George smiles | Джордж улыбается

В миг, когда умирает Фред, жизнь Джорджа обрывается. Нет, его не зацепило обломком взорвавшейся стены, его не заавадил из-за угла коварный Пожиратель, его не убило горе. Он просто умер, по какой-то нелепой случайности оставшись среди живых. Потому что как, во имя Мерлина, он может жить, если Фред, его брат, его лучший друг, короче говоря, его Фред умер? Джорджу никогда не пришло бы в голову сказать, что его брат — его половина. Помнится, когда Мюриэль однажды ляпнула что-то подобное, сам Фред тотчас осадил её, заявив: «Половинки бывают у яблока и у задницы, а я целым родился». Конечно, целым. Вместе с Джорджем. Они оба — одно целое, безо всяких там половинок, долек и частей. И если один из них мёртв, то и второму жить невозможно, как невозможно надвое разрубленному сердцу продолжать биться. Глядя на лежащий труп брата, Джордж думает, что он точно такой же мёртвый, только ещё почему-то живой. Джордж не слышит, что говорят родители, братья, Гарри, профессор Макгонагалл. Джордж всё смотрит на мёртвого себя Фреда, и что-то в нём трескается, ломается, осыпается, точно расколотое зеркало. После Джордж обнаружит, что любое зеркало для него теперь — Еиналеж. Джордж обнимает Джинни, прижимает её к себе со всей силы, и ему кажется, что у Джинни температура, настолько её руки горячее его. Но на самом деле, конечно же, с Джинни всё в порядке. Просто трупы (даже живые) — они такие. Холодные. А ещё трупам сложно улыбаться. Это Джордж замечает уже на следующие сутки. До рассвета он и его семья работают: хоронят павших, разбирают завалы, помогают раненым, а потом, устав, садятся отдыхать на отколотые куски стены. Джинни усаживается на один камень с Джорджем, подальше от остальных. "Война закончилась, — говорит она, задумчиво ковыряя неровный край. — Не верится, правда?" Джордж кивает, и тут Джинни прорывает. Она рассказывает ему, сколько всего пережила за этот год, как смертельно боялась за них всех и Гарри, как пыталась не сойти с ума здесь, в замке, как Кэрроу мучили первоклассников, как они с Невиллом и Полумной пытались сделать хоть что-то, как она устала, как долго она этого ждала и как не ожидала, что всё закончится вот так... Джинни плачет, ругается подслушанными у самого Джорджа словами, шмыгает и хлюпает носом, и Джордж думает, как много, чёрт возьми, ей и остальным пришлось перетерпеть, и что они ведь, чёрт возьми, ещё дети. Потом Джинни начинает хохотать и икать, снова плачет, давится слезами, отвешивает самой себе пощёчину. "Эт-то и-и-истерика, — объясняет она Джорджу. — Не-не-нервное. У всех на-наших такое было. Может, и те-тебя н-накроет. Г-господи, Джордж, ты то-только не рехнись, умоляю те-тебя!" Легко сказать, думает Джордж. Наверное, он должен успокоить сестру, поддержать её, но язык у него словно примёрз к горлу (ну да: он же труп), и он лишь дёргает плечом. Но Джинни молодец, Джинни справляется сама. Джинни, завидев неподалёку плачущую третьекурсницу, одним энергичным движением стирает с лица слёзы и идёт её утешать. Ободряюще похлопывает по плечу, обнимает, рассказывает что-то хорошее, заставляет себя улыбнуться... А вот Джордж улыбнуться не может. Ближе к шести утра профессор Макгонагалл принимается настаивать, чтобы они отдохнули, и они начинают расходиться. Джордж уходит последним, и, едва переступив порог Гриффидорской гостиной, видит своего младшего брата, лежащего на одном диване с Гермионой, Мерлин, ничего себе, Грейнджер. Джордж бы съязвил чего-нибудь, но они оба уже крепко спят (хотя ушли всего парой минут раньше), абсолютно одетые, в объятиях друг друга, и будить их — просто кощунство. Джордж