Красные всполохи

                    

***

                    — Сону-хён?! Ники кричит это во всё горло, как только узнаёт походку пышных бёдер и широкие плечи в голубом свитере издалека. Не узнаёт только внезапно не тёмный затылок, к которому за последние месяцы уже привык. Он подбегает ближе, обгоняя сотрудников идущих навстречу по узкому коридору здания, но как вкопанный застывает всего в паре шагов. Сону смотрит на него, не моргая, с затаившимся вопросом в распахнутых лисьих глазах. Радужка мерцает отблесками рубинового, пышные прядки путаются с длинными ресницами. Сону оборачивается на звук своего имени, красными всполохами взметаются свежевыкрашенные волосы. Ники хочет его такого навсегда запечатлеть красками. Не бездушной фотографией, коих у него уже с дебюта тысячи, а чем-то осязаемым. Чем-то, что можно будет трогать часами, ощущая под подушечками пальцев шершавый рельеф. Чем-то, что сможет заменить ему реальность пламенных волос, в которые он не имеет больше возможности просто так зарыться пальцами. Они выросли давно, они спят раздельно давно, и поводов лишних потрогать слишком интимно Сону у Ники нет. Ему кажется касаться волос — одна из самых интимных вещей.       — Ники-я? Он встряхивает головой, сбрасывая наваждение, и тянет привычно полные губы в широкой улыбке.       — Тебе очень идёт, хён, — кивает он на новую причёску. Щёки Сону мгновенно наливаются таким же красноватым цветом, он улыбается крошечно.       — Спасибо большое. Я сомневался до последнего. Но вроде вышло неплохо.       — Чудесно, — выплёвывает заворожённо Ники. И краснеет от этих слов сам, неловко прочёсывая длинными пальцами отросшие каштановые прядки на собственном затылке. — Я только с тренировки, вот…увидел тебя.       — У меня сегодня вокал. Можешь подождать меня? Поедем домой вместе. Он улыбается ярче, и Ники кажется, что в здание посреди пасмурного зимнего дня заглянуло на миг солнце.       — Не хочу мешать, — пожимает он плечами, в самом деле разрываясь на части от желания остаться.       — Если не будешь глупо подшучивать и смеяться, а также громко смотреть на телефоне аниме, то я буду рад тебе в классе, — не удерживается от шутливого замечания Сону, прижимая к себе какие-то папки. — Идём, если хочешь, я уже немного опаздываю. И кто Ники такой, чтобы упустить такую редкую возможность побыть с Сону наедине, даже если это всего лишь урок вокала на пару часов?              

***

                    — Ну же, покажи! Пожалуйста, Ники-я! Сону смеётся, перегибаясь со своего сидения и пытаясь вырвать из рук Ники блокнот. Он видел наверняка краем глаза ещё в классе, что штрихи очевидно собирались в его профиль с ровным носиком и выпуклой сочностью губ. Ещё тогда забавно сморщился и сощурился, но ничего не сказал. И вот, стоило им только сесть в машину, как тонкие пальчики игриво потянулись к расстёгнутой опрометчиво сумке, в попытке выцепить скетчбук.       — Там фигня, Сону-хён, — отмахивается Ники, но прячет под себя на сидении блокнот, для пущей суровости надувая подобие щёк и скрещивая на широкой груди руки. — Если закончу и будет красиво — покажу. А так — не проси.       — Йа, Ники-я, вот и расти тебя так с детства! Никакой благодарности, ребёнок! Сону смехом заливается, и Ники ничего не остаётся, кроме как скривить губы в печальной усмешке. Хотя всё нутро орёт, что он давно уже не ребёнок. Как минимум то, что чувствует мышца под рёбрами, не похоже на детские обожания уже полгода как. Минимум. Они доезжают до дома, резко меняя темы, перескакивая с одной на другую, и вроде почти забывая о несчастном наброске, что Ники делал, пока Сону пел, закрывая от старания и стеснения глаза. Даже ужин проходит в относительном покое и тёплых разговорах о предстоящей премии, камбэке и планах на всю весну в целом. Они грандиозные. И лишь перед сном, когда Чонвон засыпает в объятиях Сонхуна под мурлыканье какого-то скучного ролика на ютуб, Сону вдруг оборачивается от зеркала и сужает темноту глаз на Ники, едва успевшего снять толстовку перед походом в душ.       — Ники-я? — зовёт Сону негромко.       — М?       — А когда ты закончишь рисунок? Взгляд его не игривый, внимательный и выжидающий. Волосы, не спадающие на глаза только лишь благодаря смешному ободку с пушистыми ушками, в полумраке комнаты отливают бордовым. Правда белая клякса крема на кончике носа заставляет Ники расслабиться и улыбнуться, тыча в неё пальцем и размазывая по переносице вверх.       — К твоему дню рождения, — хмыкает он, подхватывая с кровати полотенце.       — Ну нет, — привычно канючит Сону, надувая сияющие от бальзама губы. — Это так долго. А ты слишком хорошо рисуешь.       — Что ты хочешь от меня, Сону-хён? — оборачивается в дверях Ники. Округляет поражённо глаза от внезапного тихого:       — Чтобы ты нарисовал меня. По-нормальному. Он не объясняет как. Ники понимает и так. Он не говорит почему. Ники не хочет и знать причину. Он не называет дату и время, будто эти слова ничего не значат. Но в отражении зеркальных лампочек в карих глазах Ники читает открытое: в любое свободное время. Коротко кивая, он даёт понять, что согласен, и сбегает, пока щёки его пунцовые не стали слишком для Сону очевидны.              

