Искры в золе

Это больно. Даже сейчас, когда его уже не раз и не два изнасиловали, это по-прежнему больно и унизительно. Игоря сажают на стул, крепко притягивают руки и ноги к ножкам. А затем в задницу входит дилдо, очевидно сквозь отверстие в сидении стула. Кажется, смазанный, но Гром всё равно стонет и вскрикивает, когда эта штука протискивается в его тело, медленно и неотвратимо проникает глубже, до упора. Касается внутри чего-то, и от этого по всему телу словно идут разряды тока. Игорь дёргается всем телом, но стул, кажется, закреплён на полу, а путы крепкие — получается только потереться той самой точкой об игрушку, от чего практически летят искры из глаз. Это мучительно и унизительно, по щекам уже текут слёзы. Но это только начало. Мучитель — некто в полностью закрытой одежде, в капюшоне и маске на всё лицо, — крепче притягивает его к стулу и проталкивает дилдо чуть глубже, явно наслаждаясь теми жалкими звуками, что издаёт пленник. Игорь не знает, Сергей это, Олег, или кто-то ещё — мешок с головы сняли только когда привязали к стулу, и с тех пор человек не произнёс ни слова. В комнате полумрак, освещён только стул и крошечный кусок пола вокруг. Игорю не дают оглядеться. Мучитель пальцами в перчатке зажимает ему нос, второй рукой чуть сжимает глотку. В панике Гром открывает рот. И тут же ему в рот пихают второй дилдо. Длинный, гибкий, широкий. Он давится, дёргается, снова невольно трётся о ту дрянь в заднице, мычит и пытается замотать головой, в то время как верёвки впиваются в тело. Мучитель не даёт ему такой воли. Он так же методично проталкивает второй резиновый член ему в глотку, крепко держа за подбородок. Кажется, эта штука на чём-то закреплена. Игорь давится, часто сглатывая, чувствуя, как слюна подтекает с губ по подбородку, как по лицу текут слёзы. Ему больно, и странно, и всё тело словно пронзает током, а он может только мычать и хлюпать горлом, диким взглядом следя за своим палачом. Кажется, ему ещё что-то вкололи между делом, потому что его собственный член от всей этой срани встаёт, и это тоже ни хрена не приятно. Его уже колотит и жжёт изнутри, а разрядки ему никто не даёт. Даже мыслей никаких в голове не остаётся. Хочется только освободиться и уползти куда-нибудь в темноту, как последняя тварь, которая боится света. Человек обходит по кругу, явно любуясь проделанной работой. Скосив глаза, Гром понимает, что игрушка, которая заткнула ему рот и проникла в глотку, закреплена на какой-то конструкции. Сама по себе она бы так в воздухе не держалась и не вынуждала бы Игоря держать голову в одном положении без возможности вытолкнуть это языком. Мучитель всё-таки подаёт голос, но толку мало: в маске явно какой-то звуковой фильтр, как у Чумного Доктора: — Не переживай так сильно. Когда я закончу, у тебя будет замечательно растянутый рот и умелая глотка. А задницей сможешь принимать любой член без проблем. Сможешь лучше подмахивать хозяевам, — кажется, он смеётся, но сквозь фильтр звуки чудовищные, — и тогда они ещё долго тебя не порежут на части и не распихают по разным мусорным бакам. Ну, а будешь хорохориться, может и мне опять отдадут. И тогда мы поиграем с тобой интереснее. Мучитель проводит ещё какие-то манипуляции, фиксируя голову пленника в одном положении, а Игорь только понимает, что это не хозяева. Эти психи наняли третьего, чтобы сделал из него удобную секс-куклу. И он ничего, ничего не может с этим сделать. Иначе его место