Ляля

Главврач поправляет очки, улыбаясь криво, твердит: «Не капризничай, выпей лекарство, Ляля!». С Таврической улицы чинно идёт горилла, беспалые лапы потешно переставляя. В палате так грустно, так сыро, темно и зябко, что нет ни малейшей возможности отогреться, а где-то грустит пожилой крокодилий папка, зовёт свой чешуйчатый выводок по-турецки. Сегодня у них много дел: съесть печатный пряник, раздуть самовар, выпить чаю четыре литра, во время уборки нечаянно хвост поранить и вызвать в берлогу дежурного Айболита. Пожалуйста, доктор, не стойте столбом фонарным, мне помощь нужна лишь фломастером и бумагой. В шкафу медсестры сто новёхоньких пёстрых Нарний и целый паноптикум брауни, фей и магов. Поверьте, я просто девчонка с кисейным бантом, с дурашливой куклой да лёгкой — апчхи! — простудой, живу себе рыжим веснушчатым улыбантом, чиню в два штриха корабли, бабьи-ёжьи ступы, варю мармелад в котелке под волшебным вязом, тушу сине море душистыми кренделями; и если вы, доктор, умеете жить без сказок — я вас поздравляю, живите, но только сами. Ушёл Бармалей на Васильевский тихий остров, открыл кабачок под названием «Шхуна счастья»; а там за углом, у раскрашенного киоска, лежит аллигатор с украденным солнцем в пасти. Спешите к нему, угостите акульим жиром, десятком пилюль с маслянистым медовым вкусом, а мне разрешите лечить колдовскую живность, в зверинцах выхаживать хищников среброусых. С Таврической улицы нет новостей и доме, асфальт занесён золотистым, шуршащ и матов; дождливым котам не до радости — лапы ломит, у радужных шпицев повышенная лохматость. Спешит почтальон без тропинок, дорог и трактов с пакетами праздничной спешки для тех и тех-то. Пришлите мне, доктор, взамен медицинской карты билет в Занзибар... для поправки иммунитета.