Лунные порталы

1. Лань Яньлю невольно замедлил шаг перед первым порталом из череды лунных, украшенным по краю резными листьями и цветами — гибискусом, лотосом, кленами — по прихоти резчика вместе. Он пообещал себе еще немного выждать — и убрать их все. Сказать матушке, что обветшали. Поставить здесь что-нибудь новое — красивое той строгой без вычурности красотой, которую, по словам третьего старейшины, ценил и отец — до того, как в Облачных Глубинах появился этот. Так, чтобы и духу здесь не осталось. Ворота, все восемь, он постарался миновать быстрее. Горечавковая полянка перед домом доцветала редкими проблесками синего — дни уже отчетливо горчили осенним привкусом. Матушка, как он и ожидал, нашлась перед круглым окном в своем домике, за простой вышивкой стеблями бамбука по желтовато-розовому шелку. В матушкиной вечной вышивке было нечто загадочное — Лань Яньлю не вполне понимал, куда она девается, будучи готовой и снятой со станка. Матушка дарила свои работы без тени сожаления, но то, что у нее не просили, отправлялось, должно быть, в какой-нибудь безразмерный цянькунь в глубине сундука. Всегда невысокая, она казалась особенно маленькой и хрупкой с лежащим на плечах капюшоном траурного одеяния. Сердце болезненно споткнулось. Была ли справедливость в том, что только после смерти отца она, наконец, должна была занять место, которое полагалось ей по праву матери его детей? Что бы там ни предпочитала думать сестра, стоило верить троюродному деду: его собственный отец всю жизнь унижал достоинство матушки, а она, должно быть, и не думала, что может настоять на своем, хоть как-то потеснить этого в его сердце, в жизни, в ее с отцом доме, где она и сейчас жила отдельно, как взятая в дом из милости. Так он и собирался сказать. *** Лань Яньли торопливо перепрыгивала с камня на камень, подобрав подол — кайма грубого траурного одеяния слегка царапала ноги выше голенища. Вблизи защитного барьера она замедлила бег, вспоминая рисунок шагов. Несколько лет назад она, изнывая от любопытства, все-таки заставила дядю Сяня признаться, как он уходит и приходит, не тревожа защитного барьера Облачных Глубин. Оказалось — дело в десятке камней на верхней тропе, отмеченных печатями невидимости: нужно было по пути наступать только на них, и барьер тогда пропускал незаметно. Даже сейчас она невольно поежилась-усмехнулась где-то внутри себя своей глупости, вспомнив, как попыталась отметить нужные места мелом, чтобы увязаться за дядей Сянем на ночную охоту так, чтобы он сразу не заметил. “Какая же это секретная тропа, если чьи-то ловкие руки выдали это всем? — ругая ее, он сдерживал все равно прорывающийся смех. — Как ты собираешься помогать мне на охоте, если не можешь запомнить десяток камушков без мела?” Она запомнила. Только бы теперь догнать. Кто-то был на площадке с каменной скамьей, отмечавшей верхнюю точку перевала вместе с высеченным там же буддийским наставлением: “Осторожность — это путь к бессмертию. Легкомыслие — путь к смерти. Осмотрительные не умирают. Беспечные подобны мертвецам”. Лань Яньли замерла на тропе, оценивая и неподдельно неподвижную позу, и то, что ждущий ее даже не присел на скамью, но застыл, заступив ей тропу. — Дядя Вэнь, — почти крикнула она, приблизившись к нему вплотную. — Пропусти меня! Где он? Вэнь Цюнлинь слегка, с усилием, склонил голову. — Господин Вэй просил вас не ходить за ним, юная госпожа, — проговорил он в два приема, прервавшись, чтобы набрать воздуха. Она слегка прикусила губу, чтобы собраться. — Мне нужно… Я заставлю этого дурака взять все свои слова обратно… — снова заговорила она. — Пусть он вернется, дядя Вэнь! — Он не вернется, юная госпожа. Пока не вернется, — добавил он, как показалось ей, мягче и тише. Увещевательно. — Они не должны были так говорить, — попыталась сказать она. Ровно и взвешенно, как сказал бы отец, но голос сорвался в полузвуке от того, чтобы попросту превратиться в плач. Но она продолжила: — Даже если А-Лю и растерял весь свой ум, чтобы поддакивать этому старому мухомору, в клане многие пожелали бы запихнуть его слова обратно ему в рот. Если только сказать им… — Господин Вэй сказал, что совсем не хочет, чтобы здесь ссорились из-за него. — И что, вот так уйти — это, по его мнению, выход? Хороший выход? — почти закричала она. Было мучительно странно — произошедшее, конечно, было оскорбительным и серьезным, но стоило ли оно того, чтобы вот так уйти? Или… — эта мысль пришла к ней вдруг — это был не первый такой случай, а она, погрузившись в собственное горе и в попытки утопить его в работе, этого не заметила? Да и кроме того, разве не она должна была защитить дядю Сяня сейчас? Подумать о том, что его положение в клане и правда стало сейчас шатким? — Он сказал, что не может и не хочет сейчас сражаться с Лань Яньлю за положение в клане. Юная госпожа, — добавил он, словно позабыв добавить это вежливое обращение. Вспомнив о нем уже потом, после. — Ведь юная госпожа окажется вовлечена, и многие поставят ее против брата. — Всё равно. Дай мне пройти, — повелительно сказала она. — Я хочу поговорить. Попрощаться, в конце концов! Вэнь Цюнлинь. Если так, она могла бы даже напроситься — и проводить его до горной усадьбы, убедиться, что там все в порядке и всего хватает для зимовки. Вэнь Цюнлинь смотрел на нее, и глаза у него были, в противоречие всегдашней одновременно задеревеневшей и нечеловечески подвижной фигуре, живые — теплые и внимательные. — Господин Вэй сказал — вам всем нужно подумать. Не решать сгоряча. Если ваш брат выбрал опереться на Лань Цанцзина просто из противоречия — то пусть он встанет прямо. Ни на кого не опираясь. И это “ни на кого” нагнало вдруг на нее такую тоску, что Лань Яньлю ударила его кулаком в грудь, вложив порядочно ци, но Вэнь Цюнлинь остался стоять, не шелохнувшись. — Он ведь ушел не чтобы… — попыталась она выговорить свой самый тяжкий страх, который испытала, найдя поутру его маленький храм опустевшим. — Господин Вэй не расстанется снова с жизнью по своей воле, — ответил Вэнь Цюнлинь на ее незаданный вопрос. — Просто господин Вэй никогда не умел сражаться с теми, кого любит. Или смотреть, как сражаются они. Вы для него — дочь, и Лань Яньлю — его сын, несмотря на то, что всегда звали его иначе. — Попроси его подумать, — сдавшись прошептала она, вытряхивая из рукава мешочек с деньгами — все свое клановое жалование. — Ты ведь с ним пойдешь? Попроси его подумать. И иди с ним, прямо сейчас. — Если молодая госпожа обещает не пытаться догнать… — Обещаю, — мгновенно откликнулась она, незаметно складывая пальцы в печать отрицания. — Господин Вэй просил молодую госпожу остаться с матерью и помочь ей добраться до горной усадьбы, когда она захочет присоединиться к нему после окончания траура. — Вэнь Цюнлинь так и не двинулся с места. “Когда”. Не “если”. Лань Яньли могла бы сказать, что вздохнула с облегчением, но она просто остановилась у каменной скамьи, провожая Вэнь Цюнлиня взглядом, и пытаясь на следующем, едва видимом подъеме тропы, разглядеть маленькую фигурку в походной одежде. *** Лань Яньли разогнула спину и потянулась, рывком разгоняя ци. “Следи за движением энергии” — мягким отцовским тоном — для посторонних равнодушным, но для нее и дяди Сяня всегда таившим бесчисленные оттенки мыслей и чувств. В груди похолодело, словно сдвинулся с належанного места опостылевший уже кусок льда. …В этих местах давным-давно не видели зеркальных демонов, а отец был так могуществен… Зеркального демона уничтожил дядя Сянь. Уложив кисть на подставку, она размяла пальцы и потянулась растереть тушь. Встряхнула с усилием головой: как ни крути, а счетные книги сами себя не проверят. Не то чтобы здесь была какая-то настоятельная необходимость, но раз уж А-Лю, по решению совета старейшин занявшему место главы, предстояло теперь вникнуть в дела управления кланом, то и в это тоже, а она, как старшая, могла бы подсказать ему на первых порах то, что сам он не успел. Раз сама уже почти два года иногда помогала отцу. Она перевернула страницу. “Дерево Хунхэй, пять штук длиной три чи, два веса в серебре”. Она замерла. “Зеркального демона следует заточить в ловушку, что будет отнимать у него твою ци до того, как он сможет вернуть ее, и так будет разрушен. Для изготовления ее возьми пять кольев из дерева хунхэй с островов не менее локтя в длину…” Кто и для чего заказал здесь именно пять кусков хунхэй еще за десяток дней до праздника середины лета? Лань Яньли дернула лопатками от внезапного прилива холода. Кто-то знал, заказал материалы для ловушки, и… не успел уведомить клан? Или намеренно не сказал? У нее слегка потемнело в глазах от смешанной с яростью скорби. Может быть, дерево хунхэй нужно было для чего-то еще? Руки ее, тем временем, привычно сновали над столиком, промывая и развешивая кисти, убирая письменный прибор и складывая бумаги. “Порядок под руками — порядок в мыслях”, — говорил отец. “Ай-ай, Лань Чжань, зачем ты обманываешь детей — все же совсем наоборот!” Отец тогда посмотрел на дядю Сяня так, словно хотел бы испепелить взглядом все эти листы, обрывки, письма, изгрызенные кисти, и сразу три тушечницы с разноцветной тушью, расползшиеся вокруг дяди Сяня и его рабочего столика прямо по полу, а его самого, лежащего посреди всего этого хаоса на животе с кисточкой за ухом и с задранными кверху ступнями… Лань Яньли укусила себя за руку, давя наворачивающиеся слезы, и решительно сунула счетную книгу под мышку. В библиотеку. И если клятое хунхэй больше нигде не требуется в таком количестве, придется рассказать дяде Сяню. В окнах цзинши А-Лю горел свет. Лань Яньли вздохнула. Не только ей приходилось в поздний час спасаться работой. У младшего брата кто-то был, и она подошла ближе, стараясь различить голос. Третий старейшина Лань. Ну конечно, кому еще здесь быть, кроме отца закадычного друга Лань Лянши. Она поморщилась. Три дня назад А-Лю отчего-то отстранил дядю Сяня от участия в будущем большом совете кланов, а вот теперь третий старейшина засиделся у него в покоях до такого позднего часа. Она подошла ближе. — И речи быть не может, — запротестовал брат в глубине покоев. — Матушка не согласится. — По моему скромному опыту, с утратой легче справиться в кругу друзей, оставив прежнюю обстановку, — низкий звучный голос Лань Цанцзина звучал неожиданно мягко, отечески. — Мама останется в своем доме. Никаких скромных жилищ на женской половине, — решительно сказал А-Лю. Лань Яньли поправила под мышкой счетную книгу и поднялась на крыльцо, чтобы ее было видно: правила запрещали подслушивать. Поклонилась она, выставив книгу перед собой на манер меча — вначале брату, потом — третьему старейшине. — О чем речь? — Она посмотрела на них по очереди. На лице Лань Цанцзина мелькнуло что-то вроде досады. — Глава, — он чуть склонил голову, — и я обсуждали положение супруги покойного главы и место, где ей следует теперь жить. Лань Яньли посмотрела на младшего брата так внимательно, как только могла. — Я полагаю, ей следует жить у себя дома, третий старейшина Лань. Он слегка пожал плечами. — Что ж, если вы оба с этим согласны, то мы испытаем некоторое затруднение. Будь господин Вэй, кхм… — сухо хмыкнул он, — госпожой Вэй, вдовы покойного главы могли бы продолжать делить один дом, как и при его жизни, но он мужчина. И по этой же причине мы не можем предложить ему поселиться там, где обычно селятся почтенные вдовы… — Похоже, я не совсем поняла вас, — проговорила Лань Яньли, стараясь собраться с мыслями. Прозвучало даже на ее взгляд беззубо. — Сестра, матушкин статус не позволяет ей оставаться в одном доме с посторонним ей мужчиной. — В голосе брата ей почудилось смутное удовлетворение. — А-Лю, — она поморщилась, — ты ведь прекрасно понимаешь… — Нет, это молодая госпожа должна понимать, что даже если Вэй Усянь и был любовником покойного главы, для вашей матушки, благородной госпожи Си, в глазах всех, и прежде всего в глазах тех, кто обязан следить за поддержанием гармонии, — он никто, — перебил ее