вроде бы рад за Ронни (они с Фредом начали делать на них ставки ещё года три назад), но почему-то даже улыбнуться у него не получается. "Фред, Фред, Фред, вернись, Фред" — как мантру повторяет Джордж, засыпая в пустой комнате. И одиночество звенящей пустотой оседает у него в ушах. Первые пару недель после Битвы Джордж не может привыкнуть к одиночеству. Он то и дело оглядывается по сторонам, не чувствуя рядом до боли знакомого плеча, разговаривает с зеркалами и недоверчиво смотрит на пустующую кровать рядом, не понимая, как вообще можно засыпать одному, не перекидываясь по часу шутками перед сном и не слыша в комнате иного дыхания, помимо собственного. Потом в памяти Джорджа наступает провал длиною в месяц. Лишь спустя несколько лет Джордж узнает, что в это время члены его семьи дежурили у него в доме, чтобы он себя не убил. Что он плакал, рвал и метал, что каждую ночь ему снились кошмары, что от выданных целителями лекарств у него шла горлом кровь. Что несколько раз он сбегал из-под наблюдения и его находили где-нибудь в баре вусмерть пьяным... Потом начинается стадия апатии. Джордж завешивает к Мордреду все зеркала, не выходит ни с кем на связь и по целым суткам не встаёт с кровати. Кровати Фреда. Нет, Джордж не думает о брате. Джордж вообще ни о чём не думает. Джордж просто умирает, упорно рассматривая белый потолок воспалёнными глазами. К его досаде, его не оставляют. Мать приходит плакать каждый день, отец, Джинни и братья заглядывают раза по три-четыре в неделю. Гарри, Рон и Гермиона приходят чуть реже, они, как-никак герои, но всё равно приходят. Гарри говорит что-то о родителях, о Сириусе, Ремусе, Тонкс и Добби, Рон бубнит что-то вроде "он не хотел бы этого" и "подумай о матери", Гермиона твердит про стадии горя и утверждает, что время лечит и потом Джорджу обязательно станет легче. На пятое их посещение Джордж размыкает губы и просит оставить его в покое оставить его одного. Джордж не понимает, почему его не слушают. Он ведь уже не срывается на каждого, не рычит, не пытается покончить с собой. Джордж даже не плачет, все слёзы давно кончились. Джордж соглашается дать Непреложный обет, что не убьёт себя. Ведь он уже, чёрт возьми, мёртв. *** Полумна приходит в конце августа — перед самым началом учебного года. Раньше это время было самым перспективным в "Уловках Умников Уизли" — говорит она, и, услышав название их магазина, Джордж едва удерживается от того, чтобы выставить Лавгуд вон из дома. Он не хочет даже думать о бизнесе. Ему больно вспоминать о прошлом, том самом прошлом, где был жив Фред. Его жизнь закончилась со смертью брата, как Лавгуд этого не понимает... Полумна не оспаривает ни слова, послушно признавая собственную непонятливость, и кивает всякий раз, когда Джордж делает вдох для новой тирады. В её широко распахнутых серых глазах отражается рыжеволосая фигура, и на секунду Джорджу кажется, что он видит не себя, а брата. И Джордж умолкает, подавившись очередным упрёком. Ему вдруг становится дико стыдно, он словно видит себя со стороны: грязного, опустившегося, никчёмно-бесполезного... И слова, прежде казавшиеся такими пустыми и банальными, наконец-то обретают смысл. Да, Фред бы не хотел этого. Да, он не один страдает. Да, ему нужно подумать о родителях. Да, ему нужно как-то продолжать жить. — Я... я не знаю, как жить. Я не привык быть один, — говорит Джордж, сглотнув, и Полумна с удивлением вздёргивает белёсые брови. — Так ты и не один, — таким тоном, будто объясняет что-то очевидное, отвечает та. — Ты кажешься себе одиноким, но это ведь не так. Ты нужен своим близким, а они нужны тебе. Ты ведь знаешь это. Я