Против мокрого ветра смолит моя сигарета

      В Неверморе всегда морозное утро. Ветер дует в лицо и сбивает тебя с мыслей, но это так было нужно Антону. Он стоял и опирался на стену школы, думая об одном человеке. Тот окончательно затмил его разум; своим безразличием и отрицанием происходящего он не отталкивал от себя, а наоборот, притягивал с удвоенной силой. Шастун, по мнению многих, просто таскался за Арсением хвостиком. Может, так оно и было, но на то есть свои причины: Попов сам вынуждал его идти с ним, заставлял делать выбор — он или никто. Это уже порядком надоело. Но Шастун ничего поделать не мог. Лишь смотрел на выбивающуюся кудряшку из идеальной причёски, бледные руки с выступающими венами, всегда сухие губы. Иногда (точнее, постоянно) хотелось прикоснуться к ним языком, чтобы они не были настолько бледными и не сливались с цветом лица, но… К сожалению, это было не в его силах. Вероятно, Арсений лишь управлял Антоном, таская того по авантюрам и ничего больше не требуя. А за пару недель до этого, кстати, Попов испортил его идеально радужную комнату. Как и настроение на всю последующую неделю, пусть он и пытался скрыть это за маской прощения.       Ужиться с соседом было невероятно сложно с самых первых дней пребывания в школе. И дело было не просто в его характере, а каждой его частичке: запах идеального приторного парфюма всегда витал в стенах общежития, листы романа часто оказывались в самых дальних углах комнаты. И не только это. Прожигающие взгляды голубых глаз мерещились Антону даже во сне, как будто преследовали — следили за тем, чтобы Шастун думал о Попове постоянно. Так больше не должно было продолжаться. Антон не верил, что правда начинает быть зависим от этого человека. Не верил, что не мог провести ни минуты без него рядом, оттого и вставал ближе к обеду с огромными синяками под глазами. Всю ночь наблюдал за любимой вздымающейся грудью. Эту глупую влюблённость нужно просто убрать, ведь их «союз» никогда не будет возможен. Даже если Арсений ответит на его чувства, то отношения продлятся недолго. Совсем недолго. Скорее всего, пару месяцев или даже недель, потому что Попов наверняка найдёт новый объект для расследования и будет увлечён именно им. В школе курить запрещено, но Антон скоро не выдержит. Пачка сигарет утяжеляет карман пиджака в чёрно-фиолетовую полоску, напоминая о своём предназначении. Шастун скорее тянется к ней, чтобы забыть, забыть всё, что так гложет его, пожирая изнутри. Но… Он так торопился сбежать от смотрящего прямо на него Арсения, что совсем забыл зажигалку. Хоть Арсений и ответил ранее на вопрос, что в праздник всех влюблённых не верит и никогда не будет, но сегодня, видимо, решил про это забыть. Сидя в шесть часов утра за своим столом, он что-то мастерил из чёрно-алой бумаги, заслоняя это своей спиной. Тот только наблюдал пробуждение Антона из-за резких звуков, — а слух у оборотня даже во сне неплохой — и пожелал «удачного дня» своим коронным равнодушным голосом с нотками хрипотцы. Почему именно удачного, а не, например, доброго, Шастун так и не понял, ведь остался немного в ступоре от такого доброжелательного приветствия. Что-то явно было не так — то ли в поведении Арсения, то ли в его изменившемся взгляде, но обе черты как будто бы стали немного мягче.       Выбора нет, а торчать на холоде просто так Антон не хотел. Ладно, лучше уж он пройдёт через ураган школьников, рвущихся положить свою валентинку в «почтовый ящик» в виде сердца, что стоял у лестницы. Шастуна просто раздражало картина того, как несколько десятков человек хотят получить ответ от объекта своей влюблённости вместо того, чтобы пойти и сказать прямо. Антон, пересилив себя, сделал шаг в сторону той самой лестницы, что была видна с квадратного дворика. Там ожидаемо стояла куча ребят, но было и кое-что необычное. Среди них выделялась до боли знакомая фигура в чёрно-серой форме, шитой прямо на него, и круглыми очками, что подчёркивали линии чёткого лица. Нет, не может такого быть. Да, Шастун прав, не может, — но Попов прямо сейчас кладёт достаточно объёмную валентинку в отверстие для всех посланий. Он выждал очередь, чтобы тоже сделать это — то есть, стоял примерно полчаса, потому что поток школьников никогда не угасал, ведь хотел сделать это без единого взгляда на него. Это, если честно, не совсем так сработало, а точнее, не получилось вообще. Антон стоял как вкопанный после увиденного, потому что всерьёз не мог поверить в происходящее. Благо, Арсений не имел привычки часто оглядываться по сторонам и не заметил смотрящие прямо на него зелёно-коричневые глаза.       Антон вспомнил, что его карман, кстати, заполняет не только бесполезная пачка сигарет. Там было аккуратно вырезанное из бумаги сердце, обклеенное жемчужными стразами. Боже, получателя наверняка вырвет, как только он увидит эту отвратительную вещь. Шастун прошёл к забитому доверху ящику, и в последний момент успел хорошо подумать, ведь тараканы в голове мучали его достаточно долго, чтобы сейчас потерять всю необходимую храбрость. Он весь семестр, который Арсений успел здесь провести, отрицал свои бурлящие чувства к нему. Заставлял казаться навязчивым, ярким, эмоциональным комом, чтобы попытаться привлечь к себе внимание. Но случилось обратное. Если Шастун не сделает одно маленькое движение рукой сейчас, то каждая клеточка его тела онемеет на всю остальную жизнь, а язык намертво приклеится к нёбу. Что ж, терять всё равно нечего. В мгновение валентинка оказывается в ящике, и все сомнения почти позади. Почти, потому что нужно дождаться вечера.

