Плохие манеры

      Когда Нанако позвонили сообщить прискорбную новость о смерти дочери — Савады Наны, она почти не расстроилась. Дочь никогда не была близка с ней: они едва друг друга терпели. Нанако бесила наивность и легкомысленность Наны, а Нану обижало пренебрежительное отношение матери, считающей свою дочь недалёкой красивой куклой. Буфером между ними всегда был отец Наны — Ямагучи-сан, которого Нанако не любила, но уважала, за трудолюбие и терпеливость. Он-то в девчонке души не чаял…       Вот и помер вслед за ней, не прожив и двух месяцев — сердце не выдержало. Помер и оставил Нанако наедине с малолетним внуком, рожая которого Нана и отдала богу душу.       Младенец с пушком карамельных волос на голове и яркими янтарными глазами, в отличие от дочери, полюбился Нанако с первых дней его присутствия в её жизни. Любопытный, улыбчивый и капризный он ничем не напоминал всегда пассивную Нану. В этом мальчишке Нанако видела отражение сестры, перерезавшей вены в восемьдесят пятом. Тсунаеши до боли в сердце напоминал Нанако Акаши.       Первые слова, первые шаги — все это встречала она с улыбкой. С предвкушением ожидала первого бранного слова, первого разбитого носа, первой двойки, первого коренного зуба, первого свидания…       Каково было разочарование, когда она узнала, что жить её осталось немного. Она молила богов лишь о том, чтобы дождаться совершеннолетия внука, чтобы успеть дать ему столько счастья, сколько она могла.       Она не хотела чтобы Тсуна был добрым, чтобы он был смелым, сильным, храбрым, надежным, или чего там желают образцово-показательные семьи своим отпрыскам. Нет, она хотела чтобы внук был счастливым. Большего ей было не нужно.

      ***

      Савада Тсунаеши никогда не видел своих родителей. Мать умерла в родах, а отец предпочёл отправлять деньги на его обеспечение, но не появляться на пороге их с бабушкой дома.       Его бабушка никогда не была примером хорошего человека. Когда кто-то в толпе задевал её сумкой или наступал на её ногу, она не стеснялась в выражениях и, в дурном настроении, даже могла отвесить неосторожному незнакомцу пощечину или подзатыльник. Когда в магазине её обсчитали на кассе, бабушка раздула такой скандал, что ей выдали пожизненную скидку на весь ассортимент. Когда Умино-кун сломал Тсуне руку, она достала из чулана стальную биту и научила Тсунаеши решать проблемы кардинально.       Его бабушка никогда не была примером здорового образа жизни. Каждый день недели вечером отмечался в духе «ну, с праздником! последняя пятница на неделе!». Она курила тяжелые сигареты, не заморачиваясь походом на улицу, методично набивая пеплом пепельницы, расставленные по всем комнатам их дома.       Его бабушка никогда не была примером законопослушного человека. Она неоднократно превышала скорость на своем поддержанном микрогрузовике. Она материла полицию, не стесняясь присутствия представителей органов. Она учила его воровать в супермаркете, отклеивая этикетки и обрывая чипы с упаковок, чтобы ничего не запищало.       Его бабушка никогда не была примером ни для кого вокруг, но для Тсунаеши она была целым миром. Ведь именно бабушка научила его всему тому, что понадобилось ему в жизни. Теоремы Виетта и Пифагора, алгебра, физика, химия, история — всё это было бесполезно в реальном мире, который был щедр на пощечины и пинки, но вот бабушкина наука выживания и адаптации была действительно полезна.