займёт кто-то из друзей или близких…. Человек держит его за волосы, делает на камеру телефона фото его с огромным резиновым членом во рту. Запускает механизм — и один дилдо начинает ещё глубже толкаться в горло, а другой мелко и слабо вибрировать в заднице. Игорь отчаянно мычит, но не может ни выгнуться, ни отодвинуться. Может только диким взглядом смотреть куда-то в пространство, в то время как его тело сходит с ума. Сцена почему-то меняется резко и без логичного перехода. У Игоря на голове плотная маска-шлем, руки скручены за спиной, а во рту уже другой член: живой, тёплый, с вздувшимися венами, но как будто такой же огромный. Мучитель крепко держит его за затылок и трахает в глотку, но голос всё так же искажён звуковым фильтром. Когда всё заканчивается, он мерзким тоном сообщает, что Игорь экзамен на сучку сдал, и вслух сожалеет, что хозяева у него уже есть: уж он бы нашёл богатого покупателя из-за бугра, а там, в подвале чьего-то личного дворца, всё равно, кем ты был: полиция куплена, а надзиратели знают, как быстро отбить тягу к свободе. Игорь лежит на полу, тяжело дыша и мечтая скорее вернуться в собачью клетку. Чтобы только не слушать и не думать, что его в самом деле могут продать куклой в чей-то гарем. …проснувшись, Игорь видит сидящего рядом с его нарами Волкова, и спросонья шарахается, вжимаясь спиной в стену. Именно так — больной, диковатой улыбкой, Олег улыбается редко. Но именно она напоминает Игорю, что Волков прошёл настоящий ад. И все причуды Разумовского для него такая ерунда.... Курорт, можно сказать. Тем более, по согласию. В отличие от. Игорь тяжело дышит, оглядывается, ладонью машинально растирает лицо. Дача. Они на даче у Разумовского, рядом Олег, где-то на верхних этажах сам рыжий. А то, что приснилось — это было давно. И в руках Сергея Грому бывало хуже, чем тогда. Но в память врезалось безжалостно. — Чего ты? — хрипло шепчет Олег, и Гром, покосившись на окошко, понимает, что сейчас раннее утро. — Так спал хорошо… «А ты сидел рядом и наблюдал», — мрачно думает Игорь, отводя взгляд. Ему совершенно не хочется знать, как именно он себя вёл, пока ему снилась та пытка. Стонал? Тёрся о постель и скулил? Нет, он точно не хочет знать, чем развлёк Олега. — Посмотри на меня. Игорь дёргает плечом, но смотрит на Олега исподлобья. Тот внимательно его разглядывает. Что пытается увидеть? Нет, Олег, Гром сейчас совершенно точно не настроен вновь попытаться. Просто остатки обычного человеческого стыда не позволяют долго смотреть на кого-то, когда у самого взгляд ещё дурной после сна, а тело фантомно горит там, где причинили боль во сне. И вполне реально — где причинили боль вчера. Игорь быстро опускает взгляд. Но Волков, кажется, удовлетворён. — Пойдём, — так же негромко говорит он. Словно не хочет разбудить рыжего. Который едва ли их слышит, будучи на втором этаже. — Куда? — всё же уточняет Игорь. Ещё так рано, неужели Разумовский изменил себе и уже проснулся? Или просто с вечера велел Олегу его наказать? Неважно, за что, повод этим зверям не нужен. Олег фыркает: — Голодный? Здесь не так удобно, как в башне, еду таскать. Так что позавтракаем на веранде. Только надень то, что на тебе в машине было, там ещё прохладно. Вот оно что. Игорь пользуется возможностью отвернуться, вытаскивая из угла тряпки, чтобы скрыть подступивший к горлу ком. Он настолько привык к плохому, что хорошего уже вообще не ждёт. Даже простого завтрака от Олега.