Лань Цанцзин. — А в твоих глазах, глава Лань? — обложка под пальцами слегка хрустнула. Лань Яньлю старательно отводил взгляд. Третий старейшина как будто в замешательстве потер подбородок и она услышала, как волоски в его бороде с легким шорохом трутся друг об друга. — Пожалуй, — тоном, которому полагалось звучать как примирительный, проговорил он, — просить господина Вэй покинуть Облачные Глубины было бы неуважительно. Господин Вэй долгое время провел здесь, и некоторые ученики и другие кланы могут счесть, что клан Лань обошелся с ним дурно. — Лань Яньлю, — снова попыталась вмешаться она, отмахнувшись от голоса Лань Цанцзина, как от надоедливого насекомого, — ты ведь прекрасно понимаешь, что самое разумное и правильное — оставить все как есть. Они оба носят траур, а потом все равно… — При всем уважении, дева Лань. — Говоря об уважении, третий старейшина даже не перевел на нее взгляд. — Возможно, волей случая вы и получили Бичэнь, но все же не стали главой клана. Вашему брату приходится решать этот в высшей степени деликатный вопрос, а вам — не следует препятствовать ему своими ничем не подтвержденными домыслами. А-Лю снова отвел глаза, и ей захотелось швырнуть в него счетной книгой. — В таком случае мы можем определить его в какие-нибудь покои для неженатых учеников, — проговорил он, так и не взглянув на нее. — Если вы полагаете, что это уместно, глава, — поддержал его Лань Цанцзин. — Но мы должны предоставить ему выбор. Тем более, порой благочестивые бездетные вдовы выбирали последовать за своим супругом, никого не тревожа, и если господин Вэй готов к этому, мы не вправе ему запрещать… …как в пропасть, и все же смотрит, как рисунок вен на шее у отца проступает все ярче, подбираясь к подбородку, но не ровным, в чем-то красивым узором, как у Вэнь Цюнлиня — уродливыми пятнами и кровоподтеками. — Лань Чжань, — твердо, напряженно и отчаянно выговаривает дядя Сянь, — можешь сжать мою руку? Можешь? Пальцы на правой руке, тоже покрытой пятнами, вздрагивают, но так и не смыкаются у дяди Сяня на запястье. Меч валяется рядом, прижавшись яблоком рукояти к его бедру. — А-Ли, — говорит он вдруг, с трудом открывая рот. — Призови. Рукоять Бичэня ложится ей в руку, и только потом глухо ударяется о землю ученический меч, выпущенный из пальцев за мгновение до того. Если бы на ладони у нее несмываемым узором отпечатались с тех пор нефритовые накладки, она бы не удивилась. — Пусть… так. И еще: — Если… нужно, женись. А-Инь… Вы. Полосы и пятна проступают на подбородке с каждым ударом сердца. Чуть двинувшись, дядя Сянь, скрывает его лицо от учеников — рукавом, полой безрукавки, и она тоже делает два шага — вперед и вбок, не в состоянии отвернуться. — Я жил… — слышит она, скорее угадывая по движению губ. — Теперь ты. Вэй Усянь вдруг коротко захлебывается воздухом, точно его ударили под дых. — Лань Чжань, как ты можешь говорить мне такие злые вещи, — почти кричит он странным, высоким и сорванным шепотом. Лань Яньли успевает увидеть метнувшиеся прочь тени. Обрывок мысли — сейчас они ворвутся в Облачные Глубины, голося и пугая всех, ведь не может быть, чтобы ничего было нельзя… Бросок со струн короткого аккорда, чтобы спешить улетающих и почти улетевших. — Сестра! — вскрикивает А-Лэ. — Сестра! — Носилки и молчать. — Если она сейчас закричит, то не сможет остановиться, поэтому она просто хватает себя за горло, не давая вырваться крику… …молчать. Поклониться. Выйти. Счетная книга по-прежнему была у нее в руках, целая, а не разорванная на две половинки, хотя от ногтей и остались отчетливые отметины. И вот прямо сейчас было попросту глупо пытаться хоть что-то сделать — умнее было поспать немного, а утром поговорить со старшим братом. Может быть, А-Лю прислушается к Лань Сычжую. Может быть — прислушается к ней, если рядом не будет третьего старейшины. А сейчас он только слегка хмыкнул на это вопиющее предположение. Будто бы не видел, каким дядя Сянь был сразу после… Согласился, пусть и не словами вслух, с тем, что никак нельзя было оставить без ответа и без отпора. Можно ли было его вообще переубедить? — Господин Вэй, — Лань Сань чуть не плакал. — Мы атаковали вместе с ним, мы… он так похож был на обычного оборотня, так же менял облик. Господин Вэй, это же мы виноваты, да? Они стояли на коленях в рядок перед воротами — неопытные ученики, которые помогли зеркальному демону убить, наполнившие его силой. Дядя Сянь стоял перед ними во весь рост, глядя на них таким заморожено-безразличным взглядом, что брал ужас и начинало хотеться, чтобы он… ударил, даже убил, но хоть как-то показал, что слышал и понял. Он кивнул. — Я хочу, чтобы вы узнали все, что можете, о зеркальных демонах и принесли мне свои сочинения, — проговорил он так отчетливо, что понять его превратно не было бы никакой возможности, но тем же хриплым шепотом, словно давно сорвал себе голос, ни разу не закричав. — С-сочинение? — охнул Лань Сань. — Вы… “в своем уме, наставник Вэй?” — …действительно задаете нам сочинение? — А что вы хотели? — едко бросил он, скривившись. — Чтобы я велел вам удавиться белым шелком? Если вам не ясно, почему сочинения, могу сказать — любой заклинатель однажды может столкнуться с тем, что крупнее и злее, чем он сам, но всё-таки хорошо было бы, если бы он хотя бы сразу знал, с чем столкнулся. Брысь отсюда. *** Спалось ей плохо. Чудилось — перед ней чудовище, но рукоять Бичэня в руке раскаляется так, что держать ее становится вовсе невозможно. Она просыпалась, видя оскаленную пасть у самого своего лица, и засыпала вновь. Кто-то оставил для нее на перилах ведро с колодезной водой — умыться, и в ней отражалось едва синеющее утреннее небо и плавал одинокий кленовый листок. Лань Яньли поймала себя на том, что вглядывается в водную глубину прямо сквозь отраженное небо, словно пытаясь услышать что-то, что кто-то хотел ей сказать — только она не умела слышать. Идя к дому отца, она поочередно коснулась краев восьми лунных порталов на тропе — дядя Сянь поставил первый, когда обветшали старые ворота. В резьбе из кленовых листьев там пряталась примерно на уровне колена небольшая черепашка. На втором — с плодами и цветами хурмы — так, чтобы дотянуться рукой, вырезана была флейта, и к ее колечку можно было подвесить кисть или фонарик. Третий был украшен гибискусами, в листьях которых притаился кролик, а поверху — чашечками вьюнка, четвертый — цветущей грушей. Касаясь пальцами цветов, она шла и шла туда, где оставлено было место для девятого — тот так и остался лежать в мастерской незаконченным еще летом — три месяца и целую жизнь назад. Матушка, наверняка, еще спала, окно в покоях дяди Сяня прикрыто было от ночной прохлады, и она, таясь, чтобы никого не разбудить, обошла дом. Маленькое святилище рядом с главным домом выстроил когда-то тоже дядя Сянь, и было оно совсем небольшое — всего для трех поминальных табличек. На срок траура здесь же оставили и четвертую — по традиции, чтобы вдова могла прийти и помолиться в уединении, не покидая дома. И только она одна и осталась — больше на алтаре не было ни одной. “Лань Ванцзи, шестьдесят четвертый глава Лань, Ханьгуан-цзюнь”, — прочитала она, словно забывшись, вслух, провожая глазами рассеивающуюся под стропилами струйку дыма. Прочитала — и бросилась бежать. *** И эту речь он повторил для себя, в голове, несколько раз — что Вэй Усянь должен покинуть дом матушки и поселиться в любых пустующих сейчас покоях для холостых адептов, а если он этого не хочет — может и вовсе уходить на все четыре стороны. “Не верю в его чистосердечие, — сказал Лань Цанцзин однажды, когда они заговорили отчего-то о Вэй Усяне. Тогда они с Лянши и его отцом частенько сидели, разговаривая о том о сем. (Тогда Лань Яньлю был еще младше и почти искренне восхищался им). — Почему? Знаешь, Лань Яньлю, слишком уж вовремя глава каждый раз вставал на его сторону. Я верю в любовь, в том смысле, в котором понимал ее основатель клана, но тогда, после сражения в Безночном городе, твой отец, благородный Ханьгуан-цзюнь, казался утратившим разум и отрекшимся от всякого здравомыслия, а между тем я знал их с братом с детства, и никто из них никогда не выказывал признаков одержимости страстями. Отчего бы мне не предположить в этом воздействия извне? Одержимости особого рода? Отчего бы мне не предположить воздействия извне там, где благородный Ханьгуан-цзюнь, более полного круга лет бывший всем образцом для подражания, селит в Облачных Глубинах бродягу, всего имущества которого — осел и бамбуковая флейта? Все мы возблагодарили небеса, когда твой отец внял гласу разума и обрел настоящую семью, но разве так должен благородный мужчина вести себя с женщиной, которая родила ему пятерых детей, трое из которых — сыновья?” — Он ушел, сын, — сказала матушка негромко, не поворачиваясь к нему, словно злилась на него за что-то. — На охоту? Если этот вдруг ушел на охоту, это было досадно — пришлось бы сначала дождаться его, а потом уже сказать все, что заготовлено, а для того — пришлось бы держать это все в голове, пока оно блекло бы от повторения, подыскивать новые слова и аргументы… Или — почему бы просто не запретить впускать его обратно? Раз пришел с ослом и флейтой, пусть и уходит с ослом и флейтой. Мысль мелькнула и пропала. — Я слышу, как ты шепчешь себе под нос. — Она встала перед ним — прямая и разгневанная. — И ты сейчас же забудешь все эти слова, догонишь его и вернешь сюда, — сказала она так неожиданно твердо, что он попятился от нее на шаг. — Сейчас же, А-Лю. Ты еще успеешь его догнать, извиниться, и взять обратно всю ту дрянь, которую вы едва не учинили! — Не… И не подумаю, — выпалил он. И отвел глаза. *** Сами празднования по случаю рождения сына у наследника клана Цзян он помнил смутно — было, вроде бы, много музыки, и еды, и толпа, в которой то и дело попадались смутно знакомые лица. То, что запомнил — случилось после, через несколько дней, когда разъехались пестрые балаганы уличных торговцев, и разобрали навесы, а гости нестройными журавлиными косяками потянулись кто к югу, кто к северу. — А Сяо Юнь говорит — может подкрасться гуль и утащить. Сестра выжимала волосы, сидя на мостках над мелководьем, пока он сам старательно бултыхал руками и ногами в руках у дяди Сяня. — А-Лю, — пробормотал тот, — не надо так стараться, вода сама тебя держит, чувствуешь? Руки под животом на мгновение исчезли, и А-Лю громко взвизгнул. — Держу-держу, — усмехнулся дядя Сянь, сжимая руки крепче. — А-Ли, он просто пытался тебя испугать, никакой гуль сюда не сунется, пока я здесь. Пока мы с твоим папой здесь, — поправился он, покосившись на беседку, где отец подносил к губам чашку с освежающим чаем. Он выдернул А-Лю из воды и поднял на вытянутых руках: — Рыба! Я поймал большую рыбу! Мама улыбнулась, подходя ближе, и дядя Сянь, покружив им в воздухе, усадил его на мостки. Мама набросила ему на голову полотенце, закрывшее ему глаза до самого носа. Сестра прекратила попытки выжать волосы и теперь прыгала по мосткам, пытаясь по-собачьи вытряхнуть из них воду. — Я как Фея! — крикнула она, отряхиваясь и забрызгивая все вокруг каплями воды. — Я найду Фею, и мы вместе отряхнемся! — Стоять! — скомандовал дядя Сянь. — Фея отряхивается потому, что у нее нет полотенца. — У нее е-есть, — тут же запротестовала сестра. — Я видела, братец Жулань вытирает ее полотенцем. Но сначала она все равно отряхивается. Кстати, о Фее… — Дядя Сянь, а правда, что тут под храмом предков живет маленький водный дракончик и вылезает ночью погреться под луной? Мы просили Фею там понюхать, но она ничегошеньки не нашла, — задал он свой вопрос. — Кто тебе сказал? — заинтересованно спросил его дядя Сянь. — Цзян Энь сказал, что сам его видел. Но Фея так ничего и не поняла, но он сказал — это наверное потому, что у нее в животе щенки, как у мамы. — А-Лю! — одернула его сестра, и он спохватился. — То есть, у мамы не щенки. А у людей бывает много щенков? — окончательно запутался он. — А тебе надо много? — дядя Сянь широко-удивленно