***

      — Что ты делал сегодня утром?       — Подарок.       — Но ты же не хотел…              — И сейчас жалею, — резко ответил Попов, не отрываясь от своего любимого романа. Звук печатной машинки наполнял комнату уже второй час. Не понятно, зачем Попов выбрал время для писательства с девяти до десяти вечера, если занимается этим же абсолютно всё своё время. Шастун же расслабленно лежал в своей кровати, прокручивая день перед глазами и дожидаясь семи вечера. Потому что именно в это время, сразу после ужина, Торнхилл вызвалась раздать валентинки ребятам из «Офелия Холл», где и жили два влюблённых идиота. Арсений не обмолвился о том, чем занимался сегодня кроме произведения. У Антона сердце билось бешено, пусть он и старался скрыть это за обыденным вопросом соседу. Сам захочет — сам поймёт. И в тот самый миг, когда оба уже отчаялись, когда хотели снова начать отрицать всё внутри себя, их дверь распахнулась даже без вежливого стука.       — Здравствуйте, голубки, вам то же кое-что перепало, — это конец. Торнхилл держала в руках только два бумажных сердечка. Значит, уже успела пройтись по всем комнатам. Точнее, специально оставила их последними. Зачем — ясно определённо не всем, но им всё понятно и без непутёвых намёков. Та, оставив в руке быстро подошедшего Попова, мгновенно изменившемся в лице, быстро ретировалась, оставив мальчиков наедине со своими мыслями. Молодец, нечего сказать, а потом спрашивает, почему же парочки в библиотеках не читают, а целуются.       — Э-эм, для Антона Шастуна. — Голос Арсения дрожит. Его лицо до сих пор похоже на строгое и безразличное, но, Сюш, паника в глазах от оборотня не скроется. Попов бросает свою открытку на чужую кровать, пропустив мимо глаз подставленную руку. Его пальцы дрожат, а лицо на несколько секунд стало не таким мертвецки бледным. О господи, у этого человека появился румянец? Это точно не конец света?       — Ты так быстро догадался, что подпись именно в этом углу? К тому же, тут не для Антона Шастуна, а «А. Ш.», — произнёс Антон совершенно ровно, стараясь не вкладывать ни малейшего намёка в эти несколько слов. Но ничего не вышло: конец фразы утонул в вопросительной ухмылке, что так и хотела сожрать серьёзного юношу напротив. — А эта для кого? — решил бросить свою затею Шастун, ведь понял, что уже как несколько минут находится на верху пьедестала почёта по сохранению интриг. И правда: Арсений раскрывает оставшуюся валентинку так, как будто в их комнате есть третий человек, например, одна из тысячи игрушек Антона. Нет, к сожалению. Увидев красиво выведенное «Арсению», тот поджимает губы, но от чего, не понятно. Может, завтра он убьёт такого безголового придурка, посмевшему отвлекать его от дел невероятной важности. К счастью или нет, но пока убивать некого.       Антон, отвлёкшись от объекта своей влюблённости на секунду, посмотрел на открытку от «тайного» поклонника. Блестящая бумага цвета бордо не режет глаза, в отличие остальных, что он видел за этот день. Она закрыта от чужих глаз тонкой чёрной лентой, протянутой через отверстия с краю — как только Попов умудрился найти дырокол в этой школе. Мигом развязав препятствие, Шастун прочитал весьма недвусмысленную надпись:       «— Вы здесь? — Трудно было бы отрицать».       