***

На завтрак творог и свежие ягоды. Грядок на участке Разумовского нет: только старые яблони, сливы и вишни, но им плодоносить ещё рано. Что, конечно же, не мешает Олегу купить плоды чужого труда у соседей. Игорь, как всегда, ест медленно, смакуя каждую ягоду. И изо всех сил старается не смотреть, как их ест Олег. Его попытки проваливаются. Не смотреть на это невозможно. Олег открывает рот, округляет губы, обхватывает ими целую ягоду. Обнажает потрясающе белые и целые для бывалого наёмника зубы. Кусает. По губам стекает сок, который он слизывает языком. Вроде бы ничего необычного. Но Игорю при взгляде на это кажется, что ошейник с молнией начинает его душить сам по себе. Даже хочется его поправить, как слишком тугой галстук или воротничок. Пересилив себя, Игорь опускает взгляд на свою миску. Он чётко не помнил, когда ему впервые освободили руки. Наверное, когда сообразили, как застегнуть на его шее ошейник так, чтобы он не мог сам его снять. Лишние предосторожности. Можно подумать, он бы рискнул жизнью кого-то из близких просто ради того, чтобы жёсткая кожа с грубыми краями, рассчитанная на слой меха под ней, не натирала. Другой пользы всё равно не было бы. Игорь был заперт в комнате без мебели, замок в принципе не имел ни ручки, ни скважины на этой стороне. Окошко было высоко. Во всех смыслах: в самой комнате не допрыгнуть даже с немалым громовским ростом, а снаружи наверняка находилось этаже на сороковом. Или тридцатом. Разницы, в принципе, нет начиная этажа с седьмого: падение будет смертельным. И не докажешь ведь потом, что это не самоубийство. Да… это было до того, как… В общем, руки Игорю освободили, и первым делом, когда его в очередной раз заперли в одиночестве, он ощупал ошейник. Не с целью снять, но… замок был. Маленький. Висячий. Как на детских копилках, выполненных в форме сундучков. Или витринах магазинов косметики. Даже запор был кодовый, дисковый. И, наверное, покрутив его какое-то время, можно было бы подобрать комбинацию. Тяжело вздохнув, Игорь отпустил замок и лёг на матрас, звеня цепью. Дёрнулся. Коснулся пальцами плеча. Следы от хлыста уже не горели огнём и начали заживать. Но их было много. А Волк был ловок с хлыстом. Игорь зажмурился от более давнего воспоминания. Полумрак, диван, полы из тёмного дерева, врезавшиеся в запястья верёвки, собственные стоны и всхлипы, которые он слышал будто со стороны. Соль на губах: боль цвела огненным цветком на спине, волнами расходилась по всему телу. А к его лицу поднесли окровавленный хлыст. И приказали — целуй. Благодари за науку. И Гром целовал. Всхлипывая и едва не теряя сознание, целовал хлыст. И руки Олега. Под довольный смех рыжего психа. Игорь судорожно вздыхает, трëтся лицом о матрас. Он правда думал, что это ему по силам. Долгих двадцать лет он прятал от всех свою боль и, как ему казалось, всë о ней знал. И о физической боли тоже. Оказалось, что он не знал ничего. Или слишком хорошо забыл, каково это, когда тебя бьют не в драке, потому что в драке так надо, а просто потому, что могут. И бьёт кто-то, кто тебя сильнее. Кто, случись та схватка в других обстоятельствах, не только бы руку вывихнул и придушил, а шутя переломил бы Грому хребет. Как Бэйн Бэтмену. Впрочем, Игорь теперь, пожалуй, беспомощнее Брюса в Яме. Уэйн мог выбраться. Срывая ногти, рискуя жизнью — выползти из тюрьмы и вернуться в прежнюю жизнь. Игорь не мог. Потому что лучше он будет корчиться от боли, целовать кнут и блевать чужой спермой, чем хоронить близких снова. Дверь скрипнула, и Гром сжался, прикрывая голову и заранее вздрагивая в ожидании боли. Боли нет. Кто-то гладит его по лицу. — Не спи, родной. Замёрзнешь. Игорь снова крупно вздрагивает, на сей раз уже не в воспоминаниях. Они сидят на веранде, и утренний холод уже вполне пробирает. Олег теперь сидит совсем близко, гладит по лицу. Игорь прикрывает глаза. Он пропал. Это точно. Он п о л ю б и л целовать эти руки. Даже если они накануне вновь держали гулявший по его спине хлыст. Или другим способом причиняли боль.

