Шесть мгновений

Когда это происходит в первый раз, Бену всего четырнадцать. Он просыпается от голоса, раздавшегося прямо в голове. Голоса, принадлежащего кому-то другому. Чужого, незнакомого, странного. Бен до конца не осознает, где именно он находится, хотя взгляд мгновенно вычленяет детали, что должны успокоить, но почему-то лишь навевают ужас и страх. Это его комната, и в ней темно, настолько, что единственным источником света становится квадрат темно-синего неба, наблюдаемый через окно. Но Бену страшно, необъяснимо страшно, даже когда Сила едва ощутимо различает ауру матери, спокойно спящей всего через комнату от его собственной. «Бен». Он вздрагивает и плотнее вдавливает голову в подушку, закрывая второе ухо ладонью. Но это не помогает: он чувствует, что тот глубоко внутри, просеивает его мысли, перебирает их суматошно, неосторожно и грубо. Вытаскивает наружу все то, что должно быть скрыто. Ментальные щиты, хрупкие, как стекло, идут трещинами, и давление в голове становится только сильнее, начинает причинять боль. «Бен». Он плотно сжимает веки, словно прячась. Голос монотонный, спокойный и строгий. Хрипотца и змеиное шипение рождают в голове образ старого, изувеченного человека, заботливо протягивающую исхудавшую и бледную руку к его лицу. Голос ввинчивается в череп, как стальной прут. Голос притворяется грохотом и раскатами грома, уподобляется фальшивому шелесту волн, выдает себя за острый свист ветра. «Бен». Он лишь повторяет его имя, раз за разом, и снова, иступлено погружая в смятение. Бен отчаянно встряхивает головой, и это тоже не помогает. Незнакомый голос, как паразит, больше не отпускает его. Он упрямо не дает заснуть, но Бен все равно устало проваливается в сон, когда ночь переходит в раннее утро, а за окном рождается мягко-золотая, с оттенком надежды заря. Но голос больше никуда не уходит. В конце концов, тот добивается, чего хочет.

***

Когда это происходит во второй раз, Бен просыпается тихо и незаметно, хотя Сила истошно вопит об опасности. Он отстраненно слышит собственный потрясенный вдох. Неожиданно паника скользит где-то рядом, эхом и слабыми отголосками, и Бен чувствует, как мелко подрагивают пальцы, до онемения вцепившиеся в тонкое одеяло. Его пробуждение резкое и мучительное: его словно окунают в ледяную воду, и в первые мгновения он потерян, словно ослепший глупец. Каким-то образом ему удается не издать ни звука, хотя намерение схватить меч практически разрушительно, и он только сжимает пальцы сильнее. Воздух подрагивает от скопившегося напряжения — кто-то стоял, ожидая, за его спиной. Терпеливо или нерешительно — он не знал. Бен не оборачивается. Он притворяется спящим — более умело, чем от себя ожидал. И он мгновенно вспоминает: непроглядная ночь, его хижина, давно погасший ночник, а до этого — целые часы, проведенные за написанием каллиграфических символов. Его мысли беспокойно мечутся, как вспугнутые мотыльки, и Бен отчаянно размышляет, кто был позади. Это не могут быть остальные ученики — те слишком верны Люку и, надо отдать им должное, ведут себя по отношению к нему насторожено, опасаются его, особенно после новости о тайном пристрастии к Темной стороне. Это не могли быть они — ни за что, Бен уверен. А потом он оборачивается и видит знакомые глаза, горящие ядовито-зеленым цветом от светового меча.

