banana milk

Какова грань между настойчивостью и давлением? Очень тонкая, хрупкая, порою едва заметная, а временами настолько размытая, будто ее никогда и не проводил никто: нарисовано не было линий, не было выстроено высоких стен. Это очень сложно — быть настойчивым, но не давить, и держать себя в руках, приближаясь к объекту своего вожделения шаг за маленьким шагом, осторожно и очень медленно, иногда отступая на десять шагов назад, прежде чем на пару сантиметров вперед продвинуться. Осторожность и терпимость сводят с ума такого нетерпеливого парня как Ким Тэхен, но без них он не сможет справиться, потому что его угораздило полюбить не того человека. Что бывает сложнее любви однополой? Наверное только любовь к тому, кто до мозга костей гетеросексуален и кого не интересует влюбленность в него какого-то парня с потока. Пусть даже симпатичного очень. Тэхен достаточно глуп, чтобы счесть, будто гомофобия того, кто ему до дрожи в сердце нравится, ничего для него не значит. И умен он достаточно, чтобы не вздумать Чонгука к себе притянуть при первой же возможности, и его губы прекрасные своими покрыть поцелуями, а потом прикусить одну, нижнюю — симпатично-проколотую и лишающую Кима сна. Да, ему было больно, когда «Ты с дуба рухнул?! Отвали от меня, я не такой!». Было больно, когда Гук отскочил от него, будто ужаленный, и глазами смотрел огромными, полными отвращения… когда он избегал тэхенового присутствия и когда с силой стискивал челюсти, стоило Киму появиться на горизонте. Ким Тэхен страдал, видя парня с какими-то дамами, время от времени сменяющими друг друга, он страдал, потому что Чонгук убегал, не желая находиться с парнем в одном пространстве. Он потребовал смены партнера для парного проекта и ушел из столовой, ведь не было больше мест, где он мог бы присесть и поесть, кроме столика, за которым сидел его скромный воздыхатель, взамен ничего не просящий и вовсе не требовавший, чтобы его полюбили тоже. Тэхен был идиотом смелым и поэтому решил признаться в чувствах, хотя знал, что не получит взаимности. Он просто хотел быть честным, пытался поступить правильно… и куда привела его эта правильность? Так нелепо… Было невыносимо больно, и намного сложнее решиться было вновь попросить о том, чтобы его выслушали. Тэхен просто хотел еще раз обо всем поговорить, прояснить, что он ничего не собирается делать, что не вздумает приставать и преследовать, и что чувства его светлы и глубоки настолько, что он никогда ни к чему не сможет Чонгука принудить, даже если не сможет не мечтать о взаимности. Тэхен просто хотел поговорить… Чонгук не хотел его слушать. Он ударил больно, разбив Киму нос и губу одним разом, когда тот попросил от него не прятаться и не избегать… когда Тэ говорил о том, что не сделает ничего плохого, парень сильней разозлился. Гук сказал, что ему находиться рядом с Тэхеном противно. Гук сказал, что не станет даже пытаться его понять. — Конченный извращуга. Было больно где-то там под ребрами, где-то там, если честно, все еще продолжает болеть. Не так сильно правда, потому что время все-таки лечит. Только лечит на самом деле совсем не оно. Тэхен глуп и настолько самоотвержен, чтобы продолжить маячить в поле чужого зрения, потому что не видеть Чонгука было еще ужаснее, чем натыкаться на его возмущенно-презрительный взгляд. Он настолько влюблен, чтобы упиваться собственной болью, но не прекращать попыток, хотя бы враждебной окраски взгляд шоколадных глаз поймать своим, искренне преданным и бесконечно восхищенным… С какой бы злостью Чонгук на него не смотрел, Тэхен всегда задерживал свое дыхание и восторгался тем, насколько же Чон прекрасен и сердцу его, извращенному, видимо все-таки, мил. Чонгук прав — Ким Тэхен извращенец и мазохист. По-другому не объяснить то, что он терпел боль от уничтожающих взглядов из-под хмурых бровей, и почему, хоть и захлебываясь собственной болью, его сердце продолжало с трепетом биться ради Чонгука... Наверное, правы поэты, говоря, что влюбленные — самые глупые люди на свете. Ким Тэхен определенно глуп, потому что снова и снова пытался сделать шаг навстречу тому, кто стремительно от него отдалялся. Ким Тэхен достаточно глуп, чтобы не сдаваться и не изгонять своих совершенно неправильных чувств к другому парню, но умен достаточно, чтобы не пытаться на него давить. Трудно сказать, как хватило Киму решительности в один день решить не сдаваться. И наверное никто не сможет сказать, как он смог не давить при этом, но быть настойчивым достаточно для того, чтобы Чонгук перестал от него шарахаться. Разве это уже не очень хороший знак? — Красивая рубашка, — хмыкает Тэхен, мечтая, чтобы туго натянутая на массивной груди ткань не выдержала и треснула, оголяя чонгукову кожу, только вот почему-то пуговица слишком хорошо справляется со своей миссией