Венок

Слова с губ кощеевых срываются золотыми монетами. Стук-стук драгоценным перезвоном в тишине — сладко-сладко, отчаянно-нежно, со страшной надеждой и жаждой. Обещает, клятвы даёт, вертится, что гадюка встревоженная, да пальцы холодные тянет. О руки Аякса согреться хочет — обжигается тут же одним лишь касанием. Аякс голову рыжую склоняет. Вздыхает устало — от речей кощеевых уже тошно, от подарков драгоценных — тоже. Давно бы Кощея с гостинцами его вышвырнул, да вот только руки в муке. — Дурной ты, Кощей, — роняет легко и ладонь свою убирает, — и бессовестный. И приставучий, к тому же, — ну что за нечисть надоедливая, все лезет и лезет, хоть вениками перед мордой костлявой грози, чтобы в царство свое мертвое сгинул наконец. Ан нет — приходит снова и снова, речи сладкие-липкие тянет да на пороге трясет златом-серебром. И костьми. Кошек его сердит — знает ведь, что Люб и Нелюб, вечная неразлучная парочка, его и так не жалуют; ну не дурак ли? — Может, и дурной, — и сразу меда в голосе поубавилось, сразу головой поник; о, Аяксу стоит его почаще стыдить, — может, и бессовестный. Только ты мне так и не ответил, золото мое. Ну что за бесстыдник. Веника в руках нет — Аякс скалкой грозит сурово. — Язык свой прикуси, — советует неласково, — сколько раз я тебе говорил? Много. У Кощея память хорошая. Кощей веснушки яркие да волосы рыжие забыть не может — Аякс ведь правда словно золото блестит-сияет весь, грех его как-то иначе называть, даже если он сам на все драгоценное кривится так. Вот только золото покорно в руках его лежит; Аякс же за семью замками спрятан в избушке под боком бабки своей — и цепкие жадные кощеевы руки до него дотянуться не могут. Кощей руками этими впивается в край стола. Молчит, за Аяксом наблюдает, замерев неловко, — в избушке Яги ему делать нечего, а он все равно чего-то ждёт, словно чудо рыжее вот-вот ему в руки бросится. Не бросится — знай себе с пирогами возится. Вкусные, наверное, будут. Кощей хочет остаться. — Я венки плести научился, — вырывается вдруг. Нелепо и внезапно — сам сказанному удивляется. Замолкает на мгновение: что ж он чушь то несет, не умеет ведь, не научился же все еще — кто научить его может, если не Аякс, который и слушать его не желает, который и смотреть на него не хочет, который- ... который вдруг кидает на него заинтересованный словно взгляд. Кощей вспыхивает весь тут же под взглядом этим. — Хотел тебе. Сплести. — Так сплел бы, — укоряет теперь уже мягко — у Кощея пальцы дрожат, — дороже золота было бы. Гораздо дороже холодных монет — и не сравниться им с нежной россыпью цветов на рыжей макушке. Кощей замолкает. Думает, ох, правда думает, что же он, дурак такой, понять все никак не может, как Аяксу угодить, как гадюкой в сердце его большое и горячее залезть, чтобы свою жалкую пустую душу согреть. А она, душонка то эта, у него всё-таки есть — посмотрел на Аякса и сразу понял, что есть. — Пойдем к речке на рассвете, — решается тут же — хоть и дурак, а за любой шанс цепляется, — тогда и сплету. Сплетет, как же — запутает костлявые руки в траве да пальцы испачкает соком со сломанных стебельков. Знает уже, что Аякс хохотать с него будет. И пусть. — Ну пойдем, — Аякс усмехается, щурит глаза довольно-лукаво — морщинки от улыбки тут же лучиками разошлись. Хитрец, наверняка все понимает. — Покажешь, чему умудрился научиться. И тарелку с пирогами, накрытую полотенцем, к нему двигает. — А пока ешь, Кощей.