знаю. И губы Джорджа изгибаются в неуверенной улыбке — первой за почти четыре месяца. *** Второй раз Джордж улыбается на свадьбе своего брата. С момента смерти Фреда проходит год, на дворе разгар июня, и они все собираются в Норе. Кроме Флёр: малышке Виктуар всего четыре месяца, и ей требуется постоянный уход. Рон сияет как начищенный галлеон, и, будь Фред тут, он не преминул бы съязвить по этому поводу, но Фреда нет, а самому Джорджу не до шуток. Джордж сидит в самом тёмном углу шатра и медленно цедит кажущееся безвкусным сливочное пиво — Молли строго-настрого запретила официантам подавать ему огневиски. Считается, что у Джорджа всё хорошо. Что кризис миновал, боль утраты прошла, его жизнь постепенно налаживается. Что он погрузился в работу, уже на Рождество открыв магазин, да ещё и с новыми товарами. Что он привык просыпаться и засыпать в пустом доме, что он не замечает, как мать периодически оговаривается и называет его Фредом, что он красит волосы просто "по приколу", а вовсе не потому, что ненавидит собственное отражение. Разумеется, ничего из этого правдой не является. Но и Джордж, и окружающие поддерживают эту иллюзию нормальности: он послушно изображает из себя счастливого и жизнерадостного дурачка, а они, в свою очередь, не бередят его душу воспоминаниями. Но иногда Джордж устаёт от этой бесконечной лжи во имя всеобщего блага. Иногда Джорджу хочется немного правды, невымученных шуток, ненатянутого смеха и искренней радости. Как, например, сейчас. И Рон, поймав его взгляд, вдруг подмигивает ему. И, прошептав что-то своей уже жене, устремляется в сторону сидящей неподалёку от Джорджа Макгонагалл. — Простите, Профессор! Вы не могли бы?.. — склоняется он к ней, протягивая руку. — Ну, знаете, как в старые-добрые времена... И, глядя на то, с каким серьёзным видом Рон кладёт руку на директорскую талию, Джордж не может удержаться от улыбки. *** Третий раз Джорджа заставляет улыбнуться его сестра. Это её первый профессиональный матч, и Джордж, признаться, не понимает, когда его сестричка успела так повзрослеть. И когда из мелкой курносой девчонки, утаскивающей из сарая мётлы братьев и обожающей истории о Гарри Поттере, она становится самым юным игроком "Холихедских Гарпий". Джинни завладевает квоффлом, ловко ускользнув от бладжера, бочкой отрывается от Охотника противоположной команды и... ... над полем, сразу за кольцами, появляется огромный летающий транспарант с громадной надписью "ШЛЮХА!" А ниже чуть мельче приписано: "спасибо поттеру за место в команде, ммм?" Джордж резко выдыхает, чувствуя, как вскипает в нём кровь, и думает, что если найдёт ту сволочь, которая посмела написать такую мерзость, то просто её убьёт. Как можно таким подлым образом пытаться вывести Джинни из равновесия... — Смотри! — толкает Джорджа в бок Гермиона, и тот находит Джинни как раз вовремя, чтобы увидеть, как та, решительно размахнувшись, бросает мяч. И квоффл летит с такой силой, что метнувшегося ему навстречу вратаря отбрасывает назад, и тот, кувыркаясь, падает через кольцо. — 10:00! Джиневра Поттер открывает счёт! — объявляет комментатор, и трибуны взрываются восторженным рёвом. А Джинни одним взмахом палочки развеивает оскорбительный баннер по ветру. И Джордж, улыбнувшись, думает, что никогда ещё так не гордился своей маленькой (но чертовски опасной) сестрёнкой. *** В четвёртый раз Джордж улыбается уже женатым человеком. Вообще, раньше (читай: до смерти брата) у Джорджа никогда не возникало сомнений, нужна ли ему семья. Для него переполненный, вечно шумный дом был нормой, он привык к тому, что мать путает их сэндвичи, что младших детей родители, забывшись, называют