сдерживать края рубашки в одной точке. Ким Тэхен официально ненавидит пуговицы. — Спасибо, — как давно Чон Чонгук благодарит его за комплименты, а не многозначительно хмурится? Как давно он устало вздыхает просто, а не спешит убежать? — Но я предпочел бы, чтобы ты не пялился на меня. Особенно так очевидно. — Я бы тоже предпочел на тебя не пялиться, но ничего не поделаешь. Ты слишком красивый. Тэхен не лжет и не издевается. Чонгук знает это, потому что тот смотрит на него так проникновенно и так завороженно, что становится дурно даже кому-то вроде Чона. Кому-то, кого парни совсем не интересуют, даже если те настолько красивы, что их можно бы было сравнить с детьми неба — настоящими ангелами. Тэхен выглядит восхитительно, он настолько красив, что даже Чонгук признает это, почти не робея… к сожалению, только почти. Этот парень очень часто оказывался рядом и всегда говорил Чонгуку красивые вещи. Он не раз признавался ему в своих чувствах и не раз усыпал комплиментами самыми простыми и изысканными самыми. Ким Тэхен к нему очень внимателен и обходителен до раздражающего и невозможного. Он пугал Гука в самом начале, но потом… потом стало не так противно быть в центре его внимания, потому стало не так ужасающе быть объектом его вожделения. Несмотря на чонгукову грубость и открытую враждебность, Тэхен не сдавался и просто старался быть рядом и делать всякие милые глупости вроде тех, чтобы убедиться, смог ли младший поесть, если целый день провел в библиотеке, не замерз ли, забыв сегодня с собою взять теплый шарф. Тэхен никогда не говорил ничего, оставляя Чонгуку еду или какие-то вещи, никогда ничего не просил взамен, но молча мечтал о том, чтобы Гук просто не выбросил проявления его внимания и позволил позаботиться о нем. По началу Чонгук игнорировал чужую попытку о нем беспокоиться, но потом… потом на парте его появилось банановое молоко однажды, сразу после того, как он накричал на Тэхена и потребовал, чтобы тот повзрослел. Почему-то тогда, глядя на маленькую баночку с вкусным напитком, Чонгук впервые застыл, не имея понятия о том, что он должен делать. Почему-то он вдруг ощутил на себе весь груз своей вины… Он в тот день впервые смотрел на Тэхена, пока тот не видел. Парень с задних парт старательно конспектировал не очень интересную лекцию, а Чонгук, слишком долго за ним наблюдая, впервые понял, что был не прав и жесток, потому что… Тэхен ведь не специально в него влюбился. Он ведь этого не выбирал. Началось ли все из-за бананового молока на его столе или же это случилось намного раньше — не так важно на самом-то деле. Гук просто вдруг сам повзрослел и перестал так остро реагировать на чувства Тэхена, ведь тот не пытался доставить Чонгуку дискомфорт или сделать больно, наоборот, это Гук был тем, кто все это время намеренно и осознанно причинял Ким Тэхену боль. Но даже после этого этот парень хотел быть с ним рядом. После тысячи неприятных слов и сотен раздраженных взглядов он все еще трепетно и осторожно пытался заботиться о том, кого выбрало его сердце самым важным для него человеком. Кто же из них был больше не зрел? Кто из них был другого глупее…? Кто себя вел неподобающе? Тот — кто полюбил не того человека, или тот, кто не смог это не осудить? — Завязывай уже, пожалуйста. Это больше не смешно, — качает головой Гук, крепче сжимая в ладони лямку черного рюкзака и стараясь сделать вид, что его совсем не волнует услышанное. «Ты слишком красивый…» Сердце предательски заходится в груди волнением, к щекам тут же призывающим кровь, чтобы украсить медовую кожу легким румянцем. — Это никогда не было смешным. Я никогда не шутил о том, что ты мне нравишься. И почему внутри все так трепещет от этих слов и от этого проникновенного взгляда, самого искреннего, самого-самого нежного? На Чонгука так кроме него разве кто-то еще смотрел? Хоть когда-нибудь…? А Чонгук хоть когда-нибудь себя с кем-то рядом вот так ощущал потерянно и… волнительно? Разве он хоть когда-то вот так от чьего-то взгляда млел? Сердце в широкой груди, плотно-плотно обтянутой тканью черной рубашки, стучит быстрее, несется куда-то, разнося обедненную кислородом кровь по всему организму, и даже громкие возмущения тысяч проголодавшихся клеток не заставляют Чонгука вдохнуть. — Тэхен… — М? — Не смотри на меня так… — умоляет Чон, вновь и вновь растворяясь под этим взглядом и сходя от него с ума. — Как? — тихо так и ничуть не издеваясь, интересуется Тэ, на шаг к Гуку подступая ближе, но оставляя между ними пространство в несколько десятков сантиметров, чтобы не напугать… а Чонгук все равно не дышит. У него не получается. Потому что Тэхен неустанно смотрит на него так, что больше ничего в этой жизни не кажется нужным и важным. — Будто я в тебя по уши? Да, вот так. Будто ты в меня по уши, будто это безумно правильно, будто