Глазами зверя. Сборник №1

Серый

Зимы у нас тихие, мёртвые. Все по домам сидят, носа не кажут; дороги в узкие тропинки превращаются, скотину из сараев не выводят. Делать нечего, на рыбалку не сходишь, на охоту тоже, дичи мы с Колькой с осени запасаем, чтобы до весны хватало. Но был у нас один ритуал, обязательный, непререкаемый. Когда отмели новогодние вьюги и встали крещенские морозы, трескучие и сухие, мы собираем ружья, малёк еды, встаём на лыжи, да двигаем в лес. Деревня наша богом забытая, по зиме даже гусеница не пройдёт, по весне только на лодке. Леса вокруг дикие, старые, помнящие язычников. Мы вышил затемно, шли пока солнце не взошло в низкий зимний полдень. И вот наша цель — одинокая, старая сосна на крохотной поляне; на коре красовалась свежая отметина от когтей, будто медведь драл. Раскопали снег, вытащили пару пеньков и уселись, закурили. Всю дорогу молчали. На что Колька балабол, но даже он в такой день язык за зубами держал, не принято было у нас говорить, когда по такому делу ходили. Ждали с час, пока за спиной не захрустел снег, не затрещали голые кусты. Я медленно встал и повернулся. Да-а, сколько я с ним не встречался, а всё холод прошибает и руки каменеют. На нас смотрел огромный не то человек, не то волк. Даже сгорбленный он был на пару голов выше нас, при том, что лапы его утопали в снегу. Он распрямился, расправил широченные плечи, страшными когтями на длинных пальцах проскрёб по дереву, рыкнул, и сделав пару шагов сел в снег, уперев в нас жёлтые, страшные как у самой смерти глаза. Сколько живу я на свете, сколько хожу в лес, но глаз таких: диких, страшных, не от мира нашего, никогда не видел. — Ну, здравствуй, — Сказал я и волк кивнул, тихо рыкнув. — Говори, всё при нас, — Я кивнул на мешок что мы принесли. Волк качнул головой, выдохнул клуб пара и по горлу его прошёл спазм, как у собаки перед отрыжкой. Пасть с жёлтыми, в палец длинной клыками раскрылась: — К дальней реке в этом году не ходите, там плохие звери будут, опасные. И на озере шатун проснулся, большой, зло-ой, — Волк говорил медленно, с паузами, порыкивая и сипя, было видно как сложно его пасти давалась людская речь, — Зато вдоль железки дичи и грибов много будет, там спокойно, я присмотрю. — Хорошо, спасибо. — Я пару раз кивнул. Ничего не мог с собой поделать, меня потряхивало, — А этот? — Да-а, — Волк посмотрел в сторону, — Спи-ит, весь год спать будет, если не будить. Леший говорит, что к вам не полезет, но чё-ёрт его знает. — А ты его угомонить не можешь? Колька встал со своего пенька и глянул на волка, затоптав бычок. — Могу, а потяните? Без него вся дрянь с севера полезет к вам, оно надо? Колька ничего не ответил, сел обратно, закурил. Огонёк дрожал в его широких ладонях. Я наклонился к мешку, протянул волку. Тот подцепил его когтями, встряхнул, обнюхал. — Тут больше, чего хотите? — Если кто из наших по дурости сунется куда не следует, ты отвадь. Ну и присмотри если в моготу. Такие просьбы уже были. Сколько не говори деревенским, а нет-нет, да сунется кто, с дури, или заплутав, куда не надо. Жалко если сгинут, а так цена чуть выше, но серый отвадит, дорогу покажет, а то просто напугает до седин, да к деревне выведет. Хоть и был он зверем способным медведя задрать, да только договор чтил и выполнял, скотину не драл. Для сторожил уже почитай нашим оберегом стал. — Хорошо-о. — Волк поднялся, выгнулся хрустя спиной и снегом, — Летом, принесите рыбы, мешок, а я совет дам, не прогадаете. Да-а, — протянул он уже уходя, — Завтра ночью окна все закройте и носа не суйте, — Волк рыкнул, — Игрища будут. Мы встали на лыжи, пошли по своим следам назад. Места дикие, ближайшие люди от нас кило́метрах в 100 по лесной дороге, да железка в паре часов через лес. Леса дремучие, густые, сколько нечисти живёт один бог знает. А этот волк был нашим оберегом, если можно так сказать. Сколько живу, всё его знаю, отец мой знал. Старый он, жуткий. Всё как рядом стоим, говорим, а руки так и деревенеют, ноги силу теряют. Но как бы страшно не было, а помогает он нам хорошо, отваживает кого не надо, деревенских с лесу шугает если далеко зайдут. Просит только разное. То железа какого, то коры толчёной, то соли с водкой, сейчас вот к лету рыбы попросил. Зачем ему оно не знаю, один раз спросил даже, да не сказал, рыкнул только. У нас в деревне даже столбик есть, стоит на кромке леса, а на макушке флажок жестяной, прямо как на почтовом ящике. Если поднялся, значит надо что-то, мы тогда с Колькой, или с парой других мужиков на полянку идём, ждём. Иногда зовёт что-то попросить, святое дело притащить, иногда предупредить, вот как сейчас. Сдаётся мне дух это лесной, не знаю какой, с каких времён, да охраняет он нас, а мы ему ,чем можем, отплачиваем.