***

После завтрака он снова выпросил у Волка лопату, переоделся в коротковатые ему потёртые камуфляжные штаны, видимо Волку же когда-то принадлежавшие, и отправился в ту часть сада, куда выходило окошко его темницы. За работой, грязной, монотонной и тоскливой, Игорь то и дело смотрел на полукруг решётки вровень с землёй. При просмотре какого-нибудь фильма о средневековье он бы фыркнул от затасканного клише. Как ни жаль, но это такая реальность. Запертая комната в полуподвале богатого особняка, решётка, кстати, снаружи побитая уже ржавчиной. И одичавший сад, полный старых кривых деревьев и непогребённых костей. Именно их погребением Гром теперь занимался. Костей было на удивление много. Неужели в их городе так легко может пропасть столько людей? Да, бездомных, но всë-таки. Куда смотрела полиция? Куда, в конце концов, смотрел сам майор Гром?! Да никуда, наверное. Сквозь розовые очки ни хрена он не видел. Потому и пользовались им как хотели, и предавали легко, а потом хвалили «хорошего мальчика». Так ли уж сильно его, Игоря, жизнь изменилась в неволе? Всё равно бы, наверное, слили однажды по тихой, чтобы шум вокруг деликатных дел не поднимал и жить не мешал уважаемым людям. Покровительство Прокопенко, в конце концов, тоже не могло быть вечным. Что ж... вот и расплата за наивность. Сам на ровном месте пропал. Поискали, забыли, забили. Всё как всегда. А Игорь теперь вот, хоронит товарищей по несчастью. Конечно же по чести соорудить кучу отдельных могил ему никто не дал. Поэтому пришлось вырыть яму побольше и туда вперемешку складывать все останки: черепа, рëбра, позвоночники, берцовые. Не все из них были чистые: Разумовский же не вываривал тела, а бросал как есть, дай бог, если немного землëй и негашёной известью присыпал. Но Игорь не Димка, его даже запах почти не смущал, не говоря уж про тошноту. Лицо он, однако, тряпкой прикрыл, чтобы чего лишнего не вдохнуть. Перед тем, как отпустить, Олег заставил Игоря нагнуться, одной рукой спустил с него штаны, а второй вставил на место смазанную пробку. Ту самую, повседневную, о которой Гром почти успел забыть за последние дни. В ответ на его взгляд Волков пожал плечами: — Ты же не думал, что я с плёткой буду весь день стоять над тобой? — он махнул рукой в сторону деревьев, между которыми виднелись когда-то белоснежные, но теперь уже покрытые потёками и мхом стены трёх павильонов. — На участке достаточно камер. Ловушки сейчас отключены от питания, но всё-таки не навернись никуда. Вряд ли это будет смертельно, а если покалечишься, но останешься жив, сам понимаешь, как он будет «доволен». Игорь только хмыкнул, проверяя пальцем заточку лопаты. Провалиться в Саду Грешников было куда: яма с кольями, прикрытая не особо надёжной плитой из поликарбоната, что-то вроде колодца, куда, надо полагать, следовало спуститься за подсказкой или головоломкой, ров с водой вокруг одного из трёх павильонов — края земляные, ненадёжные. Грому совсем не улыбалось сломать, скажем, ногу, а потом ещё и от Сергея получить. Свернуть шею можно было не надеяться. Без работающих прибамбасов все эти ловушки смертельными не были. И всё равно Игоря не отпускало чувство, что рыжему на голову в детдоме упал телевизор, по которому «Форт Боярд» крутили. Хорошо хоть тигров тут не завëл, которые в шоу внутренний двор охраняли. Вороны, перекликающиеся в ветвях яблонь, человека не трогали. Но настроение портили окончательно. Сырая могильная вонь, лопата, останки, карканье над головой. Игорь вздохнул, разглядывая очередной череп. Какой-то подозрительно небольшой. Думать о том, что он принадлежал ребёнку, совсем не хотелось. Закончив в одном из секторов, на которые мысленно поделил сад, Игорь заглянул в павильон. Отсыревшие стены холодного помещения потемнели, кое-где поросли мхом и чëрной плесенью. Но всё же на них остались очертания того, что здесь когда-то хранилось. Оружие. Много оружия. Целый арсенал, если, конечно, всё