяся скрывать своё потрясение от «Подберите мне цветочков для мамы девушки, с которой я хочу переспать». Скарамучча, правда, не девушка и никогда ей не был, но Каэдэхаре, в общем-то, похуй. Ему не хочется выглядеть ещё конченней в глазах бедной сотрудницы, не встречавшей ранее, видимо, такой прямолинейности. А букет свою задачу выполняет на ура независимо от пола Скарамуччи — Эи довольно щурится и со скупой благодарностью забирает цветы, удаляясь на кухню за вазой. Она довольно милая женщина, особенно когда пытается делать вид, будто ей не абсолютно похуй на сына. Кадзуха вдыхает вместе с воздухом что-то, отчего перед глазами всё плывёт. И без того длинный язык развязывается, становясь мягким и подвижным, а рассказать Скарамучче обо всём, что в голову приходит, становится необходимым для того, чтобы прямо в зашторенной и пропахшей куревом комнате не сдохнуть. Они пиздят долго. Обо всём или ни о чём — оба без понятия. Не помнят. Не запоминают. Это не просто похоже на беспамятство, это оно и есть — когда Каэдэхара хрипло смеётся, раскинув руки на мятых Скарамуччиных простынях, а тот сидит в своём компьютерном кресле и говорит о чём-то мелочном, совсем не стоящим такого внимания, о глупом. Угловатые контуры чужих рук цепляют взгляд, удерживают его на себе, ловят ледяной костлявой клеткой и заставляют смеяться громче, смехом лающим, ухающим, грозящим перейти в болезненный кашель. В темноте комнаты витает гнилое веселье — ненастоящее, поверхностное, иллюзорное, но всё же веселье — длящееся вплоть до пробивающегося сквозь маленькую щель между шторами солнечного луча. Ночи пролетают быстро или тянутся резиной, но ближе к полудню Кадзуха уходит. Всегда уходит и всегда возвращается, чтобы продолжать смеяться и медленно умирать вместе со Скарамуччей. Каэдэхара может приходить с подарком не только для матери Скары. Кадзуха вручает ему успевшую потерять свой обжигающий холодок банку и криво усмехается на вопрошающий глубокий взгляд. Скарамучче такое ещё не продают, и это — очень забавная глупость, учитывая всё то, что парнишка уже перепробовал. Пьют они много, выдыхают шумно и снова болтают. А алый взгляд когтями вцепляется в то и дело дёргающийся кадык в горле, не может сдвинуться ни на миллиметр, и у Каэдэхары муть в голове от такого вида мешается сильнее, чем от алкоголя. Не было бы выдержки — руки уже вовсю б тянулись к тонкому чужому горлу. Не было бы выдержки — Скарамучча бы перестал чесать грязным языком давно, ещё много встреч назад. Не было бы выдержки — ох, наступило бы самое настоящее безумие, в огне которого Кадзуха кусает его губы, вбивается быстро, жёстко, а Скарамучча хрипло стонет, стонет, заливается. У Каэдэхары эта выдержка всегда трещит по швам, когда Скарамучча цепляет взгляд, но он не настолько ублюдок, чтобы срываться с цепи и посылать весь самоконтроль к хуям. Вместо этого, чтобы и дальше быть прилежным, вежливым, воспитанным, Кадзуха снова завалится к нему на хату, Кадзуха подарит Эи её любимый молотый кофе, Кадзуха проведёт ещё одну весёлую ночь со Скарамуччей, пьяно что-то лепеча и ядовито смеясь в надежде, что однажды Скара ему ответит, его примет, разрешит. Но иногда, когда слишком отчётливо кажется, что даже так Скарамучча вряд ли его полюбит, Каэдэхара всё-таки срывается. — Да заебал ты, блядь! — чешущиеся хорошенько вмазать кулаки держит одна только неведанная сила. — Что не так? Что, нахуй, не так? Я делаю всё, сука, чтобы только тебе нравиться, почему ты продолжаешь меня отталкивать? — он глотает плотный комок слишком многого: слёз, обиды, горечи, ярости, тошноты, желчи. — Вся, абсолютно вся моя душа принадлежит одному тебе. Я скучаю только по тебе, я хочу с тобою трахаться, я хочу быть рядом, так почему ты… — нечитаемый взгляд Скарамуччи и его перекошенное злостью-отвращением лицо выводят из себя окончательно, отчего входная дверь в квартиру хлопает чересчур