Ночь вкуса крови

Что случается в проклятую ночь последнего дня? Что случается когда точно в срок незримая грань людского бытия истощается, и в мир, спокойный и понятный, приходят неведомые, до тошноты непонятные существа? Что происходит когда десятки жизней, вырванных их беспечной рутины распадаются прахом под ногами высшего и непонятного, пришедшего из иного, чуждого бытия, чтобы утолить голод, и выполнить одному ему ведомое обещание?

***

— И, все? — Все. — Луна уже высоко, пошли? — Пошли.

***

Люди подобрали мечи, копья, топоры, одели шлемы. Капитан дал команду, они пошли. Тёмный, холодный и сырой зев развалин открылся им, пуская новых гостей за долгие сотни лет. Удушающая тьма широкого коридора разрывалась от дрожащего света масляных ламп. Каждый молчал, стискивал зубы, крепче сжимая рукоять обнажённого оружия, каждый боялся, но знал ради чего они здесь. Когда охотники зашли за угол коридора, в его тёмной пучине отражаясь от стен прозвучал рык. Страшный, полный жажды крови, он будто говорил: «дальше – смерть». — Копья к бою! Капитан рявкну во всю глотку и эхом его слов вторил скрежет камня, перестук мощных лап. Вдалеке сверкнули алые глаза и высекаемы когтями искры. На отряд летел вервольф, огромный до одурения, брызжущий слюнями. Гортанно рыча зверь толкнулся, влетел в первый ряд насаживая себя на заговорённый металл. Стены задрожали от поступи зверя. Огромные палы увенчанные когтями с ладонь, рвали, опускались подобно молоту, крошили кости и раздирали плоть. Волк скалился, рычал и рвал, бил, разламывал металл. Люди сопротивлялись, ранили зверя, кололи, но тот не видел их, не чувствовал боли и страха. Он бился, уничтожал всё подобно мясорубке. И страшней всего было то, что двигал им не животный разум, а человеческий. Он отводил оружие, бил кулаками как боец. Отскакивал и напрыгивал снова. Капитан обнажил серебряный клинок, выдохнул. Сейчас, он обязан был остановить чудовище, человека в форме зверя, идеальную машину смерти, сметающую людей. Латы гнулись и рвались под мощью когтей, головы летели с плеч, кровь заливала пол. Последний щитоносец с короткого разбега ударился в волка, оттолкнул его на шаг и тут же пал порванный надвое. — Назад! — Заорал капитан бросая в пасть чудовища. Взмах, клинок отбрасывает блик света, монстр поворачивается, ловит меч в кулак, скалится в лицо человека. Мгновение, пасть под треск черепа схлопываеться на голове. Волк мотнул головой отбросив тело, из огромной лапы выпал смятый меч. «Невозможно» — подумал охотник. За несколько минут их отряд потерял половину, а раны зверя на глазах закрывались. Снова бой, крики, рык, под ноги валятся тела, требуха, кровь брызжет в потолок. Минута, вторая и в коридоре остались двое: вервольф и последний солдат. По щиколотку в крови и кишках, среди разорванных тел, человек сжимал топор, смотря в горящие глаза монстра. Оборотень взвыл, оглушающе, до звона в ушах. Человек не выдержал, зажмурился. Открыв глаза он увидел залитую кровью чёрную моргу прямо перед собой. Тварь возвышалась над ним как над ребёнком. Пасть открылась, пахнуло смертью. — Беги. Гортанные слова разрезали тишину, он выронил топор, повернулся, побежал, поскользнулся, упал, поднялся. Он бежал так как никогда не бегал, сердце разрывалось, в глазах темнело. В ушах билось одно слово. Волк оглянулся, в последний раз бросая взгляд на место бойни. Кто-то шевелился, слабо, уже не стараясь, а просто потому что лежать было невмоготу, от осознания своей участи. Кто-то сипел, булькая порванной глоткой, а кто-то мирно, теряясь в безмятежном сквозняке сипел, пытаясь дышать. Остатки жизни медленно утекали, погружая проклятый коридор в тишину. — Ма-ать, Ила-яах ммару де арах, арах де арах, рах-ла алай ах, — Один из сидящих подле тусклого костра вскинул руки, зажмурил глаза, в слепом страхе ища защиты у мертвых богов. Лишь хруст оборвал его, хруст завалившегося дерева, далекий, но такой оглушающий в звенящем мраке. Пламя дрогнуло, задрожало осенним листом и едва не погасло, когда порыв ветра сорвал взвесь пыли с пяточка земли, а туча скрыла серебряный лунный диск. — Надо просто смотреть в огонь, он все сделает, — Прошептал один из сидящих, смотря на пламя, мерно возвращающиеся к своему неторопливому пожиранию толстого полена.