именами старших, что за ужином их семья едва размещается за столом. Поэтому Джордж всегда знал, что когда-нибудь и он обзаведётся семьёй. Красивой, умной и смешливой женой, желательно разделяющей его страсть к квиддичу, и ватагой похожих на него карапузов. А на пятом курсе он впервые задумался о том, что Анджелина Джонсон красива, умна, обожает квиддич и с полным пониманием относится к его с братом шуткам. На шестом Джордж даже хотел пригласить её на бал, но не успел. Его опередил Фред. Фред вообще всегда был чуточку впереди него. Родился на две минуты раньше, реагировал на слизеринские издёвки на секунду быстрее, чаще придумывал идеи для их розыгрышей. Не было ничего удивительного в том, что и Анджелину первым пригласил он. Джордж, конечно, был не в обиде: ещё не хватало им с братом ругаться из-за каких-то там девушек! Так или иначе, проблем с личной жизнью у Джорджа не было ("та француженка на свадьбе Билла, кузина Флёр... ох, Фред, ты не представляешь, таких ног я ни у кого не видел...") А потом Фред умирает — и всё снова летит под откос. Первый год после его смерти Джорджу вообще не до личной жизни: попытки свыкнуться с потерей (ключевое слово — попытки), загулы, пьянки, Мунго, ссоры с семьёй, битые зеркала, одиночество, Лавгуд, магазин, погружение в работу, возобновление отношений с семьёй... Потом становится чуть легче. Джордж старается не думать ни о чём, что может ему навредить, не бередить раны, не касаться опасных тем в разговорах. И когда у него это получается, он не чувствует себя слишком дерьмово. Но стоит ему допустить хоть одну неосторожную мысль, как его настигает срыв: сорванный голос, ободранные костяшки, тысячи проклятий к небесам (и хорошо ещё, если обходится без запоя). И одним октябрьским утром, когда Джордж после очередной бессонный ночи, угрюмый и опухший, появляется в магазине, он видит там Анджелину. Анджелину-чёрт возьми-Джонсон. Она изменилась. Повзрослела. Черты лица стали решительнее, твёрже. На щеке — коротенький шрам — Джордж где-то слышал, что один из Егерей во время Битвы за Хогвартс напал на неё с ножом. На миг Джорджу становится стыдно, что за полтора года он ни разу не попытался ей написать. Что уж там — даже не удосужился узнать, выжила ли она после Битвы! — Я сомневалась, стоит ли приходить, — тихо говорит Анджелина после неловких "приветов", и Джордж думает, неужели с ним всё так плохо, что его уже за глаза объявили сумасшедшим. — Вдруг... Мало ли, ты не захочешь меня видеть. Вспоминать, и... Неважно. Но я узнавала у Ли, он сказал, что тебе лучше, и... Они идут в его кабинет. Помощница Джорджа, Аманда, вполне способна постоять на кассе за него. Джордж ставит чайник, молча кивая Анджелине на кресло. Слава Мерлину, что с ней не нужны стандартные виляния хвостиком в духе "проходи-располагайся-раздевайся-чувствуй себя как дома". — Ну... как ты? Как все? Что, — Джордж делает неопределённый жест, — вообще происходит? Анджелина крепче обхватывает кружку с нарисованным драконом — подарок Чарли. О, у неё всё хорошо. Её взяли в "Паддмир Юнайтед", теперь они снова играют с Вудом. Кэти и Алисия стали целительницами, Кэти в Мунго, а Алисия — в дежурной бригаде при квиддичных стадионах. "Её задача — чтобы мы не слишком истекали кровью," — усмехается Анджелина, проводя ногтём по краю фарфора. Ногти у неё гораздо короче, чем у Флёр или любой из её французских кузин, но довольно длинные для игрока в квиддич. На правой руке — аккуратные серебряные часики на плетёном ремешке. Колец нет. — Кстати, Алисия и Вуд планируют пожениться, — говорит Анджелина, убирая за спину тяжёлые пряди. — Ты и вся твоя семья