Может не так долго

             

Interstellar (OST) – Hans Zimmer

                           Рано или поздно придётся остановиться и задуматься, чего хочется больше – построить успешную карьеру, создать уют семейного очага или жить в своё удовольствие и ни от кого не зависеть.       Коннор знал об этом обычае, жизненной перипетии людей. Но он никогда не задумывался, а что там, дальше?       Он мечтал жить, как жил. Работать, изучать мир вокруг, учиться чувствовать, разбираясь с тем нежным, что было внутри.       И если Хэнк желал быть с ним рядом, то это хорошо. Ради этого стоит пытаться.       Если тот позволит, если он хотел, чтобы Коннор и дальше мог сидеть рядом с его столом в отделе, выезжать на общее дело, гулять с Сумо, продолжать готовить завтраки, обеды и ужины на двоих, крепко держать чужую руку, пока тот спит; терпко вздыхать, хрупко жмурясь, зная, что Хэнк часто смотрит на него, наблюдая, оберегая; выходить на пробежку, гулять по парку, выезжать на природу, кататься на велосипедах, затовариваться продуктами на неделю, смотреть футбол, чесать Сумо ческой, избавляя от колтунов.       Срываться из их постели, чтобы помочь Хэнку добраться до больницы, когда он чувствует сильные боли – этого повторения он страшно не желает – после ему показалось, что седина прорезалась, спадая целыми прядями на лоб, настолько он потерялся в долгих днях терапии, лечения, держа родную руку, слушая тяжелый смех и видя боль, тщательно скрываемую ради него.       Все было не просто, хотя он знал, что так и должно было быть у нормальных живых существ. Быть в горести, и печали, в радости, слабости, несоизмеримом счастье. Так, чтобы рука в руке. Просто быть. Друг у друга и порознь.       И им ещё было довольно далеко до расставания, они должны были пройти долгий путь вместе, по одной линии жизни. Коннор думал об этом словно исподтишка, пытаясь обмануть свой разум и время, черт бы его побрал, но никогда не получалось – сердце, сделанное по подобию человека, выдавало его, оттачивая мастерство, чтобы однажды выбить грудной отсек, так сильно оно стучало о корпус.       Коннор говорил себе – аритмия. Думал – любовь.       Но она не такая, как должна была бы быть, другая.       Чище. Больше.       Беспрекословная. Необъятная. Бескорыстная.       Когда он узнал то, что именно Хэнк скрыл от него, что провернул, заставляя Коннора задуматься о своем и их будущем, был, по-глупому, обычный будний день.       И это было странно, ведь о себе он не думал. Только о Хэнке. Сколько у них еще есть мгновений? Сколько они продержатся. Сколько он выдержит, прежде чем Коннор последует за ним и по ту сторону.       Коннор услышал об этом вскользь, от шепчущихся коллег, что продолжали считать Хэнка старым пропойцей, выжившим из ума.       И Коннору хотелось отозваться, заставить их забрать свои слова обратно, но он просто был застигнут врасплох, в этот, по-глупому, будний день.       Люди мушками рассекали пространство перед ним, словно не замечая, что он стоял посредине оживленного коридора. Он направлялся прямиком к начальству, чтобы взять им дело, о чем просил Хэнк еще утром, когда сонно почесывал колючую щеку, ласково погладив Коннора по его собственной нежно гладкой, оставляя тепло и заботу на его холодной коже.       Словно в прошлой жизни.       И ему было необходимо уйти, побыть одному. Он шел так быстро, как мог, сдерживая вой, или скулеж, или смех, ему еще было сложно определить. Когда плохо и обычному человеку сложно разобраться в себе, что здесь говорить о молодом механизме, знающем алгоритмы, но не познавшем себя.       Хэнк стоял перед глазами, улыбчивый, со своей наглой усмешкой, задорными глазами, в которых невозможно было спрятать глубокий ум и тяжелое прошлое, отпечатком наложившееся на его живой радужке.       И даже алкогольное опьянение никогда не заставляло Коннора усомниться в том, кто стоит перед ним. Кто был перед ним на самом деле.       Самый лучший человек. Добрый, трепетно ласковый – только за пределами офиса, очень-очень беспокоящийся. И все это Коннор словно упустил – так было ему плохо от знания, что он свободен.       Он не выходил на связь целый день, сбежав.       Под вечер долго стоял у дома, подрагивая на холодном ветру. Дождь пошел неизбежно сильно, словно прислушавшись к мыслям Коннора. Он стоял на крыльце, и выступ крыши спрятал его от потоков воды.       