Storge

Сугуру задирает растянутую футболку, стирая собравшиеся под носом капли пота. Сцепляет пальцы и смыкает лопатки; выкручивает руки за спину, тянет наверх до предела, изгибает шею — и изгибается сам. Чëрт. Сатору отворачивает лицо ровно в тот момент, когда выхватывает взглядом росчерки ключиц и полные, раскачанные мышцы груди под провисшим воротом футболки, — и Сугуру вдруг смотрит на него. Распрямляется, сдувает со лба прядь волос. — Долго будешь рассиживаться? — Перерыв, — бросает Сатору в надежде, что тающий вечерний свет скроет палитру эмоций на его подвижном лице. Он притягивает к себе пятки, упирается локтями в колени и горбит устало ломящую спину. Быстрое движение языка разрывает сухую полоску рта, и взгляд из-под глухих линз очков снова нагло магнитится к Сугуру, стоящему среди дрейфующих по тренировочному залу пылинок. Несправедливо, что ему хватает просто стоять вот так, в своей пропотевшей футболке, и собирать с шеи выпавшие пряди волос, чтобы на целый процент снизить концентрацию сильнейшего мага в мире. — Не скажешь ведь, если я спрошу, — вдруг говорит он. — О чëм ты? Закончив скручивать волосы в свой обыкновенный пучок, Сугуру отрывает взгляд с неопределённой точки в пространстве и смотрит на Сатору: — О том, что с тобой происходит. — И что же происходит? — заинтригованно спрашивает Сатору. Сугуру садится на татами в паре метрах от него — достаточно далеко, чтобы потенциально иметь возможность уйти от неожиданного нападения. — Не знаю. Витаешь в облаках. На тебя это не похоже. Сегодня в планах не было болтовни по душам — не то чтобы Сатору вообще когда-либо хотел открывать кому-то свою душу. Не то чтобы он сам задавался вопросами вроде: «А что происходит со мной?», хотя и любил растянуть до неприличия подобные разговоры. Впустую перебрасываться словами, не упуская шанса подразнить своего оппонента. Он предпринимает одну честную попытку подумать, но в конце концов легкомысленно отмахивается от внезапно закравшегося к нему в мысли подозрения. — Целую неделю мечтаю о тех блинчиках с Кагосимы, — бросает он, желая выудить из Сугуру что-то более конкретное. — Дело точно не в блинчиках. — Ты выражаешься слишком абстрактно, Сугуру. Если хочешь что-то мне сказать — говори прямо. Ровно в тот момент, когда Сугуру хочет заглянуть ему в лицо, Сатору слегка поднимает подбородок, пряча глаза за очками. Сугуру неизбежно теряет часть своего преимущества, когда натыкается на эту стену. — Я просто проявляю заботу, разве это так странно? — вздыхает он, снижая интенсивность своего хитрого, пытливого взгляда. Сатору пока слабо понимает, к чему Сугуру пытается его подтолкнуть, поэтому огрызается без злобы: — Намекаешь, что я стал слабее? Так и скажи, если хочешь, чтобы я выбил из тебя дерьмо. Сугуру весело скалится ему в ответ. — Какие слова я слышу от того, кто сегодня проиграл мне раз десять. И, ладно, так всё намного проще. Сатору без спешки, с полусерьëзной угрозой поднимается на ноги, и Сугуру не медля зеркалит его движение. Он успевает уйти в сторону ровно за полсекунды до того, как рука Сатору пробивает дыру в стене позади него. — Ого, Сатору, хочешь меня убить? — хохочет он, принимая боевую стойку. Сатору, ухмыльнувшись, встряхивает кистью, не без удовольствия наблюдая за тем, какой силой и изяществом исполнено каждое движение его лучшего друга. — Неженка. Сугуру демонстрирует ему не самый изящный жест, и спустя несколько секунд они схлестываются вновь. Хаотично кружат по залу, борясь без какого-либо ритма, со сквозящей в движениях ленностью двух уставших хищников. Парочки сильнейших, парочки монстров, способных удовлетворить потребность в развитии только посредством друг друга. Атаки Сатору спустя несколько часов тренировки утратили часть прицельности и силы, — но он не сможет спокойно жить