***

Когда это происходит в третий раз, первое, что Рен делает — это стонет он полученных ран. Он практически не слышит себя. Гудение зарождающегося стона в недрах горла — едва ли не единственное, что решительно вырывает из тьмы. Больно. Больно настолько, словно его разрывала на части стая оголодавших акк-псов. Боль властвует во всем его теле: она пронзает влажный от крови бок, она ломает конечности с треском, словно иссохшие ветви, она испещряет лицо, и жжет, словно соль. Она пульсирует в том же ритме, что и его сердце. Боль обволакивает, и она же вырывает его, бессознательного, в реальный мир, словно гравитация нейтронной звезды. Ему мерещится «Старкиллер». Штурм базы, которым их застали врасплох. Отец, мольба на его постаревшем лице. Расколотая на тысячи мельчайших фрагментов земля, а под ногами, внизу — румяно-алая и пульсирующая кровь его единственного ядра. Проигранное им сражение среди белоснежных холмов и острых утесов. Яркие миражи памяти всплывают резко и неожиданно, как прилив — и Рен чувствует, как задыхается, когда боль, та самая боль, похороненная глубоко внутри годы назад, вновь возвращается к нему, и истязает так же невыносимо, как раньше. — Повстанцы… — выдавливает Рен единственное, что приходит в голову. Ощущения возвращаются — слабые, и то угасающие, то разгорающиеся вновь: ему лишь больно, нестерпимо больно, и легкие нещадно сдавливает, а воздуха не хватает. Пространство вокруг него деформируется, искажается, выворачивает его наизнанку. Но это не головокружение и не помешательство: это напоминает Кайло привычную тряску шаттла, готовящегося неторопливо заплыть в ангар — что-то, у чего есть двигатель, мягко и расслабленно рокочущий в лабиринте из блестящего металла. — Не разговаривайте, — отдаленно слышит он. — Мы вскоре прибудем на «Финализатор». Рен даже не может открыть глаза, их заливает кровь и жгучая боль. Но тон так ему знаком: он его знает, слышал и отвечал на него бесчисленное количество раз — сухой и бесстрастный, пусть и подрагивающий, дрожащий от таких же боли, напряжения, страха. Он хочет ответить, хочет взглянуть, но ничего не выходит. Он чувствует собственное тело настолько слабым и изможденным, что не может пошевелить даже пальцем. Сила безмолвно трепещет на краю сознания, такая же покорная, но по-прежнему бессильная, как и он сам. Ему по-прежнему мерещится умирающий «Старкиллер». Клубы агатово-черного дыма, словно бы игриво меняющих форму и образ. Волосы, такие же яркие, как пожирающее леса Илума пламя. Кровь, стремительно растапливающая снег. Воспоминания — всего лишь ошметки, которые Кайло отчаянно пытается сшить воедино. У него есть лишь невыносимая боль, снедаемые его сомнения и угрожающий поглотить страх — и больше ничего. Больше ничего нет, кроме израненного тела и того тихого, болезненного стона, что непроизвольно рвется наружу, так отчетливо выдавая его слабость. И, конечно, кроме знакомого, безликого голоса, раздающегося совсем рядом. — Спите, магистр, — чужие слова доносятся до него словно сквозь толщу загустевшего воздуха. — Я буду здесь, когда вы проснетесь. И когда Рен вновь заходится жаром, на его лоб, горячий и липкий от крови, ложится чья-то успокаивающе прохладная ладонь. Он засыпает, потому что это единственное, что ему остается.