это были не муляжи. Олег кое-что лениво рассказал про испытания, это вот вроде как было на Жадность. Только на кой чëрт вешать настоящее оружие, если по условиям всё равно нельзя было ничего взять, не спровоцировав взрыв? Да и грешники были обколоты, вряд ли бы отличили болванку от боевого.... — Любуешься? Игорь вздрогнул всем телом. Сергей, скрестив руки, стоял в проëме и смотрел на него. Гром замер, судорожно сжимая лопату в руке. Словно со стороны увидел всю сцену. Пожалуй, он бы сумел. Врезать рыжему по башке, пока тот не активировал пробку, выбежать, воспользоваться деревом, чтобы перемахнуть ограду... А дальше что? Всю жизнь трястись и прятаться, пытаясь в одиночку охранять от психа всех своих близких? Это если Разумовский заявление не накатает. Мол, вломился, испортил серверное оборудование, напал на охрану... А потом, когда Игоря по обвинению закроют в СИЗО, он оттуда «исчезнет». Чтобы снова оказаться на цепи. Гром сильно сомневался, что Разумовский вëл бы себя как бессмертный, если бы у него в структурах не был кто-то прикормлен. Воткнув лопату в земляной пол, Гром опустился на колени. Сцепил руки за спиной и склонил голову. Разумовский хмыкнул: — То-то. А я уж поверил, что ты сорвёшься. — Игорь отчаянно замотал головой. — Нет? Что ж, разумно. Не заставляй меня думать, что я тебе много воли дал. Игорь прикрыл глаза. «Много воли»? В чём? В том, что на работу человеческую иногда отпускал? Позволил жить в комнате с окном и отоплением вместо холодного чулана с цепью? Или что закрывал глаза на то, что Олег кормит его не помоями из собачьей миски и если трахает с утра, то при этом не мучает? А может в том, что его кишки до сих пор для воронов по этим вот самым яблоням в саду не развесили? Они ведь оба знают, что не будь у Игоря того, что он боится потерять, он предпочёл бы смерть такой «вольной» жизни. Но ему страшно, действительно страшно за близких. И поэтому он сейчас не удирает с лопатой наперевес, а стоит на коленях и пытается быть готовым к тому, что сейчас будет больно. Разумовский его не трогает. Только неопределённо хмыкает: — Вообще интересно было бы посмотреть, как ты справишься с испытаниями. Почему-то мне кажется, что ты даже под препаратами ухитрился бы дойти до конца. Одна беда: мне пока даже случайно не хочется тебя убивать. Так что ты бери лопату и продолжай. Олег пока горючую смесь подготовит. — Горючую смесь? — Да, — уже выходивший из павильона Разумовский неопределённо махнул рукой. — спалите всю эту дрянь прямо в той яме. А то пока сгниёт, пока разложится… я, может, цветы хочу посадить. Игорь проводил рыжего тяжёлым взглядом исподлобья. Знал он тех, кто в своё время использовал пепел из крематориев в качестве удобрения. Только, конечно же, и на этот раз промолчал. Рыжий его провоцирует, но зачем лишний раз поддаваться? Так и так больно будет. Но если Игорь после наказания сможет быстрее встать на ноги, это всё-таки лучше. Подмахивать, когда тебя ещё после прошлого раза мутит, то ещё мероприятие. Лучше, когда не. И это, пожалуй, то единственное, на что Игорь ещё может влиять. Даже если это выглядит так лишь у него в голове.

***

— Я думал, эта штука взрывоопасна. Они сидели на раскладных садовых стульях и смотрели на пылающую яму. Игорь под руководством Волкова окопал еë со всех сторон, после чего Олег, так же как и Гром обряженный в закрытую старую одежду и замотавший лицо тряпкой, вылил туда нечто похожее на начинку огнемётных капсул Чумного Доктора. Вот только Игорь помнил, как эти капсулы детонировали с мощью хорошей гранаты. — Так и есть, — спокойно ответил Олег. — Я еë, если можно так выразиться, деактивировал. Игорь только плечом дëрнул. Олегу, в принципе, доверять можно было: там, в пекле, где прошла значительная часть его жизни, он был подрывником. Разбирался, наверное. И вот теперь в погребальной яме бушевали потоки пламени, а Гром украдкой любовался тем, как рыжие отсветы