Два волка

Шли по лесу волки, один серый, другой белый, два весёлых волка. Босые ноги топтали хрустящий снег, изо ртов летели облачка. — Эх, как там моя волчица? — Серый закинул руки за голову, — Уже неделю не видались. — Если волчица твоя, — Белый поднял палец, — То она твоя, а не моя. Значит с ней всё хорошо! — Так у тебя нету волчицы! — Нету, потому что она твоя а не моя, а она одна. — Да, моя, — Серый замечтался. — Хорошая волчица, любит меня, и я её. Вот вернёмся, у-ух! Волки выглядели как люди, как люди со звериными ушами и хвостами, идущие по зимнему лесу в одних штанах. Они насвистывали себе под нос, пели простые песни, скрашивая долгую дорогу. Два хороших друга. — А ты знаешь почему нас ненавидят? — Спросил серый. — Потому что дураки! Вот ты, видел тут других волков? — Нет. — Вот! — Белый опять поднял палец, — А мы ели их коров? Нет! А они говорят что это мы! Вчера на озере шатун проснулся и рыбаков подрал, так что ты думаешь они говорят? Что оборотни мол, — Он хлопнул в ладоши, — Что мы такие мерзкие дьявольские отродья, что у них ведьма завелась, которая нас наколдовала! — Дураки! — Серый хлопнул кулаком о ладонь, — К ним как ни приди, а они «Сжечь!» или «Убить, потом сжечь!». Ну дураки! А мы что? Ми ничего. Мы их не трогаем когда они на нашу землю приходят, говорить хотим, в мире жить, а они? — Да-да, то-то и оно брат! Как батя говорил? «Учение - свет, неученье – тьма». Во! Умный был волк, умней этих дураков. Белый часто закивал, а потом встал и принюхался, серый тоже. Миг и оба зарычали, задёргали ушами, с треском мяса и костей обратились. — Порохом пахнет, огнём. — Сказал серый. — Маслом и железом, — Добавил белый, — Уходим? — Нет, брат, — Серый обратился обратно, — Ты сиди в засаде, тебя не видно, а я с ними говорить буду, если они по наши души пришли, то убежим. — Хорошо. Белый, огромный, с мощными когтистыми лапами побежал в сторону толкаясь руками и ногами, а серый, как человек пошёл вперёд, туда откуда пахло огнём. Он прошёл замёрзшие кусты и выглянул из-за большой сосны на опушке, посмотрел на деревню. Опушка была выше, и он волчьим зрением хорошо видел что творилось. Селяне собрались толпой и жгли на костре человека, кричали: «Ведьма!», «Смерть тебе и твоим волкам!». Серый тихо зарычал, увидел в толпе охотников, их блестящие на солнце латы, унюхал их запах. Деревенские дураки так обезумели от страха перед неизвестным что сожгли какую-то девку, даже не поняв что сделали. Серые уши опустились, глаза сузились. Волк не понимал почему их бояться. Они долго жили в этих лесах, никогда никого не трогали. Пока их не видели, всё было хорошо, а когда в лесу заплутал охотник и белый вывел его на тропу, тот ушел. А на следующей день люди чуть не сожгли лес, с вилами и ружьями ходили они по кустам, искали их. Братья хотели поговорить, рассказать что не желают зла, но люди боялись, а когда люди бояться – они убивают, жестоко и безжалостно. Селяне долго искали по лесам, пока пару человек не задрал старый медведь, выкуренный из берлоги. И люди обозлились, придумали себе ведьм и колдунов, стали царапать кресты на деревьях и обливать их пахучей водой. И тогда братья решили оставить их, ушли дальше в лес, где построили избушку и жили там с волчицей. А сейчас когда пошли найти кабана на ужин, учуяли запах. Серый спрятался за сосну и пошёл к белому, он чувствовал брата в глубине снега, безошибочно нашёл невидимый белый мех в сугробе. — Пойдём, с ними нельзя говорить, они сожгли своего жителя, свою соседку, обвинили её во всём, в том, что она призвала нас, чтобы мы разоряли их селение. И ещё они позвали охотников, в металле по уши, с мечами и на конях. — Что за дурной народец, — Белый обратился и плюнул в снег, — Мы им что, звери дикие? Пускай вон шатуна ловят! — Он в ярости топнул ногой, — Пошли, заберём вещи и волчицу, нечего больше делать в этих лесах. Волчица ходи и причитала, порыкивала и корила себя что из-за них этот глупый народец загубил невинную душу. Она восклицала и морщилась, уши её то упускались то поднимались. Не прошло и часа как нехитрый скарб оказался в заплечных мешках; троица волков покинула избушку.