***

Когда это происходит в четвертый раз, он почти не может мыслить из-за головной боли. Рука непроизвольно вздымается к виску, словно ища ранение. Любое, что приносит боль. Но Кайло ничего не находит. Собственные движения заторможены и неаккуратны, словно он потерял над ними контроль, и вскоре его пальцы неуклюже соскальзывают, утопая в чем-то теплом и мягком. По крайней мере, он может догадаться, что это одеяло. И в сознании бьется всполошенной птицей мысль о том, что он вновь не знает, как именно здесь оказался. Все сливается в нечеткую массу ощущений — они сбиваются вокруг него неплотным коконом, дарящих тепло и ужасающую легкость. Рен чувствует, объятый мягкостью и спокойствием, что опасности нет. На границе сознания Сила плещется безмятежно и тихо. Хочется заснуть, погрузиться обратно в песчаные сети сновидений, и хочется проснуться, окончательно сбрасывая с себя цепляющееся за мысли забвение. Хочется обрести себя — и чтобы головная боль наконец-то прошла. Кайло усилием воли открывает глаза. И в эту же секунду его щеки касаются теплые пальцы. Внутри что-то затрепетало и вместе с тем воспротивилось: он почти был готов сорваться с места, настороженно вскинуться, как ранкор, которого сумели застать врасплох. Но прикосновение как дарит бурю, так и забирает ее. Рен внезапно вглядывается в зеленые глаза напротив и видит в них искру веселья, не решимость и не озадаченность, которых так ждал. В глазах Хакса, лежащего рядом, он видит нечто, что еще не в состоянии или не в силах понять. На замену смятению приходит отрешенное удивление, и оно — единственное, помимо чужого прикосновения, что привносит в него покой и не позволяет разгореться привычной и бессильной ярости. — Уже практически полдень, — приглушенный голос Хакса напоминает шепот. — И кто только знал, что алкоголь творит с тобой подобные вещи? Кайло слышит насмешку — легкую и практически незаметную — и понимает, насколько к ней впервые оказался равнодушен. Он опустошен, он полон. Его ноги все еще спутаны простыней, а ладони расслаблено покоятся на одеяле, разогретом их телами, по-прежнему находящихся ближе, чем когда-либо раньше. Возможно, он все еще пьян. Возможно, пьяны они оба. Он чувствовал сладость драмаззийского вина в дыхании Хакса и чувствовал ту же отчетливую сладость на собственном языке. Рен обвел взглядом комнату с плохо скрываемым удивлением. В ней царил хаос — такой же, как в мыслях. Воспоминания возвращаются к нему лениво и неохотно, и словно в обратном порядке, как перемотанные назад кадры голофильма: он видит, как окончательно сминается покрывало под их сплетенными телами, видит бледную, обнаженную кожу, видит то, как они вваливаются в комнату, не отрываясь друг от друга ни на дюйм, ни на секунду — и напоследок видит острый, словно лезвие, привычно вызывающий взгляд Хакса с противоположной половины церемониального зала. — Переговоры прошли обескураживающе хорошо, — мягко заметил Хакс, словно прочитав его мысли. Он казался позабавленным противоречивыми на лице Рена эмоциями. Хакс беспечно зарывается в его волосы пальцами и Рен вздрагивает от неожиданности, когда по налитому тяжестью телу стремительно распространяется тепло. Удовольствие от прикосновения еще отдаленное, но такое же сладкое. Вся Вселенная в одно мгновение превратилась в эту ладонь в его волосах — осторожную, робкую и решительную одновременно. Кайло никогда еще не чувствовал себя таким незащищенным. — Ты слишком много думаешь, — пробормотал Хакс. И в мыслях Рена становится совершенно, абсолютно пусто. Он лишь смотрел, безуспешно пытаясь расслабиться. Он смотрел — на Хакса. На теплый, ласковый перелив бледно-зеленых глаз, на распухшие и искусанные нежно-розовые губы, на слегка вскинутые брови. То, как отчетливо и уязвимо выделялась ямка в основании шеи. То, как приподнималась при дыхании его обнаженная грудь. В сонном лице Хакса читались любопытство, настороженность и надежда. Он выглядел обезоруживающе мягко, настолько, что лишал Рена последних мыслей. Хакс выглядел беззащитным. Хакс выглядел влюбленным. Рен даже не успевает распробовать это зрелище на вкус. Мысль, едва затронутая, ранее безмолвная, врезается в голову с той же болью, с которой он проснулся. «Это уловка», — взволнованно думает он. Слишком изощренная для Хакса и слишком глупая, чтобы в нее попасться. Но картинка в голове ясна, воспоминания — правдивы, а чужое прикосновение — пугающе искренне. И Кайло остается на месте. Что-то внутри него неумолимо тает — что-то, созданное из бесконечной тоски, бездонного голода и ненасытной, пожирающей его жажды тепла. Что-то, что трепещет в груди, заставляя его сердце биться чаще. Долгие годы он отрицал в себе подобные вещи. — Я же сказал тебе, — слышит он, — ты слишком много думаешь, Рен. И Хакс приближается невозможно ближе, он напорист, тороплив и горяч, словно пламя. Его расслабленные в волосах пальцы превращаются в крепкую, но безболезненную хватку и в следующее мгновение он настойчиво толкает голову Кайло вперед, себе навстречу. И поцелуй, который он дарит, со сладостью вина и с горечью поражения. Рен закрывает глаза и отдается ему без остатка.