дальше, если не покрасуется перед Сугуру сегодня, если не выбьет себе ещё одну маленькую, подогревающую себялюбие победу в их дружеском противостоянии. Сатору знает, что Сугуру тоже нравится их таинство, их немой диалог, иногда резкий и агрессивный, но всё ещё полный невыраженной нежности. Ещё одна вещь, которую Сатору открыл в себе благодаря ему: оказывается, это приятно — проигрывать тому, в чьих глазах он видел те же безумство и восторг, что были в его собственных. И он собственнически оберегает эту взаимность, ударом под колено сбивая Сугуру с ног. Бой можно считать законченным, если твой противник на полу, но Сугуру, похоже, подсмотрел пару приемов у бойцов ММА, не спеша сдаваться в партере. Он, прижатый грудью к татами, скулит и извивается под неподъемной тушей Сатору, стремясь вырваться из захвата — перекатываются мышцы, вздуваются венки, по лицу ползут пятна и на взмокшей шее бешено трепещет ниточка пульса. До неё теперь легко добраться зубами: сгрести влажные волосы в кулак и натянуть под идеальным углом; но Сугуру взбесится, точно взбесится не на шутку, если Сатору решит пошутить так унизительно... Нет, ему совсем не хочется, чтобы Сугуру так себя чувствовал. Ничего подобного, Сатору сделал бы это со всем уважением, на которое способен. С тем же, с которым он до хруста заламывает его руку, выдавливая из охрипшего горла неясный болезненный звук. — Не сопротивляйся, Сугуру, победа за мной. — Сатору быстро накрывает его голову свободной ладонью, с силой прижимает к татами. Хрупкая, незащищенная черепушка под его смертоносной рукой — пьянящее чувство контроля. — Может, мне стоит потренировать на тебе Красный? Будь на месте Сугуру проклятье, это было бы грязно, быстро и красиво. Один только мысленный приказ, мрачное желание убивать в первобытных глубинах души. Но Сатору, разумеется, совсем не хочется так близко соприкасаться с кем-либо ещё, тем более с мерзкими остатками человеческих пороков. У него в голове до сих пор не укладывалось, как Сугуру мог пихать их себе в рот, насильно преображая их всевозможные чудовищные формы в маленькие проклятые сферы. Отвращало ли это или вызывало восторг — Сатору пока не понял. Сугуру оставляет попытки вырваться, шумно дышит в напряжении, и не смотря на своё положение не упускает момента, чтобы сдавленно посмеяться сквозь чужие пальцы: — У тебя никогда не получается Красный. — Хочешь проверить сейчас? Сугуру не отвечает, испускает замученный стон и обмякает, растекаясь во что-то бесформенное всей массой своего тела. Так беспечно, будто он не лежит под пятерней мага, способного движением пальца уничтожить целый район. Будь Сатору чуть сентиментальнее, он бы расторгался такому доверию. — Уже всё? — с обидой в голосе тянет он, хотя его перетруженные руки и ноги вибрируют, в сгибах локтей и коленей обильно собирается пот, сырая футболка липнет к телу. — Не честно, ты почти мне поддался. Он скорее из вредности находит болевые точки у Сугуру под рёбрами, беспощадно вдыхая жизнь в этот изможденный организм. Сугуру, будто ужаленный парой электростимуляторов, с рычанием сбрыкивает его с себя, но Сатору, получив своё, больше не настроен серьёзно, включаясь в щенячью возню, только чтобы вонзить зубы Сугуру в плечо, оставляя слюнявый след на футболке. Они тормошат и возят друг друга по полу — грубая мальчишеская ласка, жажда выплеснуть накопившийся тактильный голод, своеобразный акт любви, выражаемый силой. Акт любви, в котором они изо дня в день душат, щиплят и пинают друг друга. Всё кончено, когда Сугуру начинает смеяться. Сатору собирается сказать ещё что-нибудь насмешливое и язвительное, собирается поглумиться над проигравшим, спровоцировать его подраться ещё раз. Но в конце концов, он падает на Сугуру сверху, распластавшись вместе с ним по полу. Выдыхает со стоном, лёжа