***

Братья возвращались с охоты, весело перешучивались, толкались и роняли тушку огромного кабана. Снега сошли и лес зеленел, расцветал под тёплым весенним солнцем. Они срубили новую избушку, намного дальше от дорог и людей, спокойно жили, охотились на дичь. — Слушай, — Серый подкинул кабана на плече, — Я тебе не обидно что нас двое, а волчица одна? — Лучше иметь друга, чем друг друга, брат, — Белый воздел палец к небу, — Поэтому нет, когда ни будь, я тоже найду волчицу. Ветер донёс страшный запах крови, металла и огня. Братья бросили кабана и побежали, ломая ветки они прорвались сквозь орешник и оказались на полянке, где огнём занималась их избушка, перед которой стояла дюжина людей в латах, а перед ними лежала голова волчицы, человеческая. Она даже не успела обратиться, когда её убили. — За что? — Спросил серый, дрожащими глазами глядя на охотников. — Вы вонючие животные, — Человек сплюнул под ноги, — Ваши морды в людской крови, а ты спрашиваешь за что? — Мы не убили ни единого человека! — Серый сорвался на хриплый крик. — Не съели ни единой вашей коровы! Когтем не тронули! — Закрой пасть, тварь! Вы ведьмены отродья, которых носит земля, но бог отправит вас в ад. — В ад? — Спросил серый и глаза его остекленели, — А вы? Убивающие невинных и сжигающие сових же дочерей, думая что они ведьмы? Да видели ли вы хоть одну? — Его голос охрип и прорезался рыком, — Это я отправлю вас в ад! Белый обратился одновременно с серым.

***

— Прости нас. Серый поднялся от могилы. Избушка полыхала, трещала и горела, крыша провалилась в огненном фонтане. Вокруг безымянной могилы лежало 12 шлемов, прибитых к земле мечами. Разодранные тела горели в огне. Братья простились с волчицей, ушли в лес. Люди хотели крови, боялись, искали спасения у придуманного бога. Братья дадут им спасения, в собственной боли.