скользят по лицу Волкова — той части, что была видна за тряпьём, отражаются в его глазах, делая его как-то сразу суровее и старше. Можно было легко представить, что они с Волковым в одном отряде: какие-нибудь свирепые повстанцы, что всю жизнь провели в бегах и не признают никакой власти кроме своих полевых командиров. Ночь, пустыня, привал, костёр. Вполне возможно, что тоже погребальный: нет иных способов быстро избавиться от чужих тел. Соратников ли, врагов… следов оставлять нельзя…. — Хорошо сидите. Игорь дёрнулся. Сергей подошёл незаметно и встал чуть поодаль. Одет он был в чёрные джинсы, заправленные в высокие сапоги и всё того же траурного цвета рубашку с фривольно расстёгнутым воротничком. Рукава, впрочем, были расправлены как полагается, а манжеты застёгнуты на запястьях. На руки Разумовский надел перчатки без пальцев, а отросшие волосы собрал в пышный хвост на затылке. В руке у него поводок. — Раздевайся, — кивает рыжий, будто услышав мысли Грома, а вернее перехватив его взгляд. Игорь с трудом сдерживает дрожь. Отворачивается и стаскивает одежду, бросая тряпки на освободившийся стул. Он сегодня намахался лопатой до ломоты в теле, но кто сказал, что это освобождает его от вечерней игры? Рыжему всегда было плевать, насколько усталым его пёс вернулся с работы. Почему сейчас что-то должно быть иначе? Раздевшись, Игорь опустился на колени прямо на уже влажную от вечерней росы траву, сцепил руки за спиной и склонил голову. Да, всё было, в целом, привычно. Однако, раньше все эти игры происходили в пределах Башни, не считая того случая в ресторане. Неужели Разумовский потащит его на поводке за пределы участка? Сергей явно не терзался подобными сомнениями. Он пристегнул поводок к новому ошейнику Грома и, наклонившись, надел на него кляп, болезненно оттянув пальцами нижнюю челюсть и просунув между зубами нечто вроде длинной силиконовой косточки. Игорь усилием воли заставил себя дышать чуть медленнее. Паника ему не друг, а сделать он ничего не может. Его сейчас потащат на прогулку как животное. Голым, в ошейнике с кляпом, с пробкой в заднице. И, разумеется… — На четвереньки. За мной, — коротко приказал Сергей, выпрямившись и дёрнув поводок. Игорь судорожно вздохнул. И пополз, чувствуя спиной взгляд оставшегося у погребальной ямы Олега. Хорошо, что только его одного. Игорь не представлял себе своё поведение, если бы его в таком виде вытащили в людное место. Даже если бы эти психи озаботились скрыть его лицо какой-нибудь маской. Больно. Игорь привык к тому, что от боли ему не спрятаться. Но к самой боли привыкнуть так и не смог. До плена он много раз дрался, постоянно ходил с разбитыми костяшками и размашистыми синяками на рёбрах, научился самостоятельно вытаскивать занозы и даже зашивать на себе небольшие раны. Но, оказывается, плохо себе представлял, каково постоянно стирать в кровь колени о жёсткий ковролин и как плохо заживают крошечные вроде бы повреждения на губах, особенно в уголке, где начинает скапливаться слюна, превращая ту самую мелкую точку в безобразную блямбу, которая ужасно чешется, саднит и сочится чем-то тошнотворно липким. Умом, какой-то профессиональной, циничной его частью Гром понимал, что это неизбежно, когда ты становишься чьей-то секс-куклой. Но другая его часть, та самая, что заставляла его с таким остервенением отмываться после игры и хотеть содрать с себя заживо кожу, выла от ужаса осознания и ненависти к собственному измученному телу. Ковролина, конечно, тут не было и в помине. Но если кто-то пробовал ходить босиком даже по городским улицам, тот наверняка знает, как много неприятных ощущений можно получить, наступив ногой на шершавый асфальт или острый гравий. Гравий тут был. И жёсткая высокая трава с удивительно острыми краями. И крупный песок, которым только металлические детали от ржавчины очищать. Не говоря уж о колючках, крапиве и сломанных ветках, валявшихся повсюду. Больно. Игорь снова