Ты мне не нравишься

      — Ещё раз, — командует Айзава, — атакуй.       Хитоши смешно фыркает и поджимает губы, но послушно встаёт в боевую стойку и готовится нападать на тренировочного противника из холщёвого мешка, набитого тряпками.       — Кидай в цель, используй статистическое электричество, — наверное, уже в сотый раз поучает Шота, — не пытайся использовать всю длину ленты за раз.       — Знаю я, — недовольно откликается Шинсо и атакует муляж.       Получается лучше, чем в прошлые разы. Связывающая ткань оплетается вокруг мешка, стягивает его и валит на землю. Хитоши смотрит довольно, чуть вскидывая голову, мол «смотрите на меня, я и сам всё умею». Айзава не показывает не единой эмоции.       — Я сказал «атаковать», а не «связать», — спокойно говорит Шота.       — Какая разница, — Шинсо хмурится, — у меня же получилось.       — Но приказ не выполнен, — отрезает Айзава, — так что ещё раз.       Так проходит каждая их тренировка. Без поблажек, без отдыха — только чёткое соблюдение правил и попытки за попытками. Шота никогда не скажет этого вслух, но он гордится своим учеником, его отличным прогрессом за очень короткое время. Ему понадобились годы, чтобы овладеть тканью, а Хитоши справляется за считанные месяцы. Это похвально, но этого мало. В пылу битвы не будет поблажек, так что Айзава их и не допускает. Шинсо злится на холодность и отстранённость своего учителя, не понимает, что он делает не так, и продолжает пытаться освоить новые приёмы.       Шота не хочет признаваться даже самому себе, но он очень переживает за успехи своего ученика. Он в целом слишком сильно к нему привязывается. Выделяет комнату в общежитии, помогает найти общий язык с одноклассниками, давая ненавязчивые советы, а ещё… ещё Айзаве хочется помочь этому парню справиться со своим одиночеством. Он видит в нём себя, такой же холодный внешне, циничный и отстранённый, но безумно чувствительный внутри. Они очень похожи. И Шота не может ничего с собой поделать, слишком внимательно следя за Шинсо.       В какой-то момент Хитоши начинает ему доверять и открывается. У парня оказывается отличное, хоть и немного мрачное, чувство юмора. А ещё он внимателен и словоохотлив, хоть это и кажется немного странным.       — Учитель Айзава, — говорит он как-то после тренировки, — Вам не кажется, что у Всемогущего и Мидории странные отношения?       — Нет, — качает головой Шота, — что ты имеешь в виду?       — Ну, они слишком много времени проводят вместе, — рассуждает Шинсо, — вечно о чём-то разговаривают, куда-то ходят.       — Они учитель и ученик, — пожимает плечами Айзава, — ничего удивительного.       — То есть… Вы тоже можете меня поцеловать? — внезапно спрашивает Хитоши, чем выбивает из-под ног Шоты почву.       Они оба, как по команде, останавливаются. Айзава смотрит на него с лёгким раздражением, за которым прячет растерянность. Шинсо смотрит внимательно, буквально пронзает своими фиолетовыми глазами, и ждёт ответа.       — Что такое ты говоришь? — серьёзно спрашивает Шота, — это не смешно.       — А я и не шучу, — хмыкает Хитоши, — если это такая практика обучения, то почему мы её не используем?       — Потому что это бред, — отрезает Айзава и начинает идти вперёд.       Шинсо быстро его нагоняет, перегораживает путь и оказывается слишком близко. Просто непозволительно.       — Но я их видел, — продолжает настаивать парень, — и не считаю это чем-то предосудительным.       — Ты что-то не так понял, — качает головой Шота, — не может быть, чтобы учитель имел отношения… с учеником.       — То есть засунуть язык ученику в рот — это всё же учебная практика? — невинно интересуется Шинсо, проникновенно заглядывая в глаза и делая шаг вперёд, — я тоже хочу.       — Хитоши, — предостерегающе говорит Айзава.       Он в ступоре и, кажется, впервые не знает, как себя повести. Вся ситуация кажется неправильной и странной, но от чего-то отстранять от себя Шинсо не хочется. Шота продолжает стоять на месте, хотя давно уже пора бы отступить.       — Учитель Айзава, — внезапно тихо говорит Хитоши, — поцелуйте меня.       И голос такой просящий, робкий, в глазах уверенность и желание.       — Мне правда не смешно, — как можно более грозно говорит Шота, — поговорим позже.       И сбегает. Просто не знает, что ещё можно было бы сделать. Он взрослый человек, опытный и разумный, и понимает, что Шинсо ни секунды не издевался. Это было бы видно по взгляду, по поведению. А он лишь выглядел как подросток, который не знает, как подступиться к предмету своих воздыханий. Айзава растерян. Он должен бы злиться, должен был отчитать Хитоши за его поведение и пресечь всё это на корню, но от чего-то не смог. Возможно, потому что поступок Шинсо не вызывает внутри пренебрежения и должного отвращения. Но Шота гонит от себя эти мысли, как и свои странные чувства, что посетили его в тот момент, когда Хитоши стоял в шаге от него.       На следующий день Айзава идёт к Тошинори.       — Надо поговорить, — без предисловий объявляет Шота, входя в чужую комнату.       Яги поднимает на него свой уставший взгляд.       — И тебе привет, — он старается улыбаться, — о чём?       — О тебе и Мидории Изуку.       