***

                    — Не смейся, пожалуйста. Корокий смешок всё равно слетает с пухлых губ, но Сону тут же вбирает щёки по привычке и серьёзнеет, словно это не их выходной, а самые натуральные съёмки для будущего контента. Большие ладони Ники на его плечах едва заметно подрагивают, но это можно списать на прохладный из приоткрытого окна ветер и жутчайший из-за графика недосып. Большие ладони Ники оказывается полностью закрывают плечи Сону, и он неожиданно кажется таким хрупким, несмотря на на самом-то деле вполне спортивное телоложение. Сону серьёзнеет ещё потому, что в глазах напротив не видит и намёка на шутку. И что-то такое особенно тёмное где-то там, в глубине, чего понять до конца не может. Ники так старается это скрыть. Он заставляет его замереть в одной позе, выслушивая тихое хныканье насчёт затекающей уже шеи, уставших от репетиций и выступлений ног, но не позволяет даже дышать слишком глубоко, чтобы «не размазать фокус». Садясь за мольберт, Ники фырчит, слыша в свою сторону:       — Ну совсем, как профессионал. И больше не издаёт ни звука, хмуря густые брови и сосредотачиваясь на главном. Желании, которое никогда не думал, что воплотится в жизнь. Его руки мечутся между красками и холстом, глаза то и дело меняют фокус с резких мазков на точёные черты лица, с вдавленных тюбиков на яркость рубиновых прядок, так красиво и по-особенному уложенных сегодня. Знать, что Сону готовился приятно, но даже это перекрывает разрастающееся в груди чувство: он рисует его. Рисует, чтобы не оставить, как хотелось себе. Он отдаст портрет Сону, несмотря даже на то, как сильно самому хотелось им обладать. Быть причиной счастливой улыбки — оказывается хотелось куда больше. И в какой-то момент мысли Ники уносятся совсем далеко. Руки с кисточками и измазанные местами уже краской, кажется машинально движутся, заполняя контуры и набросок. Сознание пропадает в предвкушении эмоции, одной единственной эмоции, которая способна будет наполнить его сердце жизнью на какой-то период. Он будет помнить. Ники вздрагивает от чуть слышного «о» над ухом и аккуратных пальчиков опустившихся на плечи. Сону близко. Совсем. Так, как они совсем давно не были и фотосессии всяческие не в счёт. Он почти щекой к щеке, щекочет пламенем прядок высокую скулу и смотрит неотрывно в почти завершённый свой портрет. Не такой же красивый, как сам он, сверкающий фарфоровой кожей с россыпью чуть заметных веснушек и янтарной радужкой глаз. Но такой же яркий и сочный, словно кусочек души Сону был вплетён в каждый мазок. Или любви Ники, видящего его таким ослепительным со стороны.       — Ники-я, — отчего-то проолжает шептать Сону, будто их кто-то слышит в пустом зале. — Это так красиво… Ники моргает раз. А на второй выдаёт единственную правду, что крутится на языке:       — Это ты, хён. Их глаза так близко, что ещё чуть-чуть и можно будет разглядеть отражение поражённых от глубокого чувства лиц. Их лица так близко, что носы соприкасаются на мгновение, когда Сону поворачивается на такое неприкрытое признание. Широкая ладонь Ники полностью накрывает округлую щёку. Обе заключили бы личико Сону и спрятали совсем. Вишнёвый бальзам и отголоски молочного шоколада — то, что Ники ощущает, содрогаясь внутренне от невозможности реальности происходящего. Мягкие губы, прижимающиеся в ответ к его, то, чего он даже в самых смелых снах никогда не рассчитывал ощутить. Ярко-красный, обжигающе пламенный, вспыхивает между ними, сплетаясь, как один на другой наложенные мазки пышных волос на холсте.