стёр и раскровенил колени, рассадил ладони и пальцы с тыльной стороны, когда пробовал идти на кулаках. Вскоре у него начали ныть бёдра и плечи, заболела натруженная спина, затекли челюсти, распяленные кляпом, подбородок был залит слюной, которую даже некогда вытереть. А Сергей и не думал останавливаться. За ограду он своего питомца так и не вывел, но и внутренняя территория была довольно обширна. Игорь всего на секунду прикрыл глаза, чуть замедлился, всё-таки вытирая рот. И тут же замычал от боли. Разряд тока прошил тело вдоль позвоночника, заставив мышцы болезненно сжаться, а тело напряжённо вытянуться. Игорь упал на локти и часто задышал, стараясь успокоить в панике зашедшееся сердце. Зажмурившись, он охнул и едва не упал уже лицом в траву, когда рывок поводка дёрнул его вперёд. — Я не разрешал останавливаться. Игорь судорожно сглотнул и едва не подавился слюной, поднимая глаза. Сергей, возвышавшийся над ним, окинул его взглядом: загнанно и хрипло дышащего, опирающегося уже на запястья, нелепо растопырив согнутые пальцы, чтобы ещё сильнее не ранить ладони о землю. Игорь очень чётко представил со стороны это жалкое зрелище. Опустил глаза. Рыжий хмыкнул: — Сядь. Игорь аккуратно выпрямился и перевернулся, ухитрился сесть на колени боком, чтобы не бередить ссадины и не вдавливать в тело пробку. Всё-таки как мог вытер рот предплечьем. Щёлкнула зажигалка, потянуло табачным дымом. Разумовский курил, разглядывая Игоря. Игорь разглядывал исключительно его сапоги, пользуясь возможностью отдохнуть. Какой-то кусок коры впился в бедро, трава сырая и холодная. Но хотя бы отдышаться можно. Заметив движение чужой ноги, Гром дёрнулся и едва не упал. Шарахнуться в сторону ему не дал натянувшийся поводок. Сверху раздался смех рыжего. Похоже, он и не собирался пинать игрушку. Но такой явный испуг его однозначно порадовал. В такие моменты Игорю меньше всего хотелось оставаться в ясном сознании. — Время идёт, а с тобой всё так же интересно, — Разумовский присел рядом. Растянул губы в хищной улыбке, склонил голову к плечу. Потянул на себя и вверх поводок, заставив Игоря запрокинуть голову и судорожно сглотнуть. — Крепко запомнил, чем для меня ценен, а? Ну, как рабочая скотинка ты тоже годишься, это так. Игорь даже взглядом ему не ответил. Совсем недавно, но всё же он научился смотреть на мучителя так, чтобы не выражать ничего. Он просто разглядывал его лицо, не фокусируясь на том, чьë оно. Подмечал форму губ, крючковатый нос, прямые брови и хищные, будто совсем чуть-чуть раскосые глаза. Как будто чей-то портрет или фоторобот разглядывал. То есть что-то, к чему никаких чувств не испытывал. Так было проще: вроде и смотрел на Сергея, когда тот этого требовал, и не провоцировал лишний раз. Сейчас было непросто: Гром устал действительно как собака, он не знал, чем ещё задумал себя развлечь Разумовский, и чем это обернëтся для него. Но, похоже, он справился. Хмыкнув, рыжий ослабил поводок, и Гром смог, наконец, опустить голову и нормально вдохнуть. Вдохнуть — и пронзительно закричать, точнее завыть в кляп. От боли у Игоря потемнело в глазах, на несколько бесконечных мгновений он перестал понимать, где он и что с ним. Лишь когда шок отступил, Гром догадался, что произошло. Сергей затушил об него сигарету. Вроде бы привычно, он уже не раз это проделывал. Но именно сейчас он нашёл какую-то особенно чувствительную точку. Игоря всё ещё потряхивает, когда рыжий снова опускается рядом. Расстёгивает ремни кляпа... и целует Игоря. Жадно, кусаче, крепко сжав в кулаке отросшие волосы. Словно пытается поглотить боль своего невольника, насытиться ею хотя бы на этот вечер. Игорь давится этим поцелуем, задыхается в нём, молится неясно кому, чтобы это наконец прекратилось. О каком-то желании нет и речи. У него вообще вставал не так часто, как хотелось бы Разумовскому. Даже всякие пилюли-кремы не каждый раз срабатывали. Бывали, конечно, случаи, как в парке