открыл глаза, и тут сестрица Яньли, сжалившись, пришла ему на помощь: — Братец Жулань говорил, у Феи было сразу четыре щенка, а у мамы всего один Лю-Лю, и тот был сначала ужасно скучный. Мама может родить сразу четыре ребенка? Отец смотрел на них и улыбался. Ну то есть, кто-то, наверное, ничего не заметил бы, но Лань Яньлю твердо знал, что отец улыбался. — Нет, А-Ли, — дядя Сянь разочарованно вздохнул. — Ты же сама знаешь, что не может, а если подумаешь, то скажешь мне — почему. Сестра почесала в затылке, окинула маму взглядом. — Щенки маленькие, — рассудила она. — А дети большие. А мама маленькая. Они не поместятся. — Пра-авильно, — протянул дядя Сянь, держась за живот, словно он у него болел. Вдалеке послышался лай, донесенный ветром, и А-Ли с быстрым топотом ног по доскам и криком “Фея!” помчалась туда, откуда донесся звук. Дядя Сянь сложил руки раковиной у рта: — Лань Чжань, поймай ее и одень как полагается, ладно? — крикнул он и добавил вполголоса: — Мне становится и правда нехорошо, когда наша дочь и эта собака катаются по полу, сцепившись клубком. — Он с облегчением выдохнул. *** А-Лю спрыгнул с кровати, кажется, даже раньше, чем проснулся: вдруг вспомнив, что они с А-Ли условились разбудить сегодня дядю Сяня, чтобы идти вместе с ним смотреть на дракончика. Дракончик под храмом предков Цзян точно был, не мог же Цзян Энь так нагло врать ему, наследнику Лань. Он закрыл за собой дверь так тихо, как только мог, да только зря старался — снаружи от защищенных талисманом тишины покоев лягушки орали удушающе: хотелось открыть рот и немного подышать им — так яростно эти звуки вливались в уши. Он прокрался вдоль перил гостевого павильона до комнаты сестры. Прислушался. Было тихо, а значит, сестра проспала. А-Лю тихонько фыркнул, представив, как он еще долго будет припоминать ей это. И решил: надо сейчас сначала разбудить дядю Сяня, и пусть Лань Яньли лучше видит, что он успел первым, и вообще всю работу сделал за нее. Или даже лучше: дракончика сходят посмотреть они вдвоем, а сестрице вообще ничего не достанется. “Нет, — заключил он, еще немного подумав. — Дядя Сянь не согласится”. Комната дяди Сяня была в самом конце ряда, дальше был только лодочный пирс, но на него ходить было строго запрещено — дорога к нему была уже совсем над водой, и уже глубоко. Но даже по пути до дяди надо было пройти мимо комнат отца и матери. Пробираясь по нарочно выбранной не скрипящей половице, он замер, различив за хором цикад и лягушек какой-то смутный звук — что-то вроде сдавленного вскрика. Прислушался. Стояла тишина, если тишиной можно было считать этот многоголосый истошный хор, которого никогда не было дома. Маме, может быть, нужна помощь? У нее же внутри сейчас был ребенок, а если в животе ребенок — всякое может случиться. Так старейшина Лань Шэньли отговаривала маму и отца ехать на праздник в Пристань Лотоса вместе с дядей Сянем. Только вот… отец всегда строго-настрого запрещал им заходить в спальни ночью. Здесь — можно было к дяде Сяню, но ни за что не к маме. А-Лю шагнул ближе и вновь застыл в нерешительности. А если это самое “всякое” все-таки случилось оттого, что мама поехала сюда? А он, А-Лю, ничего не сделает? Ну, значит, он просто посмотрит, и уйдет. А дырку в двери могла проделать… лягушка. Ну или змея. Он ковырнул бумагу между прутьями двери, та не поддалась, и он нажал сильнее, покрутил пальцем, расширяя дырку, а потом приник глазом к отверстию — и сразу же отпрянул, не понимая, что именно видит. Прижался снова. Мамина кровать стояла тут прямо напротив двери, и там была она, совсем голая, с некрасиво выступающим животом. Кожа на нем была какая-то неровная, прочерченная как будто шрамами, какие бывают, когда отвалится болячка от царапины. Растрепанные волосы, свесившись, закрывали верхнюю часть лица, и слегка покачивались, вздрагивая — и покачивался стянутый голубым шнурком конец закушенной во рту косы. Дядя Сянь размеренно двигался, пристроившись к ней сзади, совсем как кролик, и размеренно гулко дышал, придерживая ее повыше живота — где начинаются ребра, и за бедро. Яньлю дернулся от двери, вовсе не заботясь о нужной половице, нырнул в свою комнату, бросился на кровать, и скорчился под одеялом, так и не закрыв до конца дверь. Свернулся клубком, как можно туже и замер. Он знал, что родители делают иногда ночью что-то секретное, которое потому и называется личным, что принадлежит только им, и подглядывать — все равно, что читать чужие письма. Но так то родители. И секрет — разве так выглядит? И… там внутри у мамы ребенок, и не может быть, что когда сам А-Лю тоже был когда-то внутри мамы, с ним тоже происходило что-то вроде этого? А еще отец…. А-Лю затошнило даже сильнее, потому что вспомнил — отец там тоже был: сидел, прислонившись к изголовью так, что мама почти касалась его макушкой, и смотрел — с жутковато-расширенными глазами и прилившей к щекам кровью — видно было даже в свете ночника по той половине лица, что оказалась обращенной к двери… Это забылось, в основном, память не была тогда такой цепкой, но вспоминалось теперь отвратительным свидетельством обращения отца с матерью, свидетельством отцовского безумия в том, что касалось его любовника. Но, к счастью, теперь время, в конце концов, должно было разобраться с этой проблемой, как и со многими другими. Лань Яньлю даже слегка улыбнулся забавному, пришедшему в голову: будущему, через столетие или два, уроку истории клана, на котором учитель расскажет, что достойный шестьдесят четвертый глава сочетался когда-то браком с госпожой Вэй Усянь, но к великому сожалению, брак этот оказался бесплодным… …впрочем, даже нет, лучше было бы так: “Шестьдесят четвертый глава ордена Лань жил долгое время с госпожой Вэй низкого происхождения, и связь эта оказалась бесплодной оттого, что госпожа Вэй вела небезупречный образ жизни”... Он запрокинул голову, чувствуя, как капли падают на все еще горящее от пощечины лицо. Да. Госпожа Вэй была низкого происхождения и вела такую жизнь, какая лишила ее возможности иметь детей, и пусть это будет ложью, но искажения в хрониках — обычное дело, отчего бы ошибке по вине нерадивого переписчика не вкрасться и здесь? Пусть сотни учеников подумают, что глава выкупил из борделя шлюху, что, по словам третьего старейшины, не так уж и далеко от истины. Непременно следовало на следующем совете старейшин просить их признать матушку супругой и вдовой. Они не откажут. Неожиданно он поймал себя на том, что остановился прямо посреди череды лунных порталов прямо перед резной флейтой. В отверстии, к которому в настоящих флейтах подвешивают кисть, болтался размокший от дождя черно-белый траурный фонарик. 2. Ночи наступали длинные, слепые, осенние. Жгли мокрой холодной темнотой, тревожили как предчувствие чего-то непоправимого. Затопи печь — начинала беспокоить жара; обойдись жаровней — и кровать, удобная и широкая, но чужая, сразу становилась слишком обширной, слишком холодной и отчего-то неуютной, как осеннее в колкой стерне поле. Укрытый на зиму деревянным коробом для тепла маленький пруд с лотосами был похож на гроб. Большой дом был весь как одежда не по мерке, но малый, свой, она, скрепя сердце, уступила А-Ли. Уступила бы большой, но возмутились старейшины — дом покойного главы, по их мнению, был его дочери пока что не по чину. Она просыпалась ночью, глядя на медленный танец теней по оконной бумаге, и больше уже не могла уснуть до самого утра. Только и оставалось утешать себя тем, и слабое это было утешение, что все по-настоящему непоправимые потери случались у нее весной или летом. Осень отняла у нее дом — и подарила новый, осенью погибла ее семья, но и родилась А-Ли, а потом — и близнецы. Весной два года назад умерла госпожа Цинь, хотя и долго болела, близко к середине лета погиб Ванцзи, летом, в конце концов, случилась та… неудача, после которой оба ее спутника на тропе совершенствования посчитали, что больше не следует искушать судьбу и стоит сосредоточиться на тех детях, что уже есть. По всему следовало бояться весны, а не осени. И все равно, утро порой заставало ее в маленьком пустом храме, как тогда, после похорон. …подмокший с одного бока фонарь под навесом проливал тусклую лужицу света на лаковый пол, а крытый переход на лестнице, спускавшейся от ее маленького дома к большому, казался отчего-то чужим и страшным. Дым от благовонных палочек плыл над Вэй Ином в отблесках светильников туманным венцом. Когда А-Си был маленький, он все время злил А-Шу, пририсовывая ко всем его портретам мысли, и облако этого дыма, расплывавшегося под потолком, странно напомнило ей те рисунки. Она стояла, долго не решаясь подойти, но все же опустилась рядом с ним на подушку и поклонилась. Зачерпнула горсть благовоний. Бумага чернела в пламени, рассыпалась невесомыми хлопьями, а он все клал и клал невесомые резные круги — по одному, дожидаясь, пока догорит предыдущий, и она все не решалась бросить на угли свою горсть. — Вэй Ин, — позвала она, наконец. — Что-нибудь скажи, — попросила. — Он тогда не жег для меня бумажных денег, — проговорил он как будто очень издалека. — Не верил, что я и правда погиб. Но их тогда никто не жег, вот я и подумал — а откуда я знаю, как это, когда их жгут. Вдруг… Он умолк, преувеличенно-осторожно поджигая от углей другую денежку. Выпустил из руки, когда она догорела почти до пальцев. И еще одну. — Это просто круглый лист бумаги с дырками, — сказал он вдруг. — Глупо думать, что он что-то значит или куда-нибудь попадет, — и протянул к огню край еще одной денежки. — Вэй Ин. — С тех пор, как мы вернулись, меня как будто трое, — пробормотал он, повернул к ней голову и посмотрел таким взглядом, как будто толком и не видел. — Один из “я” безостановочно кричит, как будто где-то в другом месте. Он там катается по полу, но никто его не слышит. Ужасно странно. Еще один требует: встать, сесть, есть, лечь, идти. Жечь деньги. Сижу — жгу. А третий рассуждает о свойствах бумажных денег попадать на тот свет. Или о том, что некрополь клана Лань — красивое место… Он поджег еще один кусочек бумаги и держал его, пока пламя не лизнуло подушечки пальцев. — Не… знаю, что будет, если тот, первый до меня доберется. Наверное, сойду с ума. Может — уже. “Надо позвать Сычжуя, — мелькнуло в опустевшей от испуга голове. — Может быть, он знает, что с этим делать. Или другой лекарь. Или Вэнь Нин”. — Нет, правда, — Вэй Ин опустил голову, глядя на один маленький пляшущий язычок пламени, — человеческий разум такая странная штука. Он осторожно опустил в жаровню еще две денежки, и вдруг, словно продолжая движение, накрыл ладонью тлеющие угли. Охнув от испуга, она перехватила его запястье и повела за собой по переходу, как будто уводила из людного места закапризничавшего А-Лю, пока они вместе никого не потревожили, даже, кажется, говорила примерно то же — что сначала нужно обязательно перевязать ожог, а вернуться (и рассмотреть то, что понравилось, или купить локвы, или найти в точности такую же вертушку, как у того мальчика) можно уже потом. Или завтра. Свободной рукой она стряхнула в ведерко с питьевой водой охлаждающую печать и заставила Вэй Ина опустить туда обожженную ладонь. Он сел рядом на ее кровать и замер, прикрыв глаза. — Не бойся, — сказал он ей неожиданно разумным трезвым голосом, когда она отступила к полкам, пятясь задом — надо было найти бинты, но выпускать его из поля зрения попросту не хотелось — вдруг еще… что-нибудь произойдет. — Просто я никогда не думал, что это я… останусь. Не был готов. Разве же я не заслужил умереть с ним в один день, или хотя бы у него на руках, а? — И снова без связи с предыдущим: — А у тебя тут по-прежнему все эти снадобья… Свеча в ночнике догорала, слабо потрескивая, но Си Юйхэ, не решаясь отпустить, почти на ощупь бинтовала обожженную руку. Почему-то А-Шу и А-Си влипали в разные неприятности намного чаще, чем Лань Яньлю — так что за время их детства у нее накопилось множество бинтов, мазей и примочек от синяков. Многое из этого, в