Всемогущий как-то неправильно быстро бледнеет, но не отводит взгляд, выглядит почти уверенным.       — И что ты хочешь обсудить? — спокойно спрашивает тот.       — Вы встречаетесь? — бьёт сразу в лоб Айзава.       Он ждёт несколько долгих секунд. Улыбка сползает с исхудалого лица, взгляд холоднеет, покрывается инеем.       — Да, — не начинает отрицать Тошинори, — но я бы не хотел, чтобы это стало достоянием общественности. Сам понимаешь.       Шоте хочется разозлиться, вспылить, сказать, что это неправильно и… аморально, но он ничего из этого не делает, лишь молчит, задумчиво-пытливо смотря на Всемогущего. А потом садится на стул и говорит:       — Рассказывай.       И Яги говорит. Говорит неожиданно много и честно. Про то, что молодой Мидория начал проявлять симпатию, про то, что Тошинори сначала сопротивлялся, старался вести себя как разумный человек. А потом Изуку его поцеловал и… и всё. Всемогущий впервые в жизни сдался. У них всё развивалось медленно, но теперь они имеют то, что имеют.       Перед своим уходом Айзава задумчиво советует быть аккуратнее, а то их могут увидеть ненужные глаза. О том, что это уже случилось, он предпочитает умолчать.       Несколько дней Шота ходит хмурым больше обычного, размышляет, обдумывает. И ловит себя на мысли, что Хитоши ведь тоже… проявляет симпатию. Ни с одним учителем он не ведёт себя так свободно, ни с кем так не сближается и никого уж точно не просит себя поцеловать. Айзава старается рассуждать взвешенно, но с неким страхом понимает, что сам никогда не присекал действия Шинсо. Его касания — нечто обыденное, да и сам Айзава порой то аккуратно дотронется до плеча, то встанет за спиной, направляя руки, то схватит за талию, выставляя стойку. А ещё Шоте нравятся волосы его ученика, цвета индиго, непослушные, вечно взлохмаченные. Один раз он позволил себе до них дотронутся, в скупой похвале их лохматя.       Айзава понимает, что сам ведёт себя неподобающе, что мог этим давать повод. Шота мысленно отрицает, что ему самому это всё нравится, что он не осуждает Тошинори, что понимает чувства Хитоши. Но он не готов их принять, потому что сам… сам ведь не чувствует ничего подобного. Он себя в этом убеждает. Так что, когда случается их следующая тренировка, Айзава старается вести себя как обычно, ничем не выдавая своих сомнений.       Сегодня Шинсо старается больше обычного, у него получается буквально всё, о чём бы не сказал Шота. Это кажется странным. А ещё Хитоши постоянно поглядывает на него, улыбается неловко, но смело, ждёт.       Айзава не хочет думать об этом, но у него не получается. Он невольно подмечает каждую деталь, каждую эмоцию чужого лица. И внезапно осознаёт, что Шинсо очень симпатичный, по-своему так. Его черты лица немного резки, но ещё так по-детски сглажены. В нём есть задатки красивого мужчины, он приятный юноша. Шота трясёт головой от этих мыслей, поджимает губы и командует повторить последнее упражнение. Он не должен смотреть на своего ученика, как на потенциального партнёра, он не должен подмечать эти детали, не должен чувствовать что-то кроме учительской заинтересованности.       Айзава пытается себя в этом убедить и всеми силами гасит тепло, что тлеет в груди.       Когда они заканчивают тренировку, Шинсо снова оказывается слишком близко.       — Вы подумали над моим предложением? — уверенно спрашивает тот.       — Не помню, чтобы ты мне что-то предлагал, — отстранённо говорит Шота, — на сегодня мы закончили.       — Я так не думаю, — внезапно говорит Шинсо, а потом делает то, чего Айзава не мог ожидать.       Хитоши внезапно льнёт ближе, врезаясь своим юношеским телом, обхватывает за затылок и целует. Невесомо так, целомудренно, мягко. Шота не может секунду пошевелится. То ли от того, что он в шоке, то ли от того, что ему нравится.       Айзава выпутывается из чужих рук, хватает Шинсо за запястья.       — Хитоши, нет, — старается говорить грозно Шота, но голос подводит, немного дрожа, — мы не можем.       — Вам не нравятся парни? — с опаской спрашивает Шинсо.       — Дело не в этом, — вздыхает Айзава, — ты мой ученик.       — И это всё, что Вас останавливает? — с усмешкой спрашивает Хитоши, — это ведь ерунда.       — Это не ерунда, — отрезает Шота, — ты не понимаешь…       — Я Вам нравлюсь? — резко перебивает Шинсо, смотря дерзко, уверенно.       — Хитоши, — начинает было Айзава.       — Нравлюсь ведь? — допытывается парень, — я вижу это, я не слепой.       — Ты мне не нравишься, — Шота откидывает руки Хитоши, делая шаг назад, — не в том плане, что ты хочешь.       Шинсо смотрит волком, обиженно, яростно, но не побеждённо. Что-то упрямое мелькает в его глазах. Он сжимает губы.       — Врите себе, сколько хотите, — цедит он, а потом делает шаг вперёд, снова сокращая дистанцию, — я подожду, я вам докажу.       А потом он резко разворачивается и уходит. Айзава следит за его удаляющейся спиной. Из груди вырывается вздох. Внутри что-то тянет, словно он поступает неправильно, хотя здравый смысл подсказывает, что всё как раз-таки наоборот. Шота должен придерживаться мысли, что это всё закончится хорошо, и у Хитоши исчезнет этот бред из головы. Айзава не должен допустить обратного, ведь ему… всё это не нравится.       Правда ведь?