головой на тяжело поднимающемся и опускающимся животе. Сатору притирается к нему щекой, чувствуя абсолютный комфорт, будто не пытался выбить из Сугуру дух минуту назад. Однако блаженство бездействия длится не долго — мышцы вдруг простреливает болью. — Судорога? — спрашивает Сугуру, когда Сатору, скривив лицо, сползает с него и перекатывается на спину. Сугуру приближается к нему на четвереньках и стискивает в ладонях его правую голень. — Здесь? Сатору мотает головой, и Сугуру перемещает руки выше. Задирает ткань его шорт и принимается массировать его бедро. Как милосердно. Растирать друг другу мышцы после тренировок стало их рутинной привычкой, и Сугуру, не спрашивая разрешения, постепенно научился устранять дискомфорт в теле Сатору именно так, как он в этом нуждался. Кажется, Сугуру в какой-то степени доставляло удовольствие знать слабые места Сатору и заставлять самое могущественное существо в мире довольно сопеть сквозь стиснутые зубы. Статус сильнейшего, двухметровый рост и разрушительная жестокость — всë это подчинялось движению мозолистых рук Сугуру, всё это падало в его объятия и по-кошачьи тëрлось о его плечи, вопреки всему, что думают о Сатору все эти до усрачки боящиеся его имени старейшины. Сатору глотает слюну и закрывает глаза, превращаясь в оголённый ком ощущений, растворяясь в мареве прикосновений и солнечного света. Едва знакомое чувство снова закопошилось на дне его желудка, — текучее, вязкое и жгучее, как расплавленное золото. И Сугуру без особых усилий куёт его голыми руками. И, совершенно не склонный к саморефлексии, Сатору вдруг обнаруживает себя лениво ворошащим в подсобке разума мысль: может быть, спектр его чувств куда сложнее простого желания подраться, чтобы сбросить физическое перевозбуждение. Может быть, жажда почувствовать Сугуру в пределах своего энергетического поля никак не связана с тем, что он единственный, кто способен его выдержать. Единственный достойный. Спустя неопределённый отрезок времени Сугуру заканчивает массаж, его рука плотно и уверенно застывает на голени — в этом жесте ничего двусмысленного, но Сатору задерживает дыхание, всецело концентрируясь на ощущении этой горячей, обжигающей, ладони. Спустя бесконечность она съезжает ниже, к колену, задерживается под ним на секунду таким же плотным прикосновением, а потом разгоряченная подушечка пальца с неизвестной целью начинает выписывать узоры на гладкой коленной чашечке. Сатору вздыхает слишком громко — всë это начинает балансировать на грани допустимого. На грани чего? Прикосновение сразу же исчезает, и Сугуру снова стискивает его бедро. Сатору вонзает зубы в нижнюю губу. — Что, до сих пор больно? И, более того, Сатору, открыв глаза, вдруг обнаруживает, что Сугуру всё ещё сидит, расположившись между его ног, и смотрит на него сверху вниз. — Нет. — Сатору отбрыкивается от него, неуклюже садится с Сугуру вровень. — Дело вовсе не во мне. И, не давая Сугуру сообразить, он заявляет: — Мы поедем в Кагосиму. — Поесть твоих блинчиков? — Да. — Угощаешь. Он смотрит на Сугуру, в тёмные провалы его глаз. Видит себя в его зрачках, крошечным и немного искажённым, но таким разморëнным и красивым, что на лице снова смешиваются краски солнца и удовольствия. — Ты такой нахальный, Сугуру, — вздыхает он, скалясь своей безупречной улыбкой. — Приглашаешь меня и не хочешь платить за угощение? — Я посмотрю на твоё поведение. Сугуру смешливо щурится, мимические мышцы едва заметно напрягаются возле его ушей, намечая улыбку. Жарко, пахнет пылью, по́том и чем-то древесным. В глазах Сугуру и на его коже играет переспелое солнце и вечереющее небо. Если бы Сатору мог использовать свою бесконечность, чтобы зациклить этот момент между нулём и единицей— Сугуру звонко шлёпает его по коленке. — Поднимай задницу, и пошли в душ. Он мог бы...