конце концов, испортилось, но тут пока что, нужно было только наложить чистую повязку, да где-то тут было снадобье от боли — не сильное, в самый раз для детей, и для Вэй Ина должно было сойти. Вспомнилось, как А-Шу упал в один из ручьев и разбил о каменистое дно оба колена, да еще рассадил подбородок, и как А-Си бегал вокруг, ойкая вместо брата от сочувствия, пока они с Вэй Ином промывали и бинтовали ссадины. — А помнишь, как А-Си упал с дерева? — отчего-то спросила она про другое. — Прямо на госпожу Цинь? Незадолго до того, как они уехали в Пристань Лотоса? — откликнулся он чуть погодя, не сразу, но перевел на нее взгляд с легким проблеском интереса. — Меня не было тогда в Облачных Глубинах, я об этом только слышал. Фитилек затрещал и погас, утонув в лужице воска. Словно ослабев, он откинулся на спинку кровати — простая деревянная шпилька в узле волос стукнула об изголовье. — Мне тогда как раз сестренка Лиань пожаловалась, что сын растет как молодая госпожа, и его избаловали всей Пристанью Лотоса просто до умопомрачения, причем с дедом во главе, и лучше бы ему все-таки расти с какими нибудь равными по статусу сверстниками. И поэтому неплохо бы нам отдать кого-нибудь из сыновей в Пристань Лотоса приглашенным учеником. Я об этом рассказывала Ханьгуан-цзюню и госпоже Цинь. Си Юйхэ помедлила, вспоминая. — А она возьми и скажи, что это к лучшему, раз они сами об этом заговорили, и пусть присылают письмо с приглашением, потому что второй старейшина, похоже, впал в старческую немощь ума и льет в уши всем, кто согласен слушать, что Лань Яньшу вызывающе несхож с отцом и недопустимо похож на мать, и тем вносит недостойное смятение в душу самого второго старейшины и негодование в души прочих почтенных старейшин клана. Тут Ханьгуан-цзюнь, — она на мгновение прикусила губу, заставляя голос не дрожать, — очень серьезно сказал, что, насколько ему известно, сходство детей с одним из родителей не нарушает никаких правил клана. Цинь Линвэнь встряхнула своими махаонами в серебре, помнишь, у нее были такие танцующие шпильки, и сказала, что клан Лань, конечно, с самой свадьбы удручает ее нескончаемыми попытками говорить сложным образом о простых вещах, но всё-таки предложение из Пристани Лотоса — пока что очень удачное. А там, в связи с нездоровьем почтенного второго старейшины, глядишь — и разговоры сами собой закончатся. По естественным причинам. Она помолчала. Вэй Ин смотрел на нее, а не мимо, что можно было считать неплохим знаком. — Вот тут-то А-Си на них и упал. Хотел, наверное, спрыгнуть, но как-то промахнулся. И, сидя на дорожке, высказался в том духе, что, дескать, если А-Шу решат куда-то без него отправить, то он, хоть и не похож на маму, готов прямо сейчас начать вносить смятение и негодование, пока старейшины вообще все не закончатся по естественным причинам. Ты знаешь, Ханьгуан-цзюнь посмотрел на него так… сверху вниз таким длинным взглядом и проговорил: “Мгм. Не сомневаюсь”. У нее вышло похоже. Может быть, даже слишком похоже. Рыдание смяло Вэй Ина, словно бумажный листок, и он скорчился лицом в колени, будто пытаясь спрятаться от подступающего крика — и не смог. И тогда она тоже разрешила себе заплакать. Печаль — тяжелая, словно ночное, глубокое и холодное море, — и так была в ней всегда. Тени исчезли, и небо за приоткрытым окном неприметно налилось синеватым сумраком. Тогда они лежали рядом на ее узкой кровати — вытянувшись на спине, соприкасаясь только ладонями и переплетя пальцы. Рука Вэй Ина порой коротко вздрагивала в ее ладони и успокаивалась снова. Еще немного — и нужно было вставать, закрыть ставни, чтобы утро его не потревожило, и попросить принести с кухни обед, но она все никак не могла решиться встать и, в конце концов, уснула тоже. 3. Уже много лет в это время Лань Сычжуй отправлялся в поход за травами в Цишань. Иногда — вместе с дядей, иногда — один. Так и не заведя семью, в отличие от балабола Цзинъи, он был свободен уйти и вернуться когда захочет, но осенью вызревали и набирали силу многие редкие северные травы. Конечно, к услугам ордена Лань были все торговцы травами в округе, но никто уже много лет не привозил ни в одну лавку Поднебесной ни выросших над жилами природной ци огненных примул, ни северного корня, изгоняющего опухоли. Этой осенью он в Цишань не собирался вовсе: для близких умершего считалось приличным, чтобы срок траура был проведен в резиденции ордена, близ места упокоения. Он сам в любом случае рассчитывал остаться в жилищах ордена, да к тому же обещал закончить рисунки с подписями трав для учителя — старого Лань Шэньжуя, который с годами видел все хуже и уже плохо справлялся с тонкой работой. И завершить, наконец, справочник трав Цишани и северного Юньмэна — уже свой. Не сложилось — пришлось только поскорее закончить рисунки для учителя, а свое — отложить. В одном из поселков дальше по дороге на север, в Цинхэ, он отдал траурный наряд в стирку и сменил его на простые серо-коричневые цвета, а так же, поколебавшись, снял налобную ленту. Быть для всех обычным странствующим лекарем было для него гораздо проще. Лекарей из клана Лань, как оказалось, привечали, перед ними благоговели, но и бедами не делились, порой считая до времени несущественным и недостойным внимания господ бессмертных то, что позже оборачивалось большой бедой. Будучи учеником клана, он и раньше сталкивался с тем, что ему говорили не обо всем — только о чем-то действительно странном и страшном, упуская мелкое и не беспокоящее прямо сейчас. И было это, конечно, зря. Злобные призраки таскали вначале кур, а потом принимались за детей. Вымершее в моровое поветрие запертое поместье могло слегка чудить годами, а потом — в несчастную ночь убивало целую деревню, а то и две. Ну а о том, чтобы показать “тот маленький узелок в груди” — страшно сказать — бессмертному господину, и речи не шло. Серая одежда поселилась в его дорожном цянькуне после того, как он случайно узнал, что в доме, соседнем с тем, где он остановился, уже сутки мучается родами женщина, а его хотели позвать, да передумали, потому что всего лишь роды были ему будто бы не по чину. На злой вопрос — чем же тогда должен заниматься он — не воскрешать ли часом, мертвых, мялись у дверей, боялись поднять глаза и на всякий случай со всем соглашались. После он поражался, как быстро и странно он принял восприятие дороги, свойственное и Вэй Усяню, хоть и было в этом что-то сродни самообману. Для господина Лань дорога обречена была оставаться простым перемещением из одного нужного места в другое. Для того, кто может провести в дороге всю жизнь — пути Поднебесной становились чем-то живым и бесконечным, перетекали из реки в тракт и из тракта — в реку и влекли путника за собой, как река влечет в своем течении упавшее дерево. Бессмертный господин Лань был для вечной дороги чем-то чужеродным, стальной иглой в ее кровотоке. Бессмертному господину — и правда что — полагалось возноситься над нею на мече, пренебрегая всеми ее изгибами и клапанами. Бродячий лекарь Цан Юань — был еще одна необходимая часть ее вечного круговорота. *** Между прутьями плетеного верха повозки пробивалось солнце, и Лань Сычжую показалось — он каким-то образом оказался в глубокой корзине, в коробе, в каких на рынок носят овощи, и корзина эта покачивается на спине у носильщика. …Может, он и правда превратился в редиску? Мысль мелькнула и пропала, взамен нее пришло осознание. Повозка покачивалась на ходу, в висках пульсировала боль, но он шевельнулся и неловко приподнялся на локте. В открытом передке маячила спина возницы, а еще за ней — спины сразу двух ослов и одна из них — с приметным пятном — принадлежала, несомненно, Вишенке. Возница обернулся. — Очнулся! — радостно воскликнул он. — А я-то уже думал — ехал парень на похороны, так самого хоронить придется. — Кто ехал на похороны? — заторможено спросил Лань Сычжуй. — Так ты… сам говорил, во сне, правда, что едешь на похороны в Илин. Ты ведь не совсем без памяти лежал — разговаривал, мясной отвар даже пил, только не просыпался. Только ты прости, мы того поганца в твоем траурном халате похоронили. Никто из этих… жонглеров-комедиантов свой отдать не согласился, да и неприлично вроде как. У меня халата два — один на мне, а другой бы постирать. Доедем до реки, и надо. Сунулись в твой тюк, а там такая красота лежит, что совестно на нее даже дышать, а не то, чтобы погань эту зарыть, так чтоб не встала. Да и вез ты ее наверняка на продажу. Только траурное платье и нашли — так его и купить не сложно. — А… — Лань Сычжуй, откинулся на соломенный тюфяк, головой на подушку, судя по запаху, свернутую из того самого халата, который предполагалось стирать в реке, и попытался хоть как-нибудь собрать внятную последовательность из кусочков воспоминаний, которые плавали у него в больной голове. — Да, матушка шьет для торговца в Юньмэне. Спасибо, дядюшка Лю. …В рукаве траурной одежды остались лежать налобная лента и простой набор игл, ох, как нехорошо; вернувшись в Облачные Глубины, придется просить о наказании. Но если дядюшка Лю правильно провел ритуал упокоения… …У него два халата и один надо стирать, он даже не подумал, что в траурной одежде тоже могут быть бездонные рукава, как он мог что-то сделать правильно… А вот снобство воспитанника великого клана следовало отставить, и чем быстрее — тем лучше. Ведь это дядька Лю всех спас, не он. *** С комедиантами-жонглерами оказалось по пути, как и с нанятым ими для охраны в дороге бродячим заклинателем Хань Лю. Сам Сычжуй, Цан Юань, как он назвался, выяснил это, помогая одному из акробатов с нехорошим болезненным растяжением в спине, так что осла Вишенку, одного из потомков незабвенной памяти Яблочка, запрягли к Хань Лю, и так и покинули Цинхэ. А на развилке в деревню Дуйсу к ним напросился человек, сидевший на обочине и костеривший на все корки сбежавшую лошадь. Недалеко — до ближайшего города, под обещание, что заплатят живущие там родственники. Правда, несколько следующих ли пути даже воспитанное в ордене Лань терпение Сычжуя готово было дать трещину. Говорил попутчик, назвавшийся Су Цуем, не умолкая, так что даже в соседних повозках было его слышно, и когда он в третий раз описал тяжбу, из-за которой ему пришлось собраться в город, так многословно и запутанно, что понять его не было решительно никакой возможности, одна из танцовщиц — кажется, все звали ее Люшу, — просто посоветовала ему заткнуться. — Не было у него никакой тяжбы, — с ненавистью рявкнул Хань Лю, разглядывая знамя привлечения зла, со знанием дела изображенное на стенке повозки, в которой всю дорогу ехали девушки-танцовщицы: разбойник отогнул обивку и написал его на изнанке, добавив накопитель-обманку — не подойди Хань Лю почти вплотную помочиться на колесо, да не почувствуй он холодок — все разбили бы лагерь в указанной Су Цуем ложбинке обычным порядком и вряд ли проснулись бы. Теперь же защитное поле, наскоро изображенное уже Лань Сычжуем вокруг второй, большей крытой повозки, в которой везли реквизит и в которой сидела теперь, сбившись в кучу, вся труппа и оба заклинателя, тлело, потрескивая, и было ясно, что если все собравшиеся тут мертвецы — числом, пожалуй, побольше тридцати, — хорошенько поднажмут, то ничего от него не останется — попросту затопчут. — Делать-то, что будем? А ну цыц! — прикрикнул Хань Лю на кого-то, кто начал тихонько подвывать от ужаса, и продолжил, нарочно притиснувшись почти вплотную к уху. — Всех положить мы их не сможем, поле твое накроется через час или два, лошади разбежались. Ослы-то остались, но всех не вывезут. Мы-то с тобой, пожалуй, прорвемся, а вот с ними — точно нет. Самое время было корить себя за то, что избрал путь лекаря, а не сражающегося адепта: другие расходы энергии, совсем иное усилие и вовсе другой способ подачи ци на иглы и ножи. Ханьгуан-цзюнь, пожалуй, справился бы со всей нечистью в одиночку, но он сам — вряд ли. Лань Сычжуй перебрал талисманы. Были среди них полезные, но и их бы вряд ли хватило, а остальное