Will You Be My Valentine?

      — С Днём святого Валентина, Дазай-сан! – радостно защебетал Ацуши с широкой улыбкой. Дазай натянул игривую улыбку в ответ, скрывая своё истинное «я». Впрочем, это нормально. Он никогда не позволял кому-либо видеть ту часть, которую ненавидел.       — С Днём святого Валентина, Ацуши-кун! – губы озорно ухмыльнулись, не предвещая ничего хорошего: — у тебя есть валентинка в этом году, Ацуши-кун? Лицо Ацуши так сильно покраснело, что могло посоревноваться с цветом спелого помидора. Он поспешно начал отрицать, хотя это и не имело значения – Дазай прекрасно распознал ложь своего подчинённого. А, значит, Акутагава.       — Ты уверен? – прервал его Дазай, заигрывающе шевеля бровями.       — Д-д-да! – выпалил Ацуши, заикаясь, — а-а вы… ч-что насчёт Вас?! Дазай несколько раз моргнул; его разум будто отключился, дал сбой — он застыл на месте.       — Я? – ошарашенно переспросил Дазай.       — Да! Вы!  – энергично закивал Ацуши, благодаривший про себя, что сумел сменить тему и избежать поддразниваний наставника.       — Нет, – усмехнулся Дазай, выходя из оцепенения, — по крайней мере, пока.       — Пока?! – взвизгнул ничего не понимающий Ацуши.       — Я найду красивую женщину, с которой проведу ночь! – уверенно заявил Дазай, понижая голос до интимного шепота: — А потом… мы совершим двойное самоубийство!       — О—эм… ладно… – пробормотал Ацуши, потеряв дар речи, что, впрочем, не было редкостью при разговоре с Дазаем, — Н-но, Дазай-сан? Пожалуйста, не совершайте самоубийство.       — Ацуши! Пойдём! – раздался голос, прерывая нравоучения Ацуши.       — Хорошо! Сейчас! – крикнул Ацуши и снова повернулся к Дазаю: — увидимся завтра, Дазай-сан! Надеюсь, у вас будет чудесный Валентин!       — Пока! – хихикнул Дазай, улыбаясь, — повеселись с Акутагавой! Дазай хищно наблюдал, как Ацуши покраснел во второй раз за день. Дразнить подчинённого было действительно весело.       Динь. Телефон Дазая загорелся сообщением от одного рыжего гнома:       Заглянешь сегодня вечером, Скумбрия? Вопрос был простым, но эффект оказался катастрофическим. Дыхание стало быстрым и поверхностным; Дазай мог поклясться, что слышит, как ускоряется его сердцебиение.

Конечно, Шляпка. Посижу с тобой, раз уж даже в День святого Валентина тебя отшили.      

      Дазай ответил надменной издевкой, как всегда. Поддевать Чую ему нравилось, в особенности его живая реакция. Он не мог спокойно дождаться вечера. Он знал, что Чуя приготовит для него особенный ужин, и это ожидание заставляло его сходить с ума!

***

      Дазай неторопливо направился домой. Впервые за долгое время он чувствовал легкое, неосязаемое ощущение счастье. Таких моментов было немного: раньше он проводил время с Одасаку и Анго, а теперь с Чуей. Но был ещё один, к сожалению, неудачный случай, когда он испытывал настоящее счастье. Рядом с тем человеком он чувствовал себя по-настоящему живым… но всему хорошему приходит конец. Дазай дошёл до квартиры, собираясь освежиться, но так и не вошёл — он остановился, широко распахнув глаза от ужаса. На пороге лежала коробка его любимых русских шоколадных конфет с алкоголем.       Дазай поморщился. Он знал, что однажды подлый русский найдёт его, просто не ожидал, что так скоро.       Он поднял коробку и зашёл внутрь. Открыв её, вдохнул аромат шоколада. Запах сладкого какао был приятным, щекочущим нос, но он искал совсем не его. Нужно было убедиться, что конфеты безопасны. Фёдор был известен своей крайней собственнической гадкой натурой.       Дазай не почувствовал ничего подозрительного, не заметил следов вмешательства. Он решил, что Фёдор прислал конфеты лишь как напоминание о прошлом. Вероятно, тот надеялся, что этот подарок заставит Дазая вернуться к нему, особенно когда увидит записку: «Я так скучаю по тебе, Осаму. Пожалуйста, вернись ко мне. Я так сильно тебя люблю». Проигнорировав записку, Дазай взял конфету двумя пальцами и положил её в рот. Алкоголь пролился на язык и он довольно промычал. Вкус был вызывающе притягательным, как всегда. Он взял ещё одну… потом ещё… и ещё. Он собирался взять следующую, когда внезапно почувствовал, как учащается пульс, и тело становится всё горячее, а брюки — теснее.       — Я так скучал по тебе, Осаму, – густой русский акцент защекотал ему ухо. Холодные руки мягко легли на его талию, массируя знакомо и ностальгически.       — Ф-федя? – дезориентировано пробормотал Дазай.       — Мгм, да, любовь моя, – сказал Фёдор, мягко прижимаясь к нему коленом и вызывая тихий всхлип, — я наконец снова с тобой.       — Ммм, – промычал Дазай, полностью выпав из реальности из-за наркотика в шоколаде. Фёдор резко сорвал мешающие бинты Дазая. Он никогда не понимал, зачем тот их носит, скрывая свою прекрасную, изуродованную кожу.       Фёдор принялся осыпать шею Дазая влажными поцелуями, посасывая и покусывая, желая оставить как можно больше засосов. Ему всегда нравилось помечать его тело, чтобы весь мир знал, кому он принадлежит. Дазай тихо урчал от удовольствия, а наркотики в его теле только прибавляли ощущений. Тело казалось лёгким и гудящим, но это не имело значения — Фёдор был рядом, а его поцелуи были такими приятными. Он отчаянно скучал по его прикосновениям, пусть и не признается в этом вслух. Холодные руки Фёдора скользнули под рубашку Дазая. Они то сжимали, то выкручивали торчащие соски.       — Мх, – рвано выдохнул Дазай от резкого перепада температур. Фёдор тихо усмехнулся: он по этому скучал. Он знал, что и Дазай скучал, и потому не понимал, почему тот ушёл от него.       — Котёнок, иди за мной, – прошептал Фёдор, обволакивая в бархатной русской речи.       Дазай кивнул, и сразу же захныкав, когда руки и колено исчезли, но Фёдор тут же схватил его за руку и потянул в спальню. Дазай широко раскрыл глаза, когда увидел лепестки роз, аккуратно рассыпанные по полу. Белые свечи были зажжены на тумбочках, а постель застелена белым покрывалом — точь-в-точь, как когда-то давно, в России, в Санкт-Петербурге.       Фёдор улыбнулся и пальцами поддел с Дазая плащ, а затем жилет, рубашку и брюки, параллельно оставляя влажные поцелуи на оголенном теле. Он снял и оставшиеся бинты, ранее скрытые одеждой. Дазай настолько утонул в поцелуях, что забыл ответно раздевать Фёдора. Очнувшись, стал нелепо и резко расстёгивать его рубашку, чуть не вырывая пуговицы. Он оставлял страстные поцелуи, кусая и сразу же зализывая, шарил руками по подтянутому, но худому телу. Покончив с многострадальной рубашкой, он дошел до брюк, но не удержался и сжал пах через плотную ткань, вызывая стон со стороны Федора. Дазай облизнул губы, чувствуя, как чужой член твердеет в его руке. Нетерпеливо он избавил Фёдора от остальной одежды. Фёдор поднял Дазая и уложил на кровать, смяв лепестки в кучу. Он навис, придавливая Дазая, и поцеловал его нежно, но с ощутимой страстью: прикусив нижнюю губу и вынуждая впустить язык, что Дазай охотно сделал. Фёдор исследовал каждый уголок его рта, словно это был их последний раз в жизни. Он посасывал и покусывал язык Дазая, вызывая тихие всхлипы, просящие чего-то большего. Когда он отстранился, Дазай жалобно заскулил и извился на простынях, совсем скомкивая лепестки.       — Осаму, где твоё кольцо? – спросил Фёдор, но в его тоне слышались опасные нотки, — я не продолжу, пока ты не наденешь обручальное кольцо. Глаза Дазая расширились от ужаса. Ему не понравилось, как это прозвучало. Он отчаянно скучал по Фёдору и был готов на всё, лишь бы вернуть себе эту «любовь».       — В… в ящике, – с трудом пробормотал он, теряясь. Фёдор нашёл бархатный футляр, немного перевалившись через Дазая к прикроватной тумбочке. Он надел кольцо на левую руку Дазая, приговорив:       — Ты обещал, что никогда его не снимешь.       — Я, – не нашелся с ответом Дазай, — прости…       — Извинение не сменит гнев на милость за то, что ты его снял, – причитал Фёдор, — ты будешь носить его вечно, я прав? Дазай активно закивал, не желая злить Фёдора ещё сильнее.       — Хороший мальчик, – кивнул Фёдор, ложно сжалившись, — но это не освобождает тебя от наказания.       — Х-хорошо… – тяжело сглотнул накопившуюся во рту слюну Дазай. Губы пересохли. Фёдор улыбнулся, снова нависая над ним:       — Ты получишь несколько подарков, котёнок. Тебе понравятся все Дазай смотрел на него пустым наркотическим взглядом, не до конца понимая слова, пока не почувствовал резкую отрезвляющую боль в боку. Фёдор ущипнул его.       — Что?!       — Я сказал: ты полюбишь каждый подарок, – повторил Фёдор и снова ущипнул его.       — Да! Я полюблю каждый подарок! – как мантру приговорил Дазай, совсем не понимая происходящего. Наркотики накрывали все сильнее, путая разум.       — Хорошо.       Фёдор поцеловал его, грубо вталкивая язык в рот. Спустя некоторое время он потянулся за смазкой. Дазай жадно пожирал глазами, как Фёдор щедро наносит её на свой член, и сам становился всё нетерпеливее. Тот не стал подготавливать, ему нравилось, когда Дазай кричал от жгучей, пробирающей боли. Он любил причинять боль: Дазай выглядел при этом невероятно красиво. Фёдор направил свой член ко входу Дазая и руками развёл мешающие ноги шире.       — Ты выглядишь прямо как шлюха, котёнок, – усмехнулся он, понижая голос. Дазай сжался, отвернул голову и прикрыл ее руками, — не делай вид, что тебе не нравится быть моей шлюшкой, Осаму.       — Нет! Это... это неправда! – взмолился Дазай. Он не мог понять, зачем пытается возразить Фёдору. Он знал, что тот прав. Дадзай обожал быть личной шлюшкой Фёдора.       — Да? – лукаво улыбнулся Фёдор, — тебе не нравится мой член внутри тебя? Тогда, думаю, мне стоит уйти. Глаза Дазая расширились; он мгновенно осознал свою ошибку, отчего в панике воскликнул:       — Н-нет! Мне нравится! Мне нравится!       — Определись, котёнок. Фёдор вдавил головку внутрь, чуть не разрывая сжатое колечко мышц. Дазай закричал от боли, а слёзы наполнили его глаза.       — М-медленно! Пожалуйста!       — Медленно? Вот так? – Фёдор остановился на секунду, а затем резко вошёл полностью. Заставляя Дазай захлебываться криком вперемешку со слезами. Тело дрожало. Он не мог вымолвить ни слова — только метался, жалобно всхлипывая.       — Тебе нравится, Осаму? Фёдор надавил на выпирающую часть живота Дазая, чтобы тот почувствовал пульсацию члена сильнее.       — Только я могу доставить тебе такое удовольствие, котёнок. Дазай был слишком одурманен, чтобы осмыслить сказанные слова. Фёдор медленно вытащил свой член так, что кончик остался внутри. А затем Фёдор быстро вставил его обратно, выбивая из Дазая рванные всхлипывания. По его глазам текли слезы, вновь протаптывая сухие соленые дорожки на щеках. Ритмичные толчки Фёдора проникали так глубоко, что Дазай содрогался, чувствуя каждый. Когда Фёдор находил чувствительную точку, глаза Дазая закатывались, слезы лились сильнее, и, задыхаясь от стонов, он испытал два долгих оргазма одновременно.       — В-внутрь… пожалуйста…       — Скажи это, котёнок.       — Внутрь… наполнить меня… Фёдор рассмеялся и с последним грубым толчком излился внутрь.       —  Ты отлично поработал, Осаму. Так здорово меня принял, – Фёдор шептал Дазаю слова ласковым тоном на ухо, от которых тот снова застонал, — ты такой чудесный, котёнок. Я хочу наполнить тебя ещё больше. Я хочу переполнить тебя. Ты же будешь носителем моей спермы, правда, Осаму? Дазай снова и снова повторял «да», как мантру. Ему нравится, когда Фёдор использует его как свой личный мастурбатор. Ему нравится, как Фёдор прижимается своим ртом к его уху, заставляя чувствовать горячее дыхание. Дазай скучал по похвалам (и унижениям) от Фёдора. Это вызывало сильные эмоции. Фёдор отдышался и наклонился к его уху:       — Тебе было хорошо, Осаму?       — Да… как всегда, Федь.       — Хорошо. Тогда следующий подарок. Тебе понравится.       