      ***

      В первый раз с отцом Тсунаеши встретился на похоронах Нанако. Ему было двадцать — она не смогла выдержать ещё один год до его совершеннолетия, но он был не в обиде. Его бабушка слишком сильно мучилась, чтобы он имел хоть какое-то право обижаться на те жалкие полтора месяца до его дня рождения.       — Тсуна, ты так вырос! — с улыбкой распахнул руки для объятий представительный блондин с черном костюме — Савада Емитсу.       — Не трогай, хуйло обоссанное, — усмехнулся Тсуна, пройдя мимо Емитсу, — Я тебя не знаю.       На церемонии погребения присутствовали любимый внук, тетка Хината, живущая через две улицы, подруга бабушки, сморщенная курага Мираи, и Емитсу. Нанако мало кто любил, но она была честна с людьми и они ответили ей тем же.       Погода стояла отвратительно солнечная. Даже достойно пострадать не вышло. Пришлось шмыгать носом, как при гайморите, и щурить слезившиеся глаза.       — Покойся с миром, — шепнул на прощание Тсуна и развернулся с всё ещё ждущему его отцу, — Поехали.       Они сели в темно-серую иномарку и отправились в аэропорт. Отец решил забрать его в Италию.       В Японии остался незаконченный университет, дура-Ямато, которая так и не дала, хотя, может быть она была не такой уж и дурой, раз осталась верна будущему мужу, и дом. Здесь его больше ничего не держало.

       ***

      — Это мой сын, Савада Тсунаеши, — а на следующий день после перелёта его представили Семье.       — Здравствуй, Тсунаеши, — с отвратительным акцентом и покровительственной улыбочкой протянул руку для приветствия старик. Емитсу предупредил, что старика звали Тимотео и он был слишком важной шишкой, чтобы выеживаться, — Приятно наконец увидеть сына Емитсу, о котором он так много говорил, — руки у старика были сухие и горячие. Отвратительные, — Меня зовут Тимотео, но, думаю, отец рассказал тебе обо мне, — Тсунаеши выдавил и себя улыбку и пробормотал что-то утвердительное, что сошло за итальянское «да» в натяжкой, но вызвало ещё одну улыбку, которая походила на ту гримасу, которая возникала у людей при виде блохастого котенка — вроде как и мило, а вроде и гадость, — Это мои сыновья Энрико, Массимо, Фредерико и Занзас, — из всего этого сброда лишь последний вызвал у Савады интерес. Во-первых, они выглядели ровесниками, а во-вротых, во взгляде этого Занзаса сквозила такая ярость и недовольство, будто бы он был отражением Тсунаеши, которому этот цирк тоже не усрался.       — Приятно познакомится, — не мучая всех своими попытками в итальянский, буркнул Тсуна на японском, за что заслужил острый взгляд отца.       Когда им разрешили идти, Тсунаеши выбрался из пыточной с тихим «блять» себе под нос и первым же делом выцепил Занзаса и задал ему вопрос, не терпящий отлогательст:       — Слышь, где здесь можно выпить?       — Слыш, ублюдок, пасть прикрой, — рыкнул Занзас, но показал минибар, где они вдвоем и устроились, удостоившись удивленных взглядов от остальных сыновей Тимотео.       — Хуйня какая-то, — махнув стопку чего-то высокоградусного, вынес вердикт Тсунаеши.       — Хуйня, — понимающе кивнул Занзас.       На том и спелись.

      ***

      Когда наследники Девятого Дона Вонголы передохли один за другим и следующими на очереди в будущие Десятые стали Занзас, приемыш, не имеющий в себе и капли крови Девятого, а лишь отголоски величия Второго, и Тсунаеши, японская вода на киселе, отдающая душком Примо, Девятому только и оставалось, что устроить Конфликт Колец, который из солидного мероприятия превратился в цирк с конями.       — Не-не-не, мне этот геморр нахер не нужен, — во время битвы Небес, уворачивался от пуль Занзаса Тсунаеши.       — А мне оно нахуй сдалось? — уходя из-под площадных атак Пламенем, рычал Скайрини.       — Ты старше, вот и ебись с этим сам! И вообще, твой отец — Девятый!       — А твой — Советник! И вообще, разница в полгода, мелкий ты опездух!       — Полный пиздец, — с чувством простонал Емитсу, наблюдая за поединком в виде отбивания Кольца Вонголы.       — Пиздец, — вторил ему Тимотео со своего инвалидного кресла.