лекарские, защитные, и всякая непотраченная дребедень от помощи Вэй Усяню в ученических охотах. Да и к тому же, заманивая людей в подобную ловушку, сам он, пожалуй, постарался бы находиться поблизости, чтобы догнать того, кто вдруг да вырвется. Чтобы тут поднять столько мертвецов — надо было полгода, а то и год заманивать путников, а на здешней сторожевой башне, надо полагать, били талисманами мух и вешали на мечи портянки на просушку. Лань Сычжуй выбрал из кучи тренировочный талисман, военный, создававший фантом человека, который пытается взлететь на мече. (“Мало ли что, — говорил Вэй Усянь ученикам, которые спрашивали, зачем им учиться сражаться с людьми, с другими заклинателями. — Мы такого перед Низвержением Солнца не умели, на ходу пришлось учиться”.) Свистнула стрела, пронзая созданное талисманом изображение. — За тем деревом. Или за тем, — отметил дядюшка Лю. — Эх, не попадал я в такие переделки, а ты? — Я попадал, — пробормотал Лань Сычжуй. — В юности. Но тогда нас выручили мои наставники… Требовалось придумать что-то настолько же эффективное. … — Вообще не эффективный способ! Вэй Усянь скомкал и бросил еще один набросок талисмана в жаровню, которая, как правило, стояла у него рядом с рабочим столом для уничтожения неудачных экспериментов. Замахнулся он — ни много ни мало — на немного новый способ написания привлекающего талисмана, который должен был одновременно и привлекать, и обездвиживать темных тварей, “чтобы не приходилось особенно возиться”. Работа кипела, создавались эскизы и образцы, кисти гибли смертью храбрых десятками, только вот закончилось все не так, чтобы удачно. “Во-первых, два контура друг другу мешают и оба работают нестабильно, во-вторых — сил они жрут не в два раза больше, а как бы не в десять, так что и не напасешься, а в третьих — пока один привлекает нечисть, второй убивает все остальные талисманы в округе. Кому такое может понадобиться — не знаю, но точно не мне”, — возмущался тогда Вэй Усянь. “И вы его только что испытали, наставник Вэй?” — спросил тогда Сычжуй, хватая себя за рукава и вытряхивая оттуда весь запас — примерно полсотни заготовленных для работы талисманов. Ни один не удалось активировать. Лань Сычжуй тогда почти всерьез обиделся: совсем серьезно обижаться на наставника Вэй было невозможно, но Лань Сычжуй действительно был рассержен — а если бы что-то срочное, когда некогда рисовать новые? Артериальное кровотечение, например? И что, если Вэй Усянь сразу же помог ему нарисовать новые талисманы. И что даже, если, в итоге, научил — просто на всякий случай — дорисовывать обычный флаг до такого, привлекающе-защитного. “Только если у тебя накопителя нет — даже и не пытайся, так можно и сознание потерять — от оттока силы”. Накопителя не было. — Дядька Лю, — спросил Лань Сычжуй, — сможешь ты их сам добить, если они перестанут шевелиться? Выводя дополнительные черты иероглифа, он вспомнил, что самые первые флаги привлечения зла и исправляли кровью. Рисовали кровью. …Получилось ведь? — Дядька Лю, а где труппа? — спросил он, опасаясь услышать, что получилось, но не совсем. Или что совсем не получилось. — Уехали они. Ты знаешь хоть, сколько тут лежишь, а я тебя везу? Неделю! И везу тебя в Илин, куда ты и собирался, мне не жалко. Повозку им, правда, пришлось спалить, я помню, ты говорил — подкладку только оторвать, но она не отрывалась, а ты прямо доходить начал. Но как они новую будут доставать, и на какие деньги — уже не мое дело. Я — в Юньпин на зимовку. Старый стал — зимой бродить. — А Су Цуй? — Ну так за тем деревом, за которым он стоял, я его и нашел потом. В твой чудо-периметр не всё мертвецы попали, на его долю тоже досталось, — объяснил Хань Лю. — Были у него какие-то защитные заклинания на одежде, но, похоже, не помогли. Откуда бы ни взялись у него в голове похороны, да еще и непременно в Илине, туда ему и правда было надо. Было, разве что, досадно, что продавать работы госпожи Си придется здесь — самую высокую цену за них все-таки давал Сэ Бу из Юньпина, но и в здешней лавке их отрывали с руками. Приемный отец никогда не возражал против того, чтобы Си Юйхэ и Вэй Усянь продавали на сторону то, что делали сами, и имели собственные, независимые от ордена Лань средства. Госпожа Си, хоть и не работала на заказ, но когда у нее оставалось время, вышивала сложные ленты каймы, которой можно было украсить любой наряд, экраны для ширм, где среди цветов и птиц прятались защитные знаки от мелкой нечисти и зловредных духов, и настенные свитки с изречениями, да еще совсем изредка — готовые платья, тоже с защитными печатями. “Вот, похоже, и пригодилось”, — сказала она, отдавая ему последний тючок, но лишь покачала головой и не стала объяснять, что имела в виду. И так понятно было. Да и лента потерялась как-то чересчур кстати… Не было у Лань Сычжуя сейчас двух ответов, что ему делать, если Вэй Усянь уйдет из ордена Лань вовсе. Эти мысли он отогнал и, оставив Вишенку в теплой конюшне у того же торговца, которому продал вышивки, нарушил на следующий день целых два правила: не летать над горами в одиночку, да еще так близко от могильного пика после серьезного расхода сил. За могильным пиком — первым из гряды — начиналась мешанина низких столовых холмов и кряжей, над которыми поднимались изредка выветренные кривые клыки — родственники того, что возвышался над Луаньцзан. Дальше, после, шли уже настоящие горы. К далеким пикам, укрытым снежными шапками круглый год, присоединились уже их более близкие меньшие братья, окутанные снегом только зимой. Ветер прижимал к земле облака, и в их туманных клочьях Лань Сычжуй едва не пропустил вход в приметное узкое ущелье — выбеленную скалу с глинисто-красной выветренной бороздой посередине. Узкая тропа огибала ее слева, ныряя то вверх, то вниз. Снег пошел, когда он преодолел три четверти пути, но, к счастью, почти в безветрии — крупными, теплыми хлопьями, налипавшими на одежду и сбивавшими, тем не менее, с курса. Выругавшись, он ступил с меча на тропу, и зашагал по ней, прикрываясь рукавом от слабых порывов поднимавшегося ветра. Дом встретил его стылым облачным полумраком. В нем никого не было — ни живого, ни мертвого: в печном пристрое нетронутые дрова, в погребе, вырубленном в скальном основании под домом — нетронутые запасы. Вэй Усянь здесь не появлялся. 4. — А что у нас опять случилось? — Лань Яньси ворвался в комнату, в которой Лань Яньшу и Цзян Юй готовились к очередной ночной охоте: проверяли луки и гарпуны, крепили оперение и наконечники к стрелам. — А что у нас должно было случиться? Дай мне синее перо, — попросил Цзян Юй. — Не знаю, но что-то старый глава Цзян опять возмущается, его в главном зале аж с западного пирса слышно. Что-то про сестру. — Даже так? — слегка удивился Лань Яньшу. — Может, пойдем посмотрим? Пока они шли, буря с громом и молнией несколько улеглась, но все равно, на всякий случай, они зашли с другой стороны от главного зала и устроились под круглым окном. Усилиями их с братом там был обустроен почти что постоянный наблюдательный пункт — на участке мостков снизу нарисовали печати тишины и сокрытия, а также усовершенствованного отведения глаз: теперь, если кто-то посмотрел бы в их сторону случайно, то увидел бы только смутную рябь. С прямыми взглядами всегда было сложнее, но прямо на них еще ни разу никто и не смотрел. И, хотя и они не услышали за все это время ничего действительно важного, наблюдать за тем, как старый или молодой глава Цзян принимают просителей, было даже в чем-то интересно. А еще у Яньси был попросту нюх на действительно интересную работу. Если при появлении очередного просителя тот начинал слушать особо внимательно — быть в копилке чему-то необычному. — Дядя Сянь здесь, — удивился вдруг Яньси. Действительно был. Стоял посреди главного зала, руки на бедрах, и брови его приобрели тот особый сердитый изгиб, с которым он всегда объяснял серьезно проштрафившимся ученикам, что именно они не так сделали и чем это могло кончиться. — Ты уж мне объясни, а то я совсем не понял, по какой такой причине меня остановили на тракте и доставили сюда, — требовал он, словно и правда ученика отчитывал. — А, Цзян Чэн, что за дела? Я ведь мало люблю, когда мне обещают, что “будут вынуждены применить силу”. Он выгнул губы в хищной усмешке, которая с некоторых пор могла бы сниться Яньшу в кошмарах, но вот теперь выглядела как-то не по-настоящему. Совсем не так, как в мираже. — Силу они применят, видите ли. Я что — штанишки должен был намочить? — Нет уж, это ты мне объясни! — рявкнул вдруг глава Цзян. — Почему это ты расстраиваешь родственников? — Каких это? — Меня! А если я тебе не родственник, то объясни тогда, почему я три дня назад получил от молодой госпожи Лань удрученное письмо, в котором говорится, что ты покинул Облачные Глубины из-за разногласий со старейшинами, напоминается, что носящих траур не принято отпускать на ночную охоту в одиночку, даже если они не высказывают мыслей об уходе из жизни, а так же спрашивается, не могу ли я что-нибудь сообщить, если ты будешь замечен на землях Юньмэна. У дяди Сяня тоже вдруг стало лицо такое же, как письмо — удрученное. — Айя, — пробормотал он, — зачем же она так. — Да вот уж точно, и зачем бы кому-то о тебе волноваться, — саркастично произнес глава Цзян. — А еще объясни мне, по какой причине Лань Юфэнь пишет моей невестке, что младший брат хвастался ей, будто глава Лань за что-то прогнал Вэй Усяня из Облачных Глубин, да еще и полагает, что это правда? Так и есть? — Нет, — дядя Сянь коротко покачал головой. — Я ушел сам… — Да знаю я, как ты сам уходишь! — С Цзыдяня сорвалось и кануло в пол несколько пурпурных искр. — Стоило нам с главой Цзинь еще летом вразумить насчет А-Ли ланьских старейшин. Быть бы ей мальчишкой, в самом деле, а. Так что или ты мне сейчас рассказываешь, как было дело, или я отправляю этому щенку шелковое письмо как есть. — Как это — как есть? — удивился дядя Сянь. — Что за шелковое письмо? Погоди, ты — что, чуть не объявил ордену Лань войну? Серьезно? По поводу? — А что, я по-твоему могу позволить этому… щенку, который вчера влез на место главы ордена, так обращаться со своим шисюном? — снова возвысил голос глава Цзян. — Да я ему не только войну готов был объявить, но и лично бы выпорол. Ну так и что? — Так и то, — пробормотал дядя Сянь отчего-то тихо, словно из него разом вытряхнули силы — и опустился вдруг просто на ступени, ведущие к лотосовому трону главы, как будто сидел так много раз. — Все не так, Цзян Чэн. Не в А-Ли дело. Старейшины возмутились, что Си Юйхэ продолжает жить в одном доме с посторонним ей мужчиной, а глупый ребенок их поддержал. Ну, должно быть, ему и правда важно, что об этом думают. А я и решил, что дудки, не буду я для себя искать там пятый угол, я эти Облачные Глубины и терпел-то, может, всю жизнь ради Лань Чжаня. Да и А-Инь, если правда теперь хочет за меня, все-таки, замуж, то пусть вспомнит, что я, хоть и прилип к Ланям, а сам по себе — бродячий заклинатель без рода и племени. — И вспомнит, и дальше что? Расхочет? — Не знаю. — Ну и дурак, — сообщил ему глава Цзян. — Сединой присыпало, а ума не нажил. — Сам-то, — коротко усмехнулся дядя Сянь, — тридцать лет прошло, а туда же — Вэй Усяня ловить по всем дорогам Поднебесной живым или мертвым. — Как хочешь, а в эту вашу горную усадьбу я тебя одного не пущу. — Я не… — И с Вэнь Цюнлинем тоже не пущу, — отрезал глава Цзян, и сел вдруг не на трон главы — тоже на ступени рядом. — Останься здесь, погости, шиди младших погоняй, у меня Цзян Ю как раз с ребятами в Мэйшань поедет, место наставника свободно. — Цзян Чэн. — Или сам с ними в Мэйшань поедешь? — Зачем бы мне? — откликнулся дядя Сянь. — Ну понятно, что Цзян Юй туда едет свататься, мои балбесы — ему помогать, ну или мешать, это уж как получится, Цзян Ю — чтобы не сбежал по дороге, а я в качестве кого? — Твои балбесы тут, кстати, поссорились недавно, да так, что пару дней друг с другом не разговаривали. — Из-за чего это? — испугался… дядя