***

Когда это происходит в пятый раз, Кайло вскакивает с кровати с бешено колотящимся сердцем. Он пытается выпутаться из липких сетей сна так же, как из складок спутанного одеяла — отбрасывая от себя, словно навязчивую иллюзию, словно крошащий на мелкие осколки рассудок жестокий мираж. Голова кружится, потяжелевшая и пустая, и темнота вокруг — только обескураживает, бросая его в мрачную, безнадежную пучину застарелого страха. Какое-то мгновение Рен парит, словно пребывая в накренившемся шаттле — отчаянно и обреченно балансируя, но соскальзывая попеременно то в одну, то в другую стороны. Как падение с обрыва, с застывшим телом в дюйме от смерти. Дышать практически так же тяжело, как и когда-то после «Старкиллера»: он делает глубокий вздох, но дыхание моментально застревает где-то в расправленных легких, а воздух горячий и горький, и ему кажется, что все вокруг — непроглядный и едкий смог, пепельно-серый дым, готовый оплести горло. Пахнет огнем — так же, как пахло мгновением ранее, в его зыбком и рассыпающемся на фрагменты видении. Несколько мучительно долгих секунд Рен заглатывает воздух короткими и бесполезными рывками, и становится легче, но ощущение, что его широко расправленная грудь вот-вот лопнет, все еще не уходит. Только череда спокойных, размеренных вздохов спасает его, готового увязнуть в ощущениях. — Рен? — Все в порядке, — выдавливает Кайло. — Всего лишь кошмар. Но Рен знает, что он не в порядке. Его разум опутан бредовыми видениями. Он сидит, закрыв лицо руками, пока картины очередного кошмара не потускнеют и не осыпятся, как уносимый восточным ветром песок. «Господство», расколотое надвое. Рей. Пышущий жаром песок, окропленный кровью. Стальные останки кораблей, пожираемые материей космоса. Лея, растворяющаяся в Силе. Боль от светового меча, вошедшего глубоко в плоть. Пламя и дым, алчно пожирающее все, что встретят на своем пути. Он сидит так, пока сердцебиение не приходит в норму. И становится легче — всегда становится, но только потом. Кайло почти жалеет, что несколькими часами ранее отказался от привычной дозы снотворных. Он слишком, слишком быстро поверил, что кошмары уже позади: четыре недели их отсутствия вскружили ему голову, как самое сладкое вино. Заснуть сегодня без очередной инъекции представлялось ему идеальным вариантом. — Извини, что опять разбудил, — говорит он. И это правда — его собственные кошмары никогда не затрагивали только его одного. Но Хакс так же привык к ним, как и он сам — он не требует извинений, но Рен все равно извиняется, раз за разом, чувствуя сожаление в Силе, ему не принадлежащее. — Ты говорил, что они прекратились, — осторожно замечает Хакс. Кайло только мотает головой. Хакс лучше него знал, что ничего не прекратилось. Они победили, но смертей и пролитой крови оказалось так много, что это почти сломило его. Упорядоченный разум Хакса устоял лишь благодаря военному воспитанию — тому, как приспосабливался в предстоящим войнам и сражениям, словно к чему-то настолько неминуемому, как собственная смерть. — Война окончена, — тихо напоминает Хакс. — Не к чему вспоминать прошлое. «Прошлое всегда настигает, — хочется сказать Рену. — Оно никогда не покинет нас». Но вместо этого он предпочитает последовать совету Хакса, потому что его муж, каким бы ни был заносчивым, всегда прав — истина, начинающая его неимоверно забавлять. Кайло молча укладывается обратно, и теплая, мягкая кровать, как и прикосновения Хакса, вновь забирают его себе — забирают у того, другого мира, что давно погиб, утонув в огне. Темнота мешает ему увидеть лицо Хакса. Рен только чувствует, что тот рядом, и этого достаточно. Он какое-то время смутно разглядывает его пальцы, лежащие рядом поверх одеяла, а потом сплетает их вместе со своими и вновь погружается в сон.

***

Шестое пробуждение ничем не отличается от сотни других. Кайло встает с постели, только когда становится слишком светло. На Набу солнце не слепящее и не назойливое, и восходит в идеальное для него время, хотя Хакс по-прежнему утверждает обратное. И кто только знал, что избавь Хакса от постоянных работы и стресса — и тот будет спать до полудня, пока в обеденном зале не настанет черед обеду. Рен всегда утверждал, что жизнь на планете пойдет им на пользу. Он оставляет Хакса в кровати, сонно покосившись на него напоследок: тот выглядел заманчиво безмятежно, и линии от впечатанных за ночь складок напоминают на его коже нежно-розовый, причудливый узор. Но Рен не спускается вниз и не приказывает подать пропущенный завтрак, и он даже не думает, чтобы приступить к части документов раньше, чем набуанское небо побагровеет от румяно-алого заката. Он повторяет то же действие, что и каждое утро — выходит на балкон, отворяя беззвучно Силой стеклянные двери. Планета дышит, и встречает его легким, приветливым вздохом удивления. Кайло чувствует это лишь по прохладному с ночи воздуху, который стремительно остужает его разогретое тело. Сады под резиденцией по-прежнему благоухают, и тоже вносят свой вклад — оттенок царящего в них запаха, древесного и слегка терпкого, от набуанских пурпурно-розовых лилий и белых роз. — Уже почти полдень, — со смешком говорит Рен раньше, чем слышит шаги. — Ты мог бы разбудить меня, — заговаривает Хакс хрипло. Наверняка, опять проспал больше, чем было надо. Кайло непринужденно пожимает плечами, лениво облокачиваясь спиной о начинающие нагреваться под ласковым солнцем перила. — Мы никуда не спешим, — отвечает он. И в тон его голосу где-то рядом поют птицы.