Свобода

Фенрис лучше многих знал, насколько сложно вырваться из рабства. И еще — насколько сложно вырвать это рабство из себя. Долгие годы он давил его ростки внутри — не опускать глаза, говорить прямо, не искать своей вины там, где ее нет, никогда ни перед кем не становиться на колени — и в глубине души знал, что эта борьба никогда не закончится. Он был безжалостен — к себе гораздо больше, чем к окружающим. Ему до сих пор снился голос Данариуса, спокойный и слегка насмешливый. До сих пор иногда после боя казалось, что кровь на пальцах — застаревшая, грязно-бурая, кровь друзей, не врагов. Хоук всегда удавалось оказаться рядом буквально в два шага, положить ладонь на плечо — не вздрагивать, не отстраняться, не опускать глаза, — и Фенрис возвращался в настоящее. Словно просыпался ото сна — или, наоборот, погружался в сон, слаще и желанней жестокой реальности. Потребовалось время, чтобы он понял, что все это — уверенные руки Хоук, спокойные прозрачные глаза, голос Хоук, губы Хоук, все ее тело, словно свитое из гладких жгутов мышц — все это обоюдоострое лезвие. Оно с легкостью отсекает прошлое, но в будущее приходится двигаться осторожно, словно по тонкой грани, шаг влево, шаг вправо — пропасть. Иногда Фенрис начинал смотреть на Хоук снизу вверх, подчиняться беспрекословно, бездумно — и признаться себе в этом было болезненно сложно, но необходимо. Сложно вырвать кого-то из рабства, но еще сложнее — вырвать это рабство из него. Впервые осознав это, Фенрис хотел безжалостно вырвать из себя Хоук, так же, как поступал раньше с любой опасностью, любым намеком на то, что прошлое может вернуться. Не смог. Это стало его самой сладкой — и самой чудовищной слабостью. И самым страшным было то, что Хоук, едва ли не первая за все эти годы, — поняла. Она брала его лицо в ладони, заставляла смотреть в глаза, и говорила, что любит. Говорила, что будет рядом, пока будет нужна ему. Что он нужен ей — но что ей не нужен раб, и Фенрис дергался, как от удара, но это было хорошо и правильно. Хоук тоже была безжалостной, и на протяжении последних нескольких лет Фенрису казалось, что именно это его и спасало. Кунари, храмовники, потери, война — Хоук шла через них, как нож сквозь масло, не оглядываясь и не склоняя головы, и Фенрис шагал рядом с ней — не за спиной, но рядом. А после пришло письмо. Фенрис помнил, как получил его, до малейшей черточки. Помнил, как опустился на стул и наклонился к столу, как плясал огонь в светильнике — был вечер, уже стемнело, — помнил, как прищурился, разбирая знакомый почерк. Помнил, что почерк показался ему неровным — как будто Варрик писал второпях или в очень неудобном месте. А потом память заканчивалась, как отрезало, и Фенрис не знал, прошло несколько минут или несколько часов. Очнулся он на полу. Саднили костяшки пальцев и скула — проведя ладонью, Фенрис обнаружил кровь. Стол был опрокинут, светильник откатился в угол, но огня не было — видимо, он отшвырнул его уже потухшим. В ладони он нашел обрывки бумаги — смятые, обгоревшие так, что не разобрать букв. Должно быть, хотел сжечь их дотла, но почему-то не вышло. Фенрис рассматривал комнату отстраненно, как будто во сне. Или наоборот — как будто наконец-то снова проснулся. Опустил глаза на собственные ладони, испачканные в крови пальцы, и медленно раздвинул губы, сам не зная, хочет рассмеяться или скривиться от горя. Он разглядывал свои руки, подносил к лицу, тер в пальцах кровь — и не мог избавиться от ледяного, вымораживающего внутренности ужаса: все это уже было. Он вспоминал Сегерон, свои руки в крови, вспоминал мертвецов. И это ощущение тяжелой опустошенности, как будто на этом моменте все оборвалось, и у него больше нет ни будущего, ни надежды, ни привязанностей, не должно быть и жизни. Ощущение того, когда ты не знаешь, что делать с собой, да и не очень-то хочешь знать. На Сегероне он нашел в себе силы подняться с колен, двигаться просто для того, чтобы двигаться, нашел жгучее осознание того, что дальше все должно быть по-другому. Сейчас, вспоминая Сегерон, Фенрис смотрел внутрь себя, и не находил ничего. Только огромную, осязаемую пустоту там, где была раньше Хоук. Он не мог вспомнить ее голос. Ее глаза, прикосновения уверенных рук. Не мог, как ни старался, вспомнить ее лицо. Она говорила ему, что любит, и он отвечал, что это взаимно. Но сейчас, закрывая глаза, он не мог вспомнить свою любовь. Перед глазами стояли только пальцы в крови и обгоревшие клочья бумаги в ладонях. Как будто внутри лопнула струна, и ее обрывки теперь дрожат, поют на одной болезненно долгой ноте. Фенрис думал о том, что, должно быть, никогда не узнает, что это — оборванный поводок или разорвавшееся сердце. В груди не болело, боли Фенрис вообще больше не чувствовал, словно глядя на свое тело со стороны. Возможно, у любви с рабством действительно есть что-то общее. Возможно, вырвать ее из себя еще сложнее. Фенрис расслабил ладони и снова закрыл глаза. Возможно. Какая теперь, в конце концов, разница. Хоук умерла.