Ему пришлось медленно передвигать ногами, чтобы наконец отыскать ответы к вопросам, что стояли у него перед глазами весь этот долгий, никчёмно тяжелый день, в котором он забылся, потерявшись на бессчётных улицах большого города, не принадлежащему ему. Он был Хэнка. Всё было только Хэнка. Как и этот дом, и Сумо, и должность, и все то, что окружало его долгие годы, когда как Коннор – залетная птичка, ухитрившаяся присвоить себе чужую судьбу, работу и может даже имя.       Кто он теперь и что ему делать? Он шел вперед, чувствуя страх и желание.       Страх – заговорить о том, что он еще не смог принять. Желание – потому что оно всегда было с ним, когда он был с Хэнком.       Гостиная встретила теплотой, вкусными ароматами и скучающим Сумо, в котором Коннор нашел утешение, мгновенно опускаясь на коленки, зарываясь пальцами в шерсть, почесывая пса, чувствуя, как внутри становится немного теплее.       Сумо был ласков, трогательно желая внимания любимого человека и Коннор дарил ему взаимность в ответ, чувствуя себя чуточку лучше.       Теплые оттенки наволочек на диванных подушках, ткань которых была очень мягкой на ощупь, создавали ощущение уюта. От ковра, что был приобретен лейтенантом специально для Коннора, потому как ему нравилось ощущение мягкости, когда он босиком ходил по их дому, веяло легкой отдушкой чистоты – Хэнк отслеживал, чтобы шерсть не портила дорогую вещь.       Свет был приглушен, радио, стоявшее на кухонном столе, тихо проигрывало забытую радиоволну, заставляя мужчину на кухне хрипло подпевать, жаря картошку для уже нарезанных свежих овощей. Бутылка минералки, свежеиспечённый хлеб, яркий аромат цитрусов и крепкий, стойкий дым табака.       – Где ты был, Коннор, – мягко брюзжал Хэнк, заставляя шагнуть ближе, чтобы рассмотреть ухоженную бороду, тонкие морщины, теплые глаза и заметную ухмылку. – Ужин сам себя приготовит?       Хэнк обернулся, послушно отставляя бутылку пива, зная, что Коннору не придется по душе такое расслабление. Их вечера становятся по-настоящему «их», с каждым новым днем, проведенным вместе.       Коннор все еще стоял и смотрел, раненый.       Хэнк напрягся, стремительно приближаясь, чтобы взять его пальцы в свои, резко притягивая ближе, вглядываясь в худое лицо.       – Коннор? – строго.       Ласково – если спросить самого Коннора. Хэнк знает на что надавить, как сказать и как посмотреть, не позволяя спрятаться.       Хэнк знает Коннора.       Коннор зажмурился, чувствуя, как шелковые ресницы дрожат от чуждой влаги. Хэнк дышал ему в скулу, наклонившись, аккуратно, жарко придерживая лопатки и предплечье, не позволив прятаться. Добрые глаза не скрывали настойчивой просьбы и Коннор сдался.       – Вы выкупили меня у Киберлайф, – парень человеческим жестом сжал ломкие тонкие пальцы, задрожав. – В полную стоимость, Хэнк.       Голос сорвался и ему пришлось с надрывом зашептать, всхлипывая под конец, не чувствуя под собой земли.       – Трудно же сделать тебе сюрприз, порадовать, – медленно произнес Хэнк, помолчав. Мужчина тяжелой рукой провел по загривку Коннора, осторожно сжимая, заставляя поднять блестящие глаза. – Сколько тебе еще нужно чужих слез, Коннор?       – Что? – прошептал парень, мягко сжимая ткань серой толстовки Хэнка, позволяя ему быть в его личном пространстве, забывшись в водовороте мыслей. – Мы точно говорим об одном и том же?       – Что за сомнения, жестянка? – Хэнк хмыкнул и обнажил зубы в кривой улыбке, словно забыл, как делал это прежде. Он смотрел на него прямо, и тщетно пытался не выдать своего напряжения за бравадой слов. – Что ты хочешь услышать?       – О каких слезах идет речь? – Хэнк погладил волосы Коннора, пропустив гладкие локоны сквозь пальцы. Он коснулся ими лба в мимолетном жесте, ласке, отступив, и развернулся в сторону кухни, игнорируя чужие дрожащие губы. Игнорируя то, как совершенно по сумасшедшему прекрасно, очаровательно Коннор выглядел в новой, специально купленной для него одежде. Толстовка, узкие джинсы, белые носки. Волосы мокрые, взъерошенные, прядь его, просто великолепно завилась на конце. Глаза щедрые на тепло, ранимость, смотрели растерянно, преданно, Хэнк с трудом не поцеловал его в переносицу, за ухом, в бровь, уголок губ. Спрятал в себе все-все, чтобы дать Коннору время. Им обоим.       Коннор не знал, что происходит с его внутренностями. Ему было тяжело дышать и думать. Лейтенант не собирался давать ему поблажку. Он медленно передвигался по кухне. Его домашнее худи, поглаженное с утра самим Коннором, было мягким и чистым, и весь вид его говорил о том, что Хэнк дома, что ему хорошо и он не напряжен.       Сумо послушно направился в спальню, оставляя их наедине, только благодаря громкоговорящему взгляду хозяина. Коннор в раздражении, впервые в противовес лейтенанту, сжал пальцы, болезненно впиваясь ногтями в кожу, чувствуя боль.       – Я не просил вас. Я не просил. Это моя работа, – но его слова не доходили до адресата. Коннор хотел, чтобы Хэнк вспылил, как делал обычно, чтобы начал дерзить и ёрничать, чтобы наконец признался.       Но он молчал, тихо улыбался и готовил им ужин, зная, что Коннор не откажется от приема пищи. Ему не нужна была человеческая еда, но технологии не стояли на месте, особенно после того, как люди признали их, как по-настоящему живых, после удачного восстания. Теперь Коннор не был андроидом, он был Коннором. Молодым, преуспевающим офицером, подающим надежды, у которого теперь был дом. Семья.       Благодаря Хэнку.       – Да. Ты не просил, – фыркнув, Хэнк откинул столовые приборы, опираясь на кухонный гарнитур, внимательно наблюдая за парнем из-под густых бровей. – Ты вообще мало о чем просишь. Очень вежлив, верно?       – Лейтенант..       – Коннор, я просто хотел для тебя другой жизни. Я хотел, и я сделал. Потому что сам ты не знаешь, какого оно – жить, – Коннор прикрыл губы, боясь, что вся горечь останется в уголках губ, там, где Хэнк мог запросто увидеть и почувствовать себя преступником, что сделал что-то неправильное.       Но это не так.       Тяжелый взгляд лейтенанта словно проник внутрь Коннора, видел его, как рентген и никакая узкая ладонь не смогла бы скрыть то, что Хэнк видел, не предпринимая усилий. Он не использовал с Коннором никаких ходов, лазеек и путей, чтобы отыскать то место, где прятались чувства, которые Коннор не мог объять. Они продолжали скрываться, непривычные, терзая и Хэнк встревоженно, но неумолимо продолжил, делая уверенный шаг навстречу.       – И слезы эти чертовы Я не хочу лить. А я буду, если и дальше тебе придется уходить в свою компанию, чтобы они приводили тебя в порядок после очередного нападения. Сейчас неудачного, позже может быть по-другому. Оно может быть непоправимым. А я и не узнаю, понимаешь? Не узнаю. Мне пришлют эту твою монету, курьер из вежливости склонит голову, может даже рискнет принести соболезнования. Я так не могу. И если то, что я сказал сбудется – не смогу и в будущем. Такое будущие мне ненужно. Без тебя.       – Это баснословная сумма, – нежно шепнул Коннор, прикрыв глаза от света, излучаемого Хэнком. Или это был сломанный торшер? Коннор не брался утверждать, чувствуя предвзятость и оттого уверенностью в первом предположении.       – Я знаю, что ты хотел сказать не это. Коннор я, по-твоему, не заработал? Считаю, могу тратить свои сбережения куда хочу, – он внезапно прервался, а затем посмотрел ему в глаза, заставляя: – О чем ты думаешь?       – Думаю? – ему дышать удается с трудом.       Коннор не колеблясь, поднял ладонь, опустив пальцы на чужую руку, которой Хэнк гладил его волосы, нежа висок, вглядываясь в лицо, словно в поисках того же, что пряталась на дне его собственных глаз.       Конечно, нашел.       – Думаю, что хочу вас поблагодарить.       – Благодари, – хрипло, смешливо. Хэнк приблизился, чутко перехватывая руку Коннора, сжав его кисть.       – Спасибо, – едва слышно, судорожно, глотая слова и кислород, беспокоясь будто время истечет, и он не успеет. Хэнк коснулся точки пульса, развернув руку Коннора, повернув тонкое запястье, оставив ладонь у своих губ.       – Не за что, Коннор, – Хэнк смотрел темными глазами. Коннор слышал только стук собственного сердца, словно что-то вышло из строя, ломаясь и ни одна пружина больше не держит его бессовестно неугомонный механизм. – Ты здесь, со мной и ты свободен. Теперь только так и другого я не приму. До конца – моего или твоего.       – Пожалуйста. Да, – всхлипнул парень, теряясь в запахе лейтенанта, что трепетно взял его руки в свои, притягивая в крепкие, медвежьи объятия, скрывая Коннора. – Да.       И Хэнк пообещал, что никогда не соберётся винить людей в том, что у них свои приоритеты, что они с трудом принимают новых оживших жителей планеты, потому что держал он самое лучшее, самое хрупкое и самое драгоценное, что было в его жизни.       И Коннор вторил ему запыхавшимися диодом, раскрывая все чувства своего носителя. А Хэнк просто обнял его крепче, позволяя прятать мокрые щеки, любя его за его любовь, за спокойное, скоромное уважение и доброе сердце, благодаря которым Коннор так остервенело сдерживал выражение своей мягкой и искренней, самой настоящей, название которой он предпочитал бы не упоминать.       Просто чтобы не спугнуть.       Хэнк не из пугливых, но он скажет об этом позже. Может сразу после того, как поцелует тонкую кожу виска, усмиряя диод и его хозяина, трепещущего в его руках.                     Они будут вместе до конца. Любого.