Естественно, цитата Ремарка просто порождает внутри миллионы разбитых осколков стекла. Пусть Попов и немного прокололся с сохранением тайны, но послание он составил отличное. Вырванное из контекста, но зато понять его можно по своему.       Отправитель сейчас читает то, что по праву принадлежит ему. Антон не может полностью увидеть всех его бабочек в животе, но зато получилось разглядеть полностью красные щёки и уши. Как же хочется сейчас провести по ним пальцами, обнимая…       — А у тебя что? Гневная тирада от Бьянки? — пытается шутить Шастун, и выходит даже хорошо.       — К счастью, нет, — отвечает Арсений без привычного ему холода в голосе. Антон видит его радостную улыбку, точнее, немного приподнятые уголки губ. Шастун встаёт с кровати, что немного отрезвляет своим громким скрипом, и подходит ближе к Арсению, становясь сзади и и кладя свою голову Попову на плечо. Тот всё ещё делает вид, что пытается разобрать написанное в послании. Смотрит на буквы затуманенными глазами, создавая иллюзию равнодушия. Но от Антона такое больше никогда в жизни не спрячется. Парень немного смелеет, захватывает запястья Арсения в свои длинные и крепкие пальцы. В них руки Попова смотрятся очень даже гармонично — они бледные и до ужаса тонкие, поэтому крепкие кисти, сильно отличающиеся в размере, выглядят просто прекрасно.       — Разве ты ещё не понял, от кого этот тупой подкат?       — Вы с ним очень похожи, так что я всё знаю.       — Ох-х, точно не всё, — переходит на шёпот Шастун, проводя носом по шее Арсения и слыша глубокий вдох, а после — тихий звук упавшей открытки.       — И что же я упустил? — в речи Попова сегодня очень много вопросов, но они нужны как воздух. Он произнёс эту фразу совсем не своим голосом: не привычным воркующим, без хрипотцы, но с нотками похотливой просьбы.       — То, что я люблю тебя.       Слышно непозволительно громкий стон, потому что Арсений сделал первый шаг в своей жизни: развернулся всем корпусом к Шастуну и схватил того за галстук, прилипая своими губами к его. Это возбуждает, разносит огонь по всей местности в радиусе километра, но разве не ради этого они прожили этот проклятый день? Шастун улыбается в поцелуй, опуская руки Попову на талию. Его язык переплетается в бурном танце с языком Арсения, чьи кисти быстро оказались на чужой длинной шее. Из-за разницы в росте поцелуй кажется в несколько раз более похотливым, потому что Арсений сам не свой сейчас. Он, словно в гневе, снимает с него пиджак и кидает ненужную вещь на пол, а после заваливает на свою идеально заправленную кровать.       Несмотря на то, что Арсений сейчас очень занят, его внутренние размышления всегда на месте. Когда их поза переменилась, Антон, оказавшись сверху, замечает лишь прогнувшееся в спине тело парня и крепко закрытые глаза, говорящие о том, что сейчас он где-то в раю. К счастью, это прекрасно. Потому что посреди беспорядочных поцелуев в кадык Арсения, гортанных стонов и захватывающих дух толчков тихое:       — Я тоже люблю тебя.       …звучит намного божественнее громких песен в оперном театре.

***

      «Люблю тебя так же, как и специально делать ошибки в блоге ради твоих строгих исправлений».