Я сильней

Мороз, стеной идущий снег, белое солнце на сером небе. Промёрзшие сосны, волк тащащий безголовое тело в мятых латах. Его охота удалась, в очередной раз на его земли пришли эти ёбнутые фанатики и попытались его убить. Зачем, для чего? Если бы волк знал. Да и не хотел знать, толку то ему? Главное что убивал он их всегда, когда не сбегали, когда сбегали – отпускал. Смысл зря кровь проливать? Или есть? — Чёртовы психи, что им от меня надо? — Волк давно взял привычку говорить сам с собой, — Лезут и лезут, чёрт бы их побрал, или на кого они там молятся? Плечо ныло, как ни возьмись, а тупая, тянущая боль всё не отпускала. — У-у, паскуды, умные стали, — Волк присел отдохнуть, — Загоняют, разведывают что да как. Но ничего, меня ещё хватит, хватит вам модры пообломать. Волк стукнул по дереву, скривил морду от хруста в плече. Ветер свистел в ушах, снег превратил чёрный мех в белый, труп окоченел и теперь его было легче тащить как бревно. Зажившая рана осталась с прошлого месяца, когда не в меру прыткая двойка чуть не снесла волку голову, но он был быстрей, он был хитрей и опытней. В последнее время он всё чаще думал что к нему отсылают молодняк как на проверку. — Черти бесхвостые, как вы достали, довели старого. Волк поднялся пнув толстый ствол и потащил тело за собой. Ему осталось совсем немного, ещё чуть-чуть и он доберётся до своей землянки, скинет тело в яму, разделает потом. Он устал от человечены, всё чаще выкидывал её, да жалко было дармовую еду, которая сама лезет, хотя лучше бы не лезла. Ветер на секунду дунул в лицо, нос резануло запахом, страшным, непонятным. — Смертью пахнет, — Волк отпустил тело, напрягся, вздыбил мех. Шаг за шагом вырывал и обрисовывал в наступающей мгле фигуру. Так похожую на волка, но разившую смертью, заставлявшую инстинкт кричать. Их разделил десяток шагов. Волк был высок, тело его под шерстью подобно стальному тросу, тонкое и перевитое, жилистое, идеальное для охоты. Враг был не ниже, но шире и массивней, словно валун. — Такую ручищу и в пасть не засунешь, — Волк бурчал себе под нос, думая что делать. — Эй, а ты кто? — Ты убиваешь моих людей, — Странный зверь говорил хрипло и гортанно, так же как и волк, — Зачем? — А они меня порезать зачем хотят? — Волк дёрнул лапами, — В моём лесу никого нет, кроме меня и кабанов с зайцами, а им что? Мёдом помазано? — У них тут тропа. Незнакомый зверь чуть согнулся, волк почуял смерть. — Это мой лес! Я тут живу, их не трогал первым, а они меня ищут! Сами лезут, мне что, сдохнуть чтобы черти эти тут гуляли? Вон! Лес большой, пуская другой дорогой ходят! — А то что? Волк свирепел, старые нервы давали слабину, нутро обжигало холодом могил, морда сама собой кривилась в оскале. Он впервые за много лет не знал что делать. Будь это наглый человек или другой волк, он бы разорвал его, или покалечил, но этот зверь был страшен. — Это мой лес! Валите с него! Я тут живу, никого не ем, а вы! Черти! Волк решился, пружиной напряг ноги, прыгнул вперёд. Глаза зверя полыхнули, в волчьей голове взорвался фейерверк искр, он упал мордой в снег, миг и его лапа в захвате зверя. Он рыпнулся, но держали словно в скалу вмуровали. — Пусти тварь! — Волк брызгал слюной и глотал снег, чувствуя как рука медленно вылазит из сустава, — Что я сделал! Вы сами пришли! Волк завыл, плечо щёлкнуло, зубы хрустели, лапы молотили снег. Зверь наклонился к волку, прямо к самому уху, обжигая горячим дыханием: — Уходи, или умрёшь. В глазах помутилось, рука с щелчком встала на место, упала в снег, со спины поднялось каменное колено. Волк вскочил, махнул когтями, но никого не нашёл. Буран быстро заносил глубокие следы. — Паскуда, тварь! — Волк орал и выл держась за больную руку, — Гавно плешивое! Крик захлебнулся, зубы клацнули едва не оттяпав язык. Подзатыльник, подобный упавшему камню сшиб со шкуры снег, опрокинул волка в снег. Он заскулил, расплакался если б мог. Встал, огляделся и пошёл домой. Он ругался как никогда, проклинал весь мир и чёртова зверя отдельно, всех людей и известных богов, самого себя и своего батю что низверг его в этот мир. — Нет! Сдохну, а со своего дома ни уйду! Чтоб вы подавились! Су-уки-и! Он захлопнул дверь. Случилось чудо, люди перестали охотиться на волка, а волк плюнув и оправдываясь: «старый я уже для этого дерьма», перестал подходить к их тропе.