после ресторана — когда наоборот, хотелось до боли, и Гром не мог с этим справиться даже при помощи самых болезненных воспоминаний о пытках. Но реже. Гораздо реже. Сейчас был как раз первый случай. Тело хотело, чтобы от него отвязались наконец. Умом Игорь был с ним солидарен. Наконец Сергей отстраняется. Медленно, прикрыв глаза, облизывает губы. В этой части сада уже довольно темно, но Игорь знает: он слизывает его кровь. Наверное, стоило поблагодарить мироздание за то, что Разумовский не вампир: на вечные страдания у ног Владыки Гром точно не подписывался. Хмыкнув, Сергей поднялся на ноги и дëрнул поводок, вынуждая Игоря ползти за собой. Кляп не надел. Игорь украдкой размял челюсти и задержал дыхание, чтобы не зашипеть: рыжий укусил его сильно, след саднил и сочился кровью. Олега возле погребальной ямы уже не было. В самой яме ещё что-то дымилось и тлело, иногда языки пламени вырывались за край. Чтобы тут же растаять, исчезнуть, раствориться в прозрачном ночном воздухе. Сергей протащил Игоря по большому кругу и привëл почти туда же. Под конец пути Гром еле полз и хотел только наконец отдохнуть. Целый день тяжëлой работы, яма, полная костей, гадская «прогулка» …. Только в этой жизни его желания никого не интересовали. — Встал. Игорю пришлось собрать все силы, чтобы выполнить этот приказ. Тело ныло от макушки до пальцев ног, конечности не гнулись, суставы, судя по ощущениям, готовы были скорее развалиться, как ржавые шарниры, чем выполнить свою функцию. Но он встал. И даже выпрямился. Сергей подтолкнул его к старому дереву. В ствол примерно на уровне глаз было вбито кольцо. Рыжий подтянул свисавшую с него короткую золотую цепь и пристегнул к ошейнику Грома. Щёлкнул замок: Игорь краем глаза заметил, как исчез в кармане чужих джинсов маленький ключ. — Что? — ухмыльнулся Сергей. — Уже забыл, как днём хотел меня ударить лопатой? Думал, это сойдёт тебе с рук? Спокойной ночи. Гром проводил его взглядом до дома. Машинально опёрся ладонями о ствол — и зашипел, отдёрнув руки: на бугристой сероватой коре, местами покрытой пятнами мха, остались кровавые отпечатки. Он всё уже понял. Цепь слишком короткая, чтобы лечь на землю или хотя бы сесть рядом с деревом. Всю ночь Игорь будет стоять. Голый. В ошейнике. На цепи. И даже содранные колени и ладони нельзя ничем обработать. Вздрогнув, он обнял себя за плечи. Закрыл глаза, уже представляя себе, в каком состоянии будет к утру. Мстительная рыжая тварь. Как вообще Олег, ничем, по сути, не сдерживаемый, до сих пор его не убил? Чем рыжий держит этого зверя? Разве может быть т а к а я любовь? Олег… Игорь засмеялся. Сначала тихо, но всё громче и громче. Он смеялся, повернулся спиной к дереву и запрокинул голову, опираясь затылком о ствол. Кадык судорожно дёргался, но Игорь хохотал, пока не понял, что задыхается. Остановиться удалось с большим трудом. Снова повернувшись к дереву лицом, он потёрся лицом о кору, обнял ствол. Ладони вновь обожгло болью, но на этот раз Гром только шумно вздохнул. Понимая, что делает дрянь, что заносит в ссадины грязь. Но, боже, как же ему было сейчас наплевать! Он ведь, если так посмотреть, теперь ничем не лучше Олега. Не в смысле, что тоже наёмник, уголовник и тварь. А в смысле, что тоже в л ю б и л с я в чудовище. И если в отношении Сергея у него порой возникали в голове мысли подобные той, из-за которой он теперь лишён отдыха в подвале, то о том, чтобы сбежать от Олега, он не думал ни разу. Во всяком случае с тех пор, как тот его выходил. Прижавшись щекой к дереву, Игорь посмотрел на запястье. Шрам был еле заметен в темноте. А скоро его забьют татуировкой. И второй тоже. Но почему-то легко представлялось, как эти самые татуировки Олег будет целовать и обводить языком не менее горячо, чем тонкие кривоватые шрамы. Уперевшись лбом о дерево, Игорь снова закрыл глаза. Да, конечно, Олег отбитый и любит монстра. Но и сам Гром уже на верном пути к чему-то такому.