по-другому не может быть… это все ведь не так, Тэхен, так быть не должно, и мы оба знаем, что не можешь ты на меня вот так смотреть… По пересохшим губам нервно проходится язык и Гук сглатывает, раскачивая головой, будто пытается прогнать из нее мысли и заставить их обоих поверить в то, что он не волнуется и что сердце его не колотится, как сумасшедшее, от того лишь, что Тэхен находится совсем рядом. — Ты заставляешь меня чувствовать себя неловко, когда ты так близко… — Может быть потому, что я тоже тебе нравлюсь? — и еще полшага вперед, искрящимся взглядом гипнотизируя ненамеренно, и лишь потому, что Чонгук оторвать от них, слишком красивых, не смеет своих завороженных глаз. — Хотя бы самую чуточку…? — Ты напрягаешь, — тихо протестует Чонгук, а внутри все сжимается, потому что расстояние между ними сокращается еще на полшага и вмиг младшему становится невыносимо душно. Определенно от напряжения. Точно не из-за любви. — Ты меня тоже… — признается Ким, — ты не думал о том, что, возможно… путаешь раздражение от моего внимания с волнением из-за него же? — в глазах младшего страх и еще больше волнения. Тэхен не должен узнать… Но дело в том, что Тэхен все знает. Знает с того самого дня, как Чонгук не выбросил баночку молочного напитка со вкусом банана и смотрел на него половину ленты. Тэхен знает и именно это дает ему силы быть терпеливым и настойчивым, не начиная давить. В его взгляде мольба о том, чтобы Чонгук перестал своим чувствам противиться, перестал убеждать себя в том, что это чертовски неправильно, перестал мучиться из-за того, что испытывает, и делать вид, что его ничего не тревожит. В его взгляде неизменно плещется восхищение и безмерная любовь, от проявлений которой себя приходится сдерживать… и дается это ему ужасно непросто. Гуку кажется, что в глазах насыщенного карего он бы мог утонуть и без сожалений уйти на самое дно… ему очень этого хочется — перестать барахтаться на поверхности и просто сдаться… но пока что Чонгук не может позволить себе подобного, потому и усердно старается всплыть на поверхность и снова вдохнуть. Кое-как получается, но набранного в легкие кислорода не хватает надолго. Тэхен наклоняется немного ближе. — Я же слышу, как быстро стучит твое сердце, Чонгук… Вот и все. Его поймали с поличным, кажется… — Потому что ты меня бесишь, — своим искренним чувствам противоречит Гук. — А может быть потому, что наоборот? Попробуй подумать об этом хотя бы мгновение. Тебе совсем-совсем не нравится идея быть со мной? Тэхен терпеливо ждет целую секунду, а потом еще одну и стойко выслушивает решительное: — Не нравится. А затем он расплывается в нежной улыбке, от которой внутри Чон Чонгука просыпаются тысячи бабочек, вылезают стремительно из своих тесных коконов и туда-сюда мечутся в панике, щекоча своими нежными крылышками его внутренние органы. Это обескураживает и пугает еще сильнее растерянного молодого человека, удивленно несколько раз моргающего. — Что? Почему ты улыбаешься? — Потому что ты только что допустил мысль о том, чтобы мы были вместе, — не скрывая ни мыслей своих, ни в голосе искренней радости, отвечает Тэхен и с каждым мгновением все сильнее волнуется, наверное, впервые чувствуя, что не зря ходил столько времени по очень тонкому льду. Киму все это время казалось, что он стоит в самом центре каната, натянутого между высочайшими в мире точками, и теперь, даже если подует ветер и Тэхен на чуть-чуть потеряет свое равновесие, он уверен, что не рухнет вниз, что удержится на тонкой веревке и дойдет до конца, не смотря ни на что. Да, он сможет, ведь Чон Чонгук на него смотрит пусть и растерянно, но еще уязвленно, и Тэхен каждой клеточкой ощущает, что это значит. — Я подожду еще, Чонгук, — заверяет он с нежной улыбкой и чувствует, будто бы за спиной его раскрываются огромные крылья счастья, и на них Ким в любое мгновение от испытываемой радости и воодушевления мог бы воспарить. — Я не тороплюсь и тебя торопить не буду. Можешь бежать от меня сколько угодно и ровно столько же убеждать нас обоих в том, что тебе не интересен ни я, ни мои чувства. Просто помни, что в момент, когда у тебя не останется сил сопротивляться, ты можешь просто прийти ко мне. Не нужно ничего говорить или делать, просто не прячься от меня. Я не задену твоей гордости своей радостью. Обещаю. Маленькая бутылочка с молочным напитком вкуса банана опускается на подоконник совсем рядом, а Тэхен, ничего больше не говоря, спешит удалиться и дать Гуку пространство для свободного вдоха. Но вдохнуть свободно не получается, потому что воздух вокруг отчетливо пахнет Тэхеном, и, наполнив им свои легкие, Чон Чонгук измученно стонет, прикрывая свои глаза. Нет, ему Ким Тэхен не нравится, он не может… Только пальцы Чонгука зачем-то дрожат предательски, с подоконника забирая банановое молоко.