Сянь, а Лань Яньшу стало стыдно, даже краска бросилась в лицо при мысли, что… Цзян-шишу сейчас расскажет из-за чего ссорились. И будет… ой что будет. Яньси, похоже, подумал о том же самом, потому что слегка сжал ему плечо. — Сами расскажут, я думаю. Ну хочешь, одежду дам тебе по всем правилам? — Совсем с ума сошел, — сказал дядя Сянь стропилам. — Ладно. Раз ты настаиваешь… задержусь на пару дней, если так хочешь убедиться, что со мной все в порядке. — Чтобы убедиться, что с тобой все в порядке, тебя пытать надо, и то может не получиться, — заметил глава Цзян, — разве что честно скажешь раз в коем-то веке. — Честно скажу. Больно, — отрывисто бросил дядя Сянь. — Но вытерпеть можно, было бы ради чего. *** — Что он делает? — Лань Яньшу дернул близнеца за одежду, чтоб тот подвинулся. — Ничего он не делает, просто сидит и на воду смотрит, — Яньси посторонился, и получилось выглянуть. Дядя Сянь и правда неподвижно сидел в беседке на скамье, спиной к ним, просто глядя на воду и больше как будто ничего не делая. Ветер покачивал порыжевшие и подсохшие по краям широкие листья лотосов и отцветшие семенные коробочки, и за шорохом листьев их собственные осторожные перемещения должны были оставаться незамеченными. — Сегодня скажем? — прошептал Лань Яньси ему на ухо. — Давай сегодня, а то еще пройдет эта пара дней, и… Цзян-шишу его не привяжет же Цзыдянем к половицам. И он уйдет без нас. — Значит, иди и скажи, — Лань Яньси слегка толкнул его в спину. — Я? — Лань Яньшу попытался сдвинуться, обратно за угол. — Почему я? — Ты. Скажи ему, — прошипел Цзян Юй, и они просто вытолкнули его из укрытия в четыре руки, и тогда — некуда деваться — он зашагал по мосткам к беседке. — Я-то думал, что там происходит за возня… — улыбнулся… дядя Сянь, когда Лань Яньшу обошел его и встал между ним и наморщенной ветром осенней водой, прислонившись к опорному столбу крыши. — Но мне казалось, вы сейчас наброситесь на меня со спины и начнете пытаться столкнуть в воду. — Нет, — сказал Яньшу. — Мы не собирались. Ты бы просто побросал нас в воду. — Не побросал бы — выросли слишком, — он качнул головой, и Лань Яньшу тревожно подумал, что руки за последний кусок лета у него похудели, и седины, как будто, стало больше. — Просто… — он набрал воздуха в грудь, как перед прыжком в ту самую холодную воду, и, наконец, выговорил: — Отец, мы с братом решили, что поедем с тобой в горную усадьбу. — Еще попутчики нашлись, — проворчал Вэй Усянь, и вдруг резко вскинул на него глаза: — Как ты меня назвал? — Скажешь, неправда? — Лань Яньшу возмущенно расправил плечи. — Скажешь — “тебе показалось”? “Если правда так скажет, то будет…” Что будет — он не додумал, разумелось — будет плохо или отвратительно. — И правда, — признал Вэй Усянь, устало прикрывая отчего-то веки. — И не показалось. Но кто тебе сказал? Цзян Чэн? — Не-а, — Лань Яньшу показалось, что с плеч у него рухнула целая холодная снежная куча, как лавина, которая срывается с горы и погребает под собой неосторожных путников. Без лавины, которая почти целое лето лежала на нем сверху, было гораздо, гораздо, гораздо легче, поэтому он просто плюхнулся следом за ней — на скамейку рядом с дядей Сянем. — Это вообще случайно. Помнишь, мама нам рассказывала, как тетку Си Тао посадили в тюрьму? Яньси потом целый день ходил, говорил, что так несправедливо, и вот если бы существовало заклинание, которое позволяет восстановить события в виде фантома, какие ты делал в виде всадников, лучников и мечников для боя, то такого бы не случалось. Тогда мы все втроем сели думать, как это сделать. — Темная энергия оставляет след там, где находилась? — дядя Сянь заинтересованно повернулся к нему. — Ага, так мы и подумали. Мстительный дух ведь, если подумать — такой же след, только оформленный и… самосущественный. Поэтому, если проявить этот след, как бы… подержать над огнем письмо, которое написали молоком, то можно восстановить события… — Погоди, — дядя Сянь остановил его, хлопнув рукой по плечу и поднял взгляд на Лань Яньси и Цзян Юя, проникших в беседку, и стоявших теперь перед ними, — след слабый, чтобы его проявить, нужно еще больше темной энергии, получается, вы ее использовали? — Получается, что так. Мы… ну немного увлеклись, — Цзян Юй слегка покраснел. — Мы были очень аккуратны, — уточнил Лань Яньси, — и приняли все возможные меры предосторожности. — Мы написали прототипы, показали их деду, а тот взял с нас обещание, что мы не будем их испытывать в Пристани Лотоса. Можно подумать, тут на каждом шагу кого-нибудь убили, — возмущенно взъерошился Цзян Юй. Лань Яньси постарался пнуть его незаметно, но отчетливое “Ай!” не оставило ему никаких шансов. — Любое место, где живут заклинатели, как правило, очень тщательно вычищено от следов темной энергии, поэтому испытания здесь вам ничего не дали бы. — Ну, это мы потом поняли, — закивал Лань Яньшу, — а так… Ну мы сначала подумали, что отработаем наложение где-нибудь в безлюдном месте, а потом просто дождемся, пока кого-нибудь зарежут. Где-нибудь. Или кто-нибудь повесится, или кого-нибудь столкнут с обрыва. И мы так и сделали и стали ждать и даже как-то подзабыли про эту идею. А тут… возвращались с охоты, дождь пошел, мы замерзли, проголодались, набрели на гостиницу, и решили остановиться, погреться, ну и еще раз попробовать научить Яньси нормально пить, а не как он это делает — три капли и наповал. — Братец Шу! — громко возмутился Лань Яньси. А ведь, похоже, пьяный с трех капель младший брат — это было теперь навсегда, без всякой надежды на какое-нибудь изменение ситуации к лучшему. — Ну еще Цзян Юй безостановочно ныл, — продолжил он, отложив эту мысль на потом обдумать, — что из-за того, что Цзыдяню нужна мэйшаньская кровь, чтобы оставить его в роду Цзян надо кого-нибудь женить, а кто-нибудь — это он, и вдруг он не захочет ни на ком жениться… — Разбирали цянькунь, наткнулись на образцы заклинания и решили — ну вдруг тут какую-нибудь проститутку зарезали на наше счастье. То есть не на счастье, но хоть проверим. Наступило молчание. Все трое переглядывались. Лань Яньси снова одолела привычка, с которой он долго и безуспешно боролся — он наматывал на пальцы вытянутую из прически прядь, дергал ее, и снова наматывал. Сам Лань Яньшу никак не мог подобрать правильные слова, для описания нахлынувшей на него жути. — Ну… — неуверенно начал Цзян Юй вместо него, перебираясь сразу к концу истории, — я немного ошибся при наложении, а еще мы не подумали, что надо лоцировать заклинание по двум точкам — на преступление и на преступника, не только на преступление. Если мы это все-таки доработаем, то в нем нужно будет учитывать подозреваемого, приводить на место, и вот тогда все получится. — Кажется, вы что-то пропустили, — мрачно сказал дядя Сянь, — угадаю, пожалуй. Гостиница была на почтовой станции по дороге от деревни Байшэнь к Пристани? Лань Яньшу только скривился. — Это кто-то за собой не убрался, мусор не вымел, — съязвил Лань Яньси. — Как-то не до того тогда было, — в тон ему ответил дядя Сянь. *** Дождь лил и лил, а когда вроде бы переставал, капли все равно то и дело тяжело шлепались с крыши. Было почти тихо — из другого крыла доносился едва слышно разговор — несколько женских голосов и один мужской. Яньси после всего второй чашки местного фруктового вина — отчаянно некрепкого — совсем ослабел: все пытался пристроить подбородок ему на плечо и подышать в ухо. Было щекотно и забавно, и Яньшу, слегка хихикая, нечаянно фыркнул вином на развернутые перед ним листки. — Может, отложим? — с сомнением покосился на него Цзян Юй. — Я могу заклинать, — Яньшу встряхнул головой. — А-Ло, отодвинься, пожалуйста. Да, вот так. Ну что ж ты опять наклюкался, как и не родной. Шутка была любимая, в основном потому, что общего у братьев Лань, второго и третьего молодых господ, было все-таки больше, чем различного, но способность оставаться трезвым, выпив порядочно вина, принадлежала только Лань Яньшу. — Ну ладно, если так. — Цзян Юй все равно посмотрел подозрительно. — Начали тогда? — он развернул перед ними на столике схему заклинания. Начали. Две из трех доставшихся ему основных ключей Лань Яньшу провел попросту идеально, на третьем — пожалуй, сплоховал, но совсем слегка, и это было неважно. Светящийся контур заклинания немного повисел в воздухе, пока Лань Яньшу втаскивал в него пряди темной энергии из накопителя, который купил почти за все орденское жалование у одного из адептов Оуян. Кусочек иззубренного железа чуть больше ногтя вмещал ее совсем немного, но на такие заклинания — хватало. Заклинание замерцало, погасло и расплылось фигурами из дыма — пепельно-сероватыми, беззвучными, но не вполне бесцветными, почти плотными. — Хорошо, что они появились не прямо там, где мы сидим, — прошептал он, — было бы страшновато. — Говори вслух, — поправил Цзян Юй. — Я тебя не понял, а они нас все равно не услышат. Они с Цзян Юем вгляделись — и переглянулись, ловя одну и ту же мысль. — Это же мы что… — начал Цзян Юй, а Лань Яньси неожиданно трезвым голосом продолжил: — Это Вэнь Чао. И Вэнь Чжулю. — Погоди-ка, — Цзян Юй потянул к себе пропись: — Ну точно, я ведь наклонение перепутал. Не просто “пролилась кровь”, а “была родственная кровь”. Здесь был ведь дед. — Не прямое родство, — уточнил Яньси, и только тут, кажется, понял свою бестактность. — Ой, пр-прости. Цзян Юй отмахнулся. — Значит, наверное, вашего отца хватает. Так, что это они заметались… — Дядя Сянь идет, — почему-то снова шепотом пробормотал Яньшу. — Исторический момент, — провозгласил Цзян Юй и перегнулся через перила, отделявшие их от лестницы, но тут же почти упал обратно: — Эй, братец Шу, — прошептал теперь уже он — очень тихо. — А… он точно не настоящий? Он просто… плотный и яркий. Гораздо ярче, чем эти. — Заклинание на темной энергии, а он — почти мстительный дух, — объяснил Лань Яньси. — Ох, — снова прокомментировал Цзян Юй. — Это же надо, так близко стоять к этому… Сжигающему ядра. Даже у меня сердце в пятках, а он… — У него уже не было Золотого Ядра, — объяснил Лань Яньси, снова даже и не думая сбавить громкость. — Ему-то что. Величественно повернув голову, тот посмотрел прямо на них так, словно действительно мог их видеть. Внимательно, в упор, с кривой медленной усмешкой, которую Лань Яньшу видел много раз, но совсем точно гораздо более дружелюбной, чем эта. Цзян Юй как-то по-бабьи высоко охнул, едва сломавшимся голосом, и распластался за столиком, а Лань Яньшу и пошевелиться не мог, даже вздохнуть не мог толком, превратился разом в одну большую сосульку. — А почему там ты? — спросил Лань Яньси, опять громко. — Даже родинка твоя. С заклинанием не так? Оно что, придает фантомам черты создателей? — С заклинанием все в порядке, — огрызнулся на него Цзян Юй. — Вон Вэнь Чао, вот Вэнь Чжулю, а это точно Вэй Усянь, только… Он перевел взгляд на Лань Яньшу, на призрака и снова на Лань Яньшу, как будто не мог перестать сравнивать. — Как… наставник Вэй учил, — наконец, прошептал он. — Сходство не полное, но просто поразительное: отличается линия и расположение бровей, и слегка — форма нижней челюсти, и ещё… — Ради Неба и Земли замолчи, — наконец вернул себе речь Лань Яньшу. *** — Ну… да. Это к осени ближе было, — сказал Лань Яньси. — Мы вообще были из-за… отца не очень в себе, а тут еще и это, и… Просто я ведь это все слышал время от времени… что матушка спит не только с отцом, но еще и с его любовником, а тут оно, оказывается, правда. Мы… имели право знать! Я почти всерьез ходил и думал, что у нас с братцем Шу все было раньше общее, а теперь у него отец есть, а у меня — получается, нет, и оно ужасно обидно. Или еще — что понятно теперь, почему отец его сюда услал, а я — выходит — просто так на это согласился, без всякой на то причины, а мог бы быть с отцом рядом все это время как достойный сын, без всяких тонкостей. Да и вообще, Лань Яньлю — наследник отца, Лань Яньшу — твой, а я… вроде как в довесок получился. Все-таки Яньшу лучше человек, чем я, — резко