громко, неприятно сотрясая барабанные перепонки. Отвратительно. Просто ужасно. Просто пиздец. Каэдэхара шлёпает по омерзительной слякоти, в упор не замечая холодной ночи, что норовит ветром забраться под куртку и поселиться возле сердца, совсем рядом со Скарамуччей. Руки всё ещё чешутся от огромной лавины злости всех оттенков, что давит на костлявые плечи, выжимает Кадзуху из самого себя. Ему паршиво так, что хуже некуда. То, что Скарамучча раз за разом ему отказывает — самое настоящее, наглейшее блядство, бьющее под дых каждый чёртов раз. Каэдэхара скоро сам себя размажет в хлюпающую грязную слякоть, коей он, по ощущениям, и является. Противно. Но даже после чудовищной грозы из-за клочков туч выходит робкое солнце. После сорванного голоса и сбитых в кровь костяшек. После кучи стеклянных бутылок и жестяных банок, в кои-то веки обёрнутых в пакет для мусора и выставленных в коридор. После пары валяющихся на столе шприцов и обновлённых марлевых повязках на руках. Кто-то отмечает, что бинты — это модно. Кадзуха всегда соглашается, про себя добавляя, что ещё и незаметно. После всего этого в квартире Скарамуччи раздаётся стук, а на пороге снова стоит улыбчивый Каэдэхара, извиняющийся перед Эи за произошедшее днями ранее и протягивающий ей коробку конфет. Они снова пиздят ночь напролёт, будто ничего и не было. Снова слушают на колонке какую-то музыку с пробирающими до дрожи басами, от которой Скарамучча просто тащится. Снова смеются, опьянённые не столько веществами, сколько уже привычкой находиться друг рядом с другом в нетрезвом состоянии. И только взглядами пересекаются гораздо более глубокими, холодными, напоминающими о брошенных в ярости словах и говорящими, что ничего не замято. Кадзуха же, не обращая внимания, продолжает рассказывать какую-то интереснейшую историю. Он пришёл к выводу, что ему всё равно похуй, даже если Скарамучча его не любит. В один из дней Каэдэхара приносит стеклянную бутылку с абсолютно прозрачным содержимым. Скарамучча несёт с кухни рюмки, наблюдает с интересом, как те заполняются почти до краёв. Кадзуха хитро щурится. Он предлагает пить залпом, не морщась, а азартный до таких мелких споров Скарамучча с энтузиазмом соглашается. Гладкое стекло в пальцах поблёскивает в сумраке комнаты, отражает включённый экран компьютера, горящий белым. Жидкость из рюмок опрокидывается в парней одновременно, тут же раздирая горло и заставляя хрипло закашляться, зажмуриться, тем самым одержать поражение в их небольшом состязании. Скарамучча складывается пополам, хватаясь за шею, и Каэдэхара считает это крайне забавным, тоже чувствуя, как адски жжёт глотку. Он смеётся, отдышавшись, устраивается на чужой кровати и ждёт, когда на него поднимутся полные возмущения глаза. Ему неважно, какой эмоцией они будут наполнены, ведь он всё равно утонет при любых обстоятельствах. Скарамучча шипит, плюётся ядовито вопросами о том, зачем Кадзуха приволок палёнку, но в ответ получает лишь весёлый смех. Его реакция так забавна. Ради неё определённо стоило подвергать обоих опасности серьёзного отравления, Каэдэхара не жалел. Они оба знают, что их разнесёт с минуты на минуту, ведь голову уже начинает обволакивать мутящая дымка, а в носу плотно засел острый запах спирта. Оба знают, но продолжают молча друг друга разглядывать. Палёная водка — вещь страшная, но если охуевать с неё, то вместе. И похуй, если Скарамучча его не любит. Похуй, если он не видит в этом абсолютно никакой романтики. У Скарамуччи — мода из комода. Он обожает всякие тёмные вещички, бижутерию с крестами, что иронично для атеиста, разные цепочки. Кадзуха невероятно любит его вкус. Он не собирается сдаваться — дарит новые аксессуары, заказывает с китайских сайтов дешёвые шмотки, преподносит Скарамучче то, отчего тусклые глаза на пару мгновений загораются восторгом. У Скарамуччи — друзья. Сомнительные типы, зовущиеся друзьями. Шпала по