приглашены на свадьбу. Анджелина на секунду поднимает взгляд прямо на Джорджа и, вздохнув, ставит чашку обратно на стол. — Я говорила ему, что тебе сейчас вообще не до этого, но... — Я пойду, — быстро говорит Джордж, и челюсть Анджелины отвисает. — Серьёзно. Фред меня с того света прикончит, если я это пропущу. Вуд женится! На девушке! Не на метле! Чёрт, это же событие века! В глазах у Анджелины мелькает что-то между тревогой и радостью. — Хорошо. Но только если тебе не станет хуже. Понимаешь, там будут все наши и... — Анджелина опускает взгляд. — ... не знаю, как тебе, но мне всё там напоминает о нём! — скороговоркой выпаливает она, и, поставив на стол чашку, встаёт, с грохотом отодвигая стул. Джордж поднимается следом. — Я... я пойду. Извини. Я не хотела... Тебе и самому плохо, а тут ещё я со своими проблемами! — говорит она, поворачиваясь к двери, и Джордж хватает её за руку и тянет к себе быстрее, чем успевает сообразить, что делает. То, что плачет она, Джордж понимает, когда она дважды несильно вздрагивает в его объятиях. То, что плачет он, — когда по щеке вдоль носа сбегает щекотная капля. В их объятиях нет ни капли эротизма, и всё же Джорджу кажется, что они делают что-то неправильное. В конце концов, именно Фред тогда пригласил Анджелину, и они оба не имеют право предавать его... — Когда будешь в следующий раз плакать из-за Фреда, пригласи меня. Вместе порыдаем, — говорит Джордж, и Анджелина истерически смеётся. А Джорджу, чтобы улыбнуться Анджелине, потребуется целый год. И за этот год он узнает, что замыкаться в своём горе было и вправду не лучшей идеей, что вдвоём справляться с потерей значительно проще, что они с Анджелиной порой до странности одинаково мыслят и понимают друг друга с полуслова, что между Анджелиной и Фредом никогда не было чего-то серьёзного и, наконец, что он безумно в Анджелину влюблён. Через год Джордж Уизли улыбается, услышав слова "Объявляю вас мужем и женой! Можете поцеловаться!" *** После окончательного переезда Анджелины к нему Джорджу становится сложнее и вместе с тем — несравнимо легче. Сложнее — потому что семейная жизнь и холостая — это, как ни крути, разные вещи. Джордж ворчит, что он, чёрт возьми, уже вышел из того возраста, когда женщина могла скомандовать ему убираться, но свыкается и с необходимостью еженедельных уборок, и с утренними соревнованиями кто быстрее добежит до ванной, и даже — о Боги! — с ремонтом (первым и, Джордж клянётся, последним в его жизни). Но чем больше в его жизни появляется проблем, хлопот, бытовых задач, вопросов и т.д., тем меньше ему остаётся времени на бесконечные самоугрызения, самобичевания и самокопания ((с) Джинни). Джордж не думает о том, кто отражается в зеркале, не вздрагивает при слове Фред и даже приезжает в Нору на свой день рождения. А с кошмарами ему помогает справляться Анджелина (как и он ей). И только семья, Анджелина и Ли видят, что в улыбке Джорджа всегда есть капелька грусти, а в смехе — нотка отчаяния. Они стараются не акцентировать на этом внимания. "В конце концов, Молли, — говорит Артур, пряча глаза, — в двадцать шесть лет не будешь хохотать как в шестнадцать. Мальчик вырос, женился, остепенился... Ну, ну, не плачь, Молли, прошу тебя, не плачь..." Но всё меняется. Меняется в один прекрасный самый лучший миг в жизни Джорджа. Когда у него на руках оказывается завёрнутый в голубое одеяло маленький тёплый человечек, и усталая улыбка Анджелины говорит ему больше, чем могло бы уместиться в тысячи фраз. — Фред Оливер Уизли, — шепчет Джордж, и, хотя по щекам у него сбегают слёзы, он улыбается, и он счастлив. Теперь Джорджу не нужно считать улыбки.