добавил он. — Это чем? — глухо спросил дядя Сянь, а Лань Яньшу ощутил, как вспыхнули щеки. Неправда, он сам очень злился, это касалось ведь его прямо, и разве сложно было хоть намекнуть, что не все сплетни — на самом деле сплетни, которые распускают от лени или досады. Просто кое-что, ну, только для семьи. — Он просто ходил и громко возмущался, что ему все врали, да и все тут. А я… как будто мне кто-то разрешение дал — ему завидовать. И злиться. А потом пришел старый глава Цзян. — И треснул его Цзыдянем, — продолжил Цзян Юй. — И вышиб из него вон… не знаю что, но что-то точно вышиб. Лань Яньшу подставил ему подножку, роняя в воду, но тот чудом успел удержаться на выбросе ци, а потом схватился за столбик беседки. В следующий раз, наверное, следовало еще чуть-чуть сильнее крутануть. — И мы поговорили, — поправил Лань Яньси. Но все-таки слегка поежился. — И хватит об этом. — А выглядело так, как будто Цзыдянь в этом был замешан, — Цзян Юй предусмотрительно отступил на несколько шагов. — Так что мы хотим с тобой, и все тут, — заявил Лань Яньшу. — А этот поедет в Мэйшань и женится там как миленький на какой-нибудь из их четырех барышень. — Пока не женится, — уточнил Лань Яньси с истинно ланьской склонностью к предельным уточнениям. — Просто выберет. — А дядя Сянь не может помочь? Выбрать? — предложил Цзян Юй. — Да что ж такое, не хочу я в этот ваш Мэйшань, если там все дамы как матушка Цзян Чэна, и все как одна с цзыдянями, — возмутился Вэй Усянь. — Ага, а тут вдруг я или А-Шу там женимся. И младший отец будет тогда всю жизнь прятаться от невестки. И ты, Цзян Юй будешь в этом виноват, между прочим, — пообещал Лань Яньси. — Не дай Небеса, — отмахнулся Вэй Усянь, и вдруг снова спросил: — Как ты меня назвал? — Ну… — Лань Яньси снова дернул прядь, и Лань Яньшу поймал его за руку, — Если нельзя… — Если — можно. Просто… — Так не говорят? А плевать! И так уже братец дальше правил ни гуля лысого не видит. — Так-так-так. Подслушивали? — Эээ… — замялся Лань Яньшу. — Подслушивали, — дядя Сянь поднялся со скамьи и встал перед ним. Они были с ним почти одного роста, и стало вдруг внезапно интересно — когда ему самому, Яньшу, станет столько же лет, седина появится так же смешно — отдельными прядями, как у тигра полоски? Наверное, нет — как старел бы тот, призрак, которому он сам приходился, получается, сыном, никто уже никогда не узнает. — Или просто… неважно, как называть? — вдруг сказал рядом Яньси. — Потому что какая разница? — Какая разница, — кивнул… отец и добавил. — Как хочешь, так и называй, в конце-то концов. Согласен быть хоть баоцзы, пока варить не начали. Но я очень рад, что тебе хочется так. — Показалось ему, или глаза у дяди Сяня как-то странно блеснули прежде, чем он моргнул?.. — Балбесы, ой балбесы… — И он обнял их, обоих, а не только одного Яньшу. Словно узнал откуда-то, что Яньси этого потихоньку боялся. Притянул их ближе, помахал свободными кистями рук, показывая оставшееся место, и привлек еще и Цзян Юя. — Мои балбесы, никому не отдам. Только почему-то балбесы в конце концов перестают помещаться в руках все сразу, — пожаловался он. Неправда, пока что помещались, хоть поясная пряжка А-Юя и впивалась в спину, но это было терпимо. — Дадим мы нас отдать, можно подумать, — фыркнул Яньшу. — Только… поехали с Цзян Юем, правда. Там всякое есть, интересное, и Грозовое озеро, и… — И я очень хотел посмотреть на то, как они вбирают энергию из грозы, это, конечно, тайная техника, клановая, но вдруг можно самому разобраться. Может, младшему отцу тоже интересно? — подхватил Лань Яньси. — А ещё интересно, почему все-таки молнии бьют в Грозовое озеро, правда? — И все-таки, может дядя Вэй поможет найти не страшную молодую госпожу, а? — включился Цзян Юй. — И… — Все-все, хватит-хватит, — запротестовал отец, — совсем с ума меня сведете, вы сколько собрались там торчать? Задач назадавали лет на пять. — Вот и застрянем там без дяди Вэя… — пообещал Цзян Юй. — Ну хорошо. — Отец глубоко вздохнул. — Поехали, только… — Ну… поскольку договор о поездке был давний, мы со старым главой Цзян решили его не отменять, — понял Яньси, — но мэйшаньцы обещали выделить нам уединенное жилище, в котором мы, — он сердито потер нос вместо того, чтобы им шмыгнуть, — сможем соблюдать траур и отправлять все траурные обряды так, чтобы прочие нам не докучали. — И если нужно будет, мы не будем к тебе тоже слишком много приставать, и… — Или это потому, что вы с отцом никогда там не были и там… не получится его вспоминать? — предположил вдруг Яньси. Ладонь на его рукаве коротко вздрогнула — сжалась сильнее, и взгляд смутно скользнул в сторону, на воду, под напряженно сдвинувшимися бровями. — Тогда, конечно, мы… — Яньшу вдруг испугался, что отец будет плакать, и, может быть, брат и понимает, что с этим делать, а он сам, кажется, просто сядет на пол и расплачется за компанию, как маленький, если это увидит. — Нет, мы просто там не были вместе, — спокойно поправил тот. — Очень странно отправиться куда-то в новое место в одиночку. Но все-таки… Когда едем? — Через пять дней! — крикнул Цзян Юй уже с другой стороны мостков. — Пойду скажу деду! *** Цзян Ваньинь, старый глава Цзян, как его теперь многие называли за глаза (не в глаза, пока, к счастью) медленно шагал, наслаждаясь тягучим и осенним травяным шелестом под сапогами и легким шорохом опадающих листьев. Остановился и просвистел несколько тактов дурацкой привязавшейся песенки “Из Юньпина до Ланьлина”. — Глава Цзян, — сказали сзади — хрипловато и мягко. И странно — так много всего изменилось, но этот голос остался прежним — хрипловатым и как будто задыхающимся. И неизменно смущенным, извиняющимся… Некоторым существам не дано было меняться, но он все время отчего-то об этом забывал. — Вэнь Цюнлинь, — проговорил старый глава Цзян, не оборачиваясь. Мертвец обошел его, слегка деревянно загребая ногами по опавшей листве. — Да, глава Цзян. — Я полагаю, ты мог бы рассказать мне… некоторые вещи. Нужные, чтобы правильно действовать. Тебе ведь не нравится, когда его принижают незаслуженно, правда? — Глава Цзян прав, — опущенные вдоль тела руки не вздрогнули. — Значит, я жду. Вэнь Цюнлинь как будто улыбнулся, очень легкой, вновь извиняющейся улыбкой. — Некоторые из них, но не все, хотели, чтобы господин Вэй ушел сам. — Он чуть склонил голову, довершая свое сходство с потрепанным осенним вороном. — Бдение. Процессия. Потом это. — Бдение? — Старейшины пришли в это время. Говорили — Вэй Усянь может поднять главу Лань мертвецом, как я. Требовали, чтобы он ушел от гроба. — И что? — яростно выкрикнул Цзян Ваньинь. — Госпожа Си их не пустила. Велела убираться и не мешать скорби тех, у кого и правда горе. Молодые господа не слышали. Господин Вэй позже сказал: “Мы много старались с Лань Чжанем, чтобы наша маленькая А-Инь могла послать старейшин подмести пустыню”. — Но это не все, — утвердительно сказал он. — В погребальной процессии господину Вэй не дали посох. Его место в процессии было после всех родных детей — рядом с Лань Сычжуем. Не вместе с госпожой Си. Не перед ней. Он не заметил. Цзян Ваньинь коротко и без замаха сшиб Цзыдянем раскидистый зонтик с придорожного куста дягиля — и тот покатился по земле срубленной головой. — Почему глава Лань — не А-Ли? — Господин Лань говорил — еще год или два он отводит на то, чтобы Лань Яньлю показал свой настоящий характер, если сумеет. Иначе — двух ответов на этот вопрос не будет даже у самых упрямых старейшин. Но когда все случилось, никто больше об этом не говорил. Еще один зонтик дягиля покатился по земле, распространяя терпкий аромат. — Ясно, — отрывисто сказал Цзян Ваньинь. — Благодарю, Вэнь Цюнлинь. Он отвернулся, не говоря ничего больше, и быстро зашагал к Пристани Лотоса. 6. Резиденция ордена Мэйшань Юй оказалась похожей на чайный ухват на длинной ручке. Именно такое сравнение отчего-то пришло в голову Лань Сычжую, когда он и его провожатый из клана Цзян добрались, наконец, до нужного места. Здесь жили и обычные люди — рабочие серебряных копей, а чуть ближе к большой долине — сажали на террасах овощи и плодовые деревья. Чем выше, тем долина становилась уже, а стены ущелья — круче, почти сходясь вверху каменным мешком. Дома теперь уже заклинателей, частично — хозяйственными постройками — врезанные в скалы, выстраивались в две линии вдоль реки и водопада, отгородившись от воды барьерами, и даже под этим водопадом. Дома вдовствующей госпожи клана, ее сестры, ее дочери со спутником на тропе самосовершенствования, и прочих высокопоставленных женщин клана и их супругов, находились еще выше — на берегах Верхнего озера, образуя рожки этого ухвата. В роли чашки выступало Верхнее, или Грозовое, озеро. Оно, удивительно-бирюзовое, не содержащее никакой жизни, заполняло почти идеально круглую высокогорную долину с таким же почти правильно-овальным островком в центре. Цзян Юя принимали в самом жилище госпожи клана, слева от водопада. Остальным отведен был дом в левом конце — для тех, кто пожелал на время удалиться от мира или держал траур. Но, несмотря на эту отъединенность, Сычжуй едва не отказался от мысли поговорить с Вэй Усянем о том, что нашла Лань Яньли и том, что нашел он сам. Наставник, первый из приемных отцов, хоть и не обрел прежней, недавней еще, беззаботной легкости, и взгляд его время от времени отстраненно-сосредоточенно уплывал в сторону в моменты, где в разговоре мог бы сказать свое слово Ханьгуан-цзюнь; будто он и говорил потаенно, слышно только наставнику Вэй, — но мертвое тяжкое бесчувствие во взгляде и голосе, так пугавшее Лань Сычжуя летом, словно бы отступило. И все-таки молчать было нечестно — по отношению к нему, госпоже Си и всем детям. — Юй говорят, что будет гроза, — сообщил за ужином Лань Яньси. — Поможете мне приготовить удочки? — Неси всё. — Здесь все-таки есть рыба? — спросил Лань Сычжуй, когда близнецы умчались вглубь дома. — Это удочки, на которые А-Ло пытается изловить мэйшаньскую клановую технику грозового совершенствования, — пояснил Вэй Усянь. — От предыдущих, правда, остался пепел, но он не сдается. Он внимательно следил за близнецами, прислонявшими к стене рядом с дверью три длинных шеста. У Лань Яньси через плечо были перекинуты три полотнища белой ткани — хлопковое, льняное и шелковое, Лань Яньшу продел локоть в ручку плетеного короба с письменными принадлежностями. — Лань Сычжуй, — сказал Вэй Усянь, не поворачиваясь. — О чем ты все-таки хотел со мной поговорить? — и добавил в ответ на недоуменное молчание: — Внизу, у ворот в резиденцию, ты сообщил, что у тебя ко мне есть серьезный разговор и мэйшаньцы сочли необходимым уточнить у меня, хочу ли я вообще видеть некоего бродячего лекаря по имени Цан Юань, и может ли он иметь ко мне какое-то важное дело. Это была уловка? Лань Яньшу плюхнул на другую сторону длинного стола разделочную доску и, разложив на ней бумагу, занес нож. — Не совсем, наставник Вэй, — Лань Сычжуй отчего-то почувствовал себя проштрафившимся учеником. — Понимаешь ли, почти накануне моего отъезда, ко мне пришла наша маленькая Иволга… …Он как раз работал над рисунками в том самом собственном справочнике, когда в дверь негромко, но уверенно постучали. Лань Яньли шагнула в комнату, отряхивая шляпу от дождя и сбрасывая сапоги. — Братец Юань, — начала она, даже не поздоровавшись. — Не знаю, есть ли в этом что-то важное, да и вообще, — она махнула рукой, — вначале дядя Сянь ушел, потом вместо него пришлось вести учеников в поход… Но, может быть, ты можешь мне подсказать, мог ли кто-нибудь это заказывать в лекарских целях? Ее ноготь отчеркнул в расходной книге одну из строк. Младшая сестренка всегда напоминала ему птичку-иволгу. Высокая для девушки, она всё-таки унаследовала от матери энергичную быстроту движений и живость лица — и ничего от отцовской величественной статности при несомненном с ним сходстве. Наставника Вэй это почему-то неизменно смешило. Лань Сычжуй вгляделся в расходную книгу. — Я не нашла ни одного способа использования