имени Тарталья, порождающая желание блевать от одной только фальшивой улыбки, беспрерывно украшающей лицо. На нём брендовые вещи, у него богатое будущее, с ним можно вдоволь поразвлечься. Он даёт Скарамучче пароли от своих прокачанных аккаунтов в играх, дарит беспроводные наушники с кошачьими ушками и подсветкой, звонко и чисто смеётся. Кадзуха ненавидит его всеми фибрами души. Тарталья невинно хлопает лазурными глазками, шутит уместно и не очень, платит в забегаловках. Покупает дорогой алкоголь. Он не вызывает особых подозрений, но Каэдэхара почти что всем сердцем чувствует смрад лицемерия и нездоровой заинтересованности в Скарамучче, исходящий от этого выродка. У Кадзухи нет никаких реальных оснований так считать, поэтому он молчит и избегает контакта с Тартальей, но с нетерпением ждёт, когда появится возможность доказать свою правоту. Покладистый Итэр — мальчик-зайчик, сын маминой подруги, пример для подражания. Итэр мелькает этой своей золотой косой и постоянно читает Скарамучче свои нотации о его нездоровом образе жизни, интересуется делами, учёбой, личной жизнью. Итэр — альтруист с явным синдромом спасателя, обучающийся на факультете психологии. Он мило улыбается, прося Скарамуччу обращаться за помощью, он всегда подбадривает, говоря, что тот может высказываться на любые темы и обсуждать любые проблемы. Они ведь друзья. Они ведь друзья, поэтому Итэр в знак поддержки всегда похлопывает Скарамуччу по плечу, треплет его волосы, зная, что Скара ненавидит прикосновения к голове, обнимает, ненавязчиво гладя по лопаткам. Они ведь друзья, и это, конечно же, даёт Итэру полное право смотреть на Скарамуччу с вселенской нежностью в глазах. Кадзуха его ​​​​​​​ненавидит. Кадзуха ненавидит, когда Скарамучча уходит гулять с любым из них. Кадзуха этого даже не скрывает, не стесняясь выражать своего недовольства и провоцируя тем самым раздражённые выдохи в ответ. Кадзуха хотел бы ограничить Скарамуччу от этого общения, но не собирается сдаваться — разрешает, даёт свободу, старается не осуждать. Он не сдаётся, но… начинает казаться, что даже так Скарамучча вряд ли его полюбит. Каэдэхара думает, что мог бы и вовсе убить этих двоих, выражающих свою привязанность слишком заметно. Им повезло, что Скарамучча, видимо, слепой, раз этого всего не видит. Но Кадзуху широкой улыбочкой не проведёшь. Он лениво допускает мысль о том, чтобы прийти на кухню, выдвинуть ящичек, достать оттуда среднего размера нож, задвинуть ящичек, направиться на улицу, узнать адрес каждого из них, а затем явиться в гости. Кадзуха думает об этом, однако, есть одно напрягающее «но», на этот раз уже очевидное. ​​​​​​​ Вряд ли Скарамучча его тогда полюбит. ​​​​​​​ Плевать. Осколки со звонким стуком разлетаются по полу, превращая обыкновенный ламинат в опасную для голых ног поверхность. Плевать. — Я заебался, — сипит Каэдэхара, мёртвой хваткой вцепляясь пальцами в свои волосы и оттягивая их до неприятной тянущей боли. ​​​​​​​ Плевать, плевать, плевать. Скарамучча молча сидит в своём излюбленном кресле. Кажется, он тоже заебался терпеть эти истерики, но… Похуй. Похуй, что ​​​​Скарамучча его не любит. Каэдэхара скупит ему все магазины одежды, переебёт всех его глупеньких друзей, и похуй, что Скарамучча его не любит. Каэдэхара убьёт этих его невинных кавалеров, ​​​​​​запихает все подарки да добрые слова в их блядские жопы, и похуй, что Скарамучча его не любит. И Каэдэхара будет дальше обнюханный пиздеть с ним часами. И дальше будет дарить гору подарков его маме. И ему похуй, что Скарамучча его не любит. Кадзуха вскакивает прямо на мелкую крошку осколков, даже не морщась от пронзившей стопы боли, преодолевает ничтожное расстояние между ними и отчаянно целует Скарамуччу, стараясь ухватить эти короткие мгновения неудержимого безумия, вцепиться в них и никогда не отпускать. В конце концов, ему похуй, что Скарамучча никогда его не полюбит.