Ухмылка коварного русского говорила об обратном — она была загадочной и озорной. Даже сам Бог не смог бы разгадать истинные намерения Фёдора с первого раза. Фёдор схватил зажигалку и складной нож, лежавшие на тумбочке, которые Дазай даже не заметил. Но его ясность ума не возвращалась, и разум стал еще больше затуманенным. Фёдор коротко рассмеялся, взглянув на растерянный вид Дазая. Его следующее действие наверняка снова заставят закричать от боли. Фёдор приподнялся в более удобное положение, все еще находясь внутри Дазая кончиком члена. Он взял зажигалку и включил её, опаляя пламенем лезвие складного ножа. Дазай наблюдал за этим с благоговением; он не совсем понимал, зачем нужно нагревать лезвие, просто смотрел в оцепенении. Когда лезвие достаточно нагрелось и потемнело, Фёдор положил зажигалку обратно на тумбочку. Затем он приложил кончик раскаленного лезвия к коже чуть ниже ключицы Дазая. Дазай закричал:       — Больно! Больно! На лице Фёдора появилась ухмылка, когда он увидел, как из трогательных глаз Дазая градом посыпались прекрасные слезы, которые он так любил. Лезвие провело тонкой бороздкой вниз, оставляя за собой полоску рельефной белой кожи. Оказалось, что этого недостаточно, поэтому Фёдор убрал лезвие на тумбочку обратно и надавил на тонкую кожу Дазая.       — Федь! – воскликнул Дазай, захныкав от боли, — Пожалуйста! Остановитесь! Больно! Очень больно!       —Разве не ты говорил, что тебе понравятся все подарки, которые я сегодня подарю? – обратился Фёдор с насмешливым тоном. Он вырезал слова, пока Дазай кричал. Тот не смел просить остановиться, несмотря на ту боль, которая его пробирала.       — Очень красиво… Хочешь посмотреть? Дазай кивнул головой, но, честно говоря, совсем этого не желал. Интуиция предупреждала об ожидавшей его опасности, но у него не было другого выбора. Фёдор сделает как хочет, даже если Дазай трижды откажется.       — Хороший мальчик. Фёдор схватил свой телефон и провел им пальцем влево. Включив камеру, Фёдор сделал прекрасный, прямо таки захватывающий дух и единственный в своем роде снимок совершенно разбитого Дазая.       — Вот, – Фёдор показал Дазаю фотографию, — разве ты не выглядишь потрясающе? Дазай затаил дыхание, рассматривая. Его розовые губы были приоткрыты, глаза блестели от слёз, а лицо раскраснелось. Шея и ключицы были испещрены тёмно-красно-фиолетовыми следами от укусов, но больше всего Дазая привлекли внимание - то, что даже испугало его, - слова «Собственность Фёдора Достоевского», вырезанные на его коже.       — Теперь никто никогда не сможет завладеть моей собственностью, – произнес Фёдор с лукавой, но любящей улыбкой на лице. Дазай жалобно заскулил: мозг наконец смог проанализировать ситуацию. Ему это совсем не нравилось! Он не был его собственностью! Он не принадлежал никому, кроме себя самого! Прежде чем Дазай успел возразить, Фёдор снова заговорил:       — Скажи мне, Осаму, кому ты принадлежишь? Дазай задрожал, и глаза его снова наполнились слезами. Наркотики отступали, заменяя пустое наслаждение психозом. Он не мог этого сделать. Он не мог сказать, что принадлежит Фёдору. Признать неизбежную правду было для него слишком тяжело. И тогда Дазай разрыдался, и всё его тело задрожало наркотическими судорогами. Фёдор потерял терпение, чувствуя злость. Он ногтями ущипнул Дазая за талию, заставив его вскрикнуть от неожиданной боли. Это было физическое напоминание о том, что Дазаю нужно ответить на свой вопрос, пока не поздно. Губы Дадзая дрожали, и он забился сильнее:       — Я… я… принадлежу тебе. Слезы продолжили литься, особенно после того, как Фёдор злорадно рассмеялся. Фёдор не мог сдержаться: он чувствовал себя победителем, на вершине мира. Дазай принадлежал ему и только ему. Он мог делать с Дазаем всё, что угодно , и тот воспримет это как послушный мальчик.       — Ночь едва началась, – пренебрежительно хмыкнул Фёдор, — мы можем продолжить вплоть до самого рассвета, мой дорогой Валентин.