Вера, надежда...

      Звяк! Хрусталь разлетается в разные стороны, на мгновение сверкнув в желтоватом мерцании свечей. Дальше — ни звука. Лишь патефон шипит что-то на своем, а тонкие брови взмывают вверх в изумлении, искра любопытства проскальзывает в глазах, но никто из них не движется. И уверенные ухмылки совсем не желают сползать, только одна блекнет почти незаметно и вновь расходится пуще прежнего.       Её ладонь оказывается на чужом плече слишком быстро, словно бы неосознанно.       Но он молчит. Обхватывает талию жестом бескомпромиссным, совершенно бесстыжим, утягивает вглубь комнаты. И как это следует понимать?       Вдруг вспыхивает музыка: раздается тонкий звук скрипок, совсем мягко и плавно перебираются клавиши пианино, ласково вступает виолончель… Он делает первый шаг — ей не остается ничего, кроме как ступить назад, подчиниться ему на этот раз.       — Мисс Кристи, мне кажется, Вы чем-то недовольны? Неужели Вам не нравится игра оркестра? — не в речи, но в глазах его, в тоне, отчетливо чувствуется смешок потешливый.       — Кавалеры обычно спрашивают дам перед тем, как закружить их в танце, Фёдор Михайлович. Спустя столько месяцев…       Спустя столько месяцев видеть его отрадно. Он жив, бледен и холоден, как сама смерть (как и всегда?), но лицо его совсем осунулось, а плечи и пальцы еще более затвердели. В глазах мерцают огни свечей, пляшут огоньки его дьявольской сути. Как уродлив и как всё-таки красив он! Зато прерывает её бойко и ловко, не желая слышать упрёка, что уже ближе к нему прежнему.       — Но Вы же ждали меня. Очень ждали ‒ вот я и вернулся.       Ждала, а потому теперь бессознательно сдавливает его крепче положенного, будто бы не веря до сих пор, что перед ней не мираж, подкинутый тоскующим разумом. И кружит, кружит Фёдор Михайлович без всякой спешки под скрежет проигрывателя с несколько десятков лет назад записанной игрой оркестра. В руках его и музыка мёртвая, застрявшая во времени, для неё оживает, и сами ладони мерещатся почти горячими, и в груди что-то совсем неестественно сжимается.       — Как никто другой, — интимным полушепотом, неподобающе мягко проговаривает мисс Кристи.       Фёдор Михайлович, должно быть, чувствует некрупную дрожь, охватившую женские плечи, а потому прижимает ее к себе. Она верила, что тот вернётся, что обязательно ворвётся к ней, но одной веры недостаточно. В её глазах отражается слишком многое: жалость, волнение, заворожённость… Перед ним все маски трескаются, но лишь потому, что мисс Кристи позволяет это запечатлеть.       — Вы полюбили Глинку, Агата?       — Некоторые его работы неуловимо напоминают мне Шопена, Фёдор.       Слепо, осторожно нащупывая границы дозволенного, произносят они имена. «Р» в его имени едва слышится, выходит нежно. Сладко. Чужой — родной — насмешливый тон, смешанный с грубоватым акцентом, не умаляет его ласковости.       «Я полюбила Вашу игру на виолончели», но это пошло. Это бесчестно ‒ нарушать теперь свое притворство. Никогда Фёдору не стать её, а Агате ‒ его. Ни один не задумается связать себя узами, но каждый будет ждать, будет жаться к другому из последних сил. Потому что так правильно.       — В этом Вы неизменны.       — Зато Вы изменились… — «…и не в лучшую сторону», добавила бы она, но Фёдор слегка склоняет её, в своей сутулой манере приближаясь так, что носы едва не сталкиваются.       — Мне пришлось задержаться, чтобы Вы сильнее соскучились.       Оба прекрасно знают, что причина столь длительного отсутствия иная; но оба не могут отказать себе в удовольствии совсем просто, почти с детской непосредственностью улыбнуться.       — Уверена, я превзошла все Ваши надежды. Мне полагается награда?       — Весь мир у Ваших ног, — взгляд его куда теплее рук, но от этой шутливой манеры легче на душе не становится.       — Мне нужно только одно.       Безмолвное «Поцелуйте меня» зависает в воздухе, в этой паре дюймов, разделяющей их. Нет необходимости просить — Фёдор сам собирает собственное имя с её уст. И благодарит она его так же без всякого звука: кончиками пальцев почти невесомо скользит по щеке, чтобы следом расположить ладонь на том же месте. Его худое лицо было создано для её тонких кистей, а сухие, искусанные губы — для тех, что всегда изогнуты в вежливой, чуть строгой улыбке.       Любое касание Фёдора способно лишить жизни, но в ледяных объятиях Агата вновь её обретает.