этого материала. Кроме силков для зеркального демона. Он подавил мгновенное желание обернуться и проверить — не прохудились ли ставни — так стало холодно спине и сухо во рту. Должно быть, в его лице что-то изменилось, потому что она встряхнула головой: — Это же не обязательно злой умысел. Может быть, кто-то… Она решительно набрала воздуха в грудь и начала заново: — Мне кажется, кто-то из адептов посчитал, что справится сам, не захотел уступать славу, и потому не сообщил дежурным старшим адептам, а вместо того выбрал время, когда будет неопытный казначей… — А он был неопытный? — уточнил Лань Сычжуй. Она постучала по книге: — В этот день Лань Саньхэ занимался подсчетом запасов, и расходы записывал ученик. Се Ниншу. — Внук Лань Юнхо от дочери, был на обучении в ордене Лань, — вспомнил Лань Сычжуй. — И вернулся в клан Се, в Цинхэ вскоре после… — Слова “гибели главы Лань” произносить по прежнему не хотелось. Поэтому Сычжуй просто поймал в голове следующую важную мысль: — Разве для одобрения такой крупной траты он не должен был позвать Лань Саньхэ? — Должен был. — Яньли кивнула. — Господин казначей, по-моему, очень рассердился, когда я спросила его. Лань Сычжуй перевернул несколько страниц. — Праздник середины лета. Сестренка вновь кивнула. — Покупали припасы. Даже с нашей скромностью расходы были очень велики, многие адепты и приглашенные ученики обратились к казне ордена с долговыми просьбами. — Этот адепт должен был бы, в итоге, платить в казну половину своего жалования несколько месяцев, — пробормотал Сычжуй. — Долговой расписки нет, — сказала Лань Яньли очень спокойно. — Мы не знаем, кто это. Здесь бы стоило присвистнуть, будь у него такая привычка. — Выходит, этот пока неизвестный нам господин еще и смог уничтожить расписку, чтобы не платить? — Или чтобы не понести наказание. Одно дело, когда просто не сообщил об опасном чудовище на землях ордена, победил демона… — Получил награду и расплатился… — Лань Сычжуй снова перевел взгляд на книгу. — А другое, — вздохнула Лань Яньли, — если из-за этого кто-то погиб, и это обнаружат, если ты попытаешься расплатиться, и если попытаешься не платить — тоже. И все-таки, что нам делать, братец Юань? — Тебе — ничего, — сказал он. Вырвалось. Холод в спине не утихал, будто между лопаток ему уставилось чудовище. — Нужно поговорить с Се Ниншу, — сказал он. — Все остальные пути ненадежны. Мы не знаем, какой торговец продавал хунхэй, сразу ли тот адепт его купил… Лань Яньли вытащила из рукава сложенный в несколько раз кусок бумаги. — Возможно, мы могли бы попробовать найти этого адепта? Я поговорила с младшими, охранявшими ворота в этот день и в пять следующих. Получив серебро, этот человек должен был спешить. Каждый день сокрытия увеличивал риск, что демона обнаружит кто-то еще или что демон обнаружит кого-то еще… Она расстелила перед ним на столе лист бумаги. — Я получила список всех выходивших и вычеркнула всех учеников и старейшин. Ученики, хоть это и не обязательно, не решились бы попытаться справиться с демоном, а старейшина смог бы расплатиться с торговцем, не обращаясь к казне. Поэтому осталось всего шестнадцать адептов. Я могла бы с ними поговорить, пока братец Юань путешествует. Чудовище продолжало ухмыляться Лань Сычжую в спину. — А-Ли, — сказал он, стараясь не дернуть лопатками. — Тебе это ничего не даст. Во-первых, кто-то из них обязательно пошел в город, чтобы снять налобную ленту… Она слегка усмехнулась этому эвфемизму, означающему чаще всего поход в винную лавку, а реже — в бордель. — … и в этом они тебе точно не признаются. Точно не тебе. А во-вторых, даже загнанная в угол мышь кусается, а наш преступник может прийти в отчаяние. Не загоняй никого в угол, пока я не вернусь, прошу тебя. — Хорошо, — проговорила она, — Только возвращайся скорее, Лань Сычжуй. Пожалуйста. … — Как видите, — закончил он свой рассказ, — А-Ли сняла копию с этой страницы, и еще с пяти до, и пяти после просто на случай, если именно эта вдруг исчезнет. Он покосился на Вэй Усяня, про себя опасаясь вновь увидеть прежний бесчувственный взгляд, но тот смотрел на сложенные листы хоть и непроницаемо, но не мертво. — А-Ли молодец, — сказал он, наконец. — А что тебе ответил Се Ниншу? — Он не помнит. Вернее, не помнил сначала. — Как такое может быть? — Кисть в руках у Лань Яньшу потихоньку сохла, пока он слушал, а на разложенных перед близнецами белых лентах не появилось ни одного нового символа. — Мне показалось, вначале, что он просто не придал значения тому, что в этот день происходило. Что, конечно, возможно, но все-таки сумма была крупная. Не мог же он совсем не задумываться, правильно ли поступает. — Мог, — Вэй Усянь коротко качнул головой. — Если он был уверен, что человек, который брал деньги, имеет на это право. — Я попросил у него разрешения сыграть для него Ясность, но после этого он смог вспомнить только то, что ему было неловко отказать этому кому-то из-за высокого положения его отца. — Так и сказал? — уточнил Вэй Усянь. — И добавил, что у него хорошая память и ему очень неприятно обнаружить, что что-то из нее вот так потерялось, но в тот день было очень много работы. Под конец разговора он сказал, что, кажется, припоминает, что это был Лань Яньлю. — А-Ци? — глаза у Вэй Усяня удивленно распахнулись, но он тут же нахмурился. — Стоп. Неправильно. Если бы это был А-Ци, Се Ниншу вспомнил бы его сразу же и именно так и сказал бы — что не мог отказать сыну главы. Кроме того… — Лань Яньлю покинул Облачные Глубины почти сразу же после этого, — Сычжуй многозначительно постучал по копиям из счетной книги, — незадолго до… несчастья, а после случившегося его пришлось отозвать. Он тогда не противился? Не отказывался уезжать? — Нет, — Вэй Усянь слегка мотнул головой. — Это был сговор между Ютань Бай и Балин Оуян, и он, конечно, ворчал, что это всего лишь свадебное торжество, но и очень обрадовался, что Лань Чжань поручает ему представлять орден перед вассалами. Он нахмурился снова. — Или это была бы редкая беспечность. Или… Он задумчиво отвел взгляд. Лань Яньшу, опомнившись, вернулся к тушечнице и начал торопливо растирать тушь, отводя глаза. — Сычжуй, — заговорил, наконец, Вэй Усянь. — Я не могу думать, что это был заговор, просто не могу. Заклинатели уровня Лань Чжаня не ошибаются настолько глупо. Вернее сказать — подстраивая что-то подобное, невозможно всерьез рассчитывать на подобную ошибку. Да и кроме того… — он помолчал, словно собираясь с силами. — С учениками должен был быть я. Но мы с А-Ли засиделись за разбором поврежденного свитка со старой музыкальной техникой, и Лань Чжань решил нас не отвлекать, раз был свободен. А подбрасывать зеркальщика именно мне просто не имело смысла. — Погоди, — Лань Яньшу неловко встряхнул кистью, с которой сорвалась ему прямо на нос капля туши. — Это был ведь учебный отряд? Кто и кому сказал, что там оборотень? Вэй Усянь задумчиво посмотрел в проем открытой двери, откуда пахнуло влажным прохладным ветром. — Плохо помню… — пробормотал он, проглотив окончание фразы. — Была очередь отряда А-Ли, и она получила уведомление обычным порядком, от дежурных адептов. — Значит, выходит, тебя там тоже не должно было быть, так, что ли? — удивился Лань Яньшу и неосознанно вытер лицо, размазывая тушь по щеке. — А сестра узнала бы зеркальщика? Я вот не уверен, что понял бы, в чем дело. Так быстро, как было нужно. Стало очень тихо, и в этой тишине медленно пророкотал-прокатился удар грома. — С ней поперек расписания напросилась А-Лэ, и нужно было усилить отряд, — Вэй Усянь смотрел неотрывно на разбросанные по столу записи. — Учесть совсем неопытного адепта. Я сказал, что вначале закончу разбор той мелодии, и будет быстрее, если она мне поможет. — И отец решил, что как раз стоит вас двоих? — почему-то очень тихо, но очень отчетливо спросил Лань Яньси. Вопрос остался без ответа. Над другой стороной озера вновь сумрачно рокотнуло. — Это не похоже на план, — сказал, наконец, Лань Яньси. Он бросил несколько быстрых взглядов на разложенные перед ним недорисованные талисманы, но решительно отвел глаза. — Я склонен согласиться с сестрой. С несколькими оговорками. — Продолжай, — коротко велел Вэй Усянь. — Мне очень хочется кого-нибудь наказать, — он зло стиснул зубы, пережидая. — Но выглядит это как попытка скрыть чье-то участие. Кто-то захотел себе славы. Взял деньги и заказал ловушку. Потом — случилось… несчастье. Пришел кто-то еще. Отослал Се Ниншу из Облачных Глубин, заморочил ему голову так, чтобы попытка что-то от него узнать превратилась в подозрение, что замешан брат. Что действия брата привели к гибели нашего отца. Даже если случайно и ненамеренно — это тень, которую одни не захотят на него бросить, а другие — как раз захотят, но… — Но и то и другое этого кого-то одинаково устроит? — Лань Яньшу пододвинул брату еще один талисман. — Получается, что так. — Есть вариант похуже. Может быть, кто-то решил… подставить сестру? — предположил Лань Яньшу, — Кто-то из адептов? Кто мог ей завидовать? — Если это кто-то другой — мы не узнаем, — Лань Яньшу быстро качнул головой, выпущенная из челки прядь мазнула его по щеке. — Есть кто-то один, кто хотел сам победить демона. Кто-то другой — кто хотел навредить сестре. И кто-то, кто в конце концов скрыл участие этих двоих. — То есть получается, нам нужен кто-то, чьи родители способны замять дело. И сами эти родители. Вэй Усянь развернул список покидавших Облачные Глубины, и отчеркнул ногтем несколько имен: — Лань Ляншу и Лянжэнь — дети третьего старейшины. Синли и Синхэ — правнуки тринадцатой. Лань Суин — внучка шестого старейшины. И сам Се Ниншу. Ему это было бы даже проще, чем кому угодно другому. — Это Лань Лянжэнь, — сказал вдруг Лань Яньси. — Почему ты так решил? — Вэй Усянь слегка приподнял брови. — Она как раз такая. Слабая, болезненная… и завидовала сестре. — Она тебе сама об этом сказала? — чуть язвительно спросил Вэй Усянь. — Я видел, как она смотрела. В прошлом году я приезжал в Облачные Глубины, помнишь? Будь ее взгляд стрелой, она торчала бы у Лань Яньли в спине. Она могла сначала надеяться победить зеркальщика и что-то доказать остальным, а потом — решить, что ей выгоднее, чтобы пострадала наша сестра. — Лань Лянжэнь совсем не слабая, — возразил Лань Сычжуй, до того молчавший, — у нее мерцающее искажение, но на верхней отметке лунного цикла она не слабее тебя. А может даже и сильнее. — Как это? — Лань Яньшу некрасиво вытаращил глаза. — А почему тогда… — При минимально отмеченном значении ян, примесь иньской энергии так велика, что она спокойно пользуется моими талисманами, — слегка улыбнулся Вэй Усянь. — Полный цикл — от двадцати трех до тридцати дней. Стабильное искажение ци, привязанное к телесным процессам. Лань Яньшу слегка покраснел. — Но… — Зачем ей нужно, чтобы ее считали вообще ни на что не способной? — Он пожал плечами. — Я тоже не знаю. Разве что пока она всего лишь переписчица в библиотеке, Лань Цанцзину до нее нет дела. Ну или ему больше нравится иметь бесталанную дочь, а не… ущербную. Я надеюсь, никто из вас не станет трепать об этом языком направо и налево? — Но… это все-таки может быть она. — Может быть, — со вздохом согласился Вэй Усянь. — Но, может быть, и нет. Гром грохнул снова — уже намного слышнее и ближе. Лань Яньси, спохватившись, сгреб со стола половину исписанных заклинаниями лент и попытался увязать их на конец одного из шестов все разом, потерял две или три и слегка зашипел, подобрал — и все-таки превратил шест в некоторое подобие веревочной метлы. Лань Сычжуй смотрел на них с легким непонимающим интересом. — Сычжуй, ты когда-нибудь видел грозу в Мэйшане? — Наставник Вэй знает, что никогда. — Тогда посмотришь. Лань Яньшу распахнул дверь прямо настречу лиловой вспышке — столб света рухнул в воду озера позади серединного островка, подняв к небу столб слегка фосфоресцирующего пара. Близнецы торопливо привязывали заготовленный шест к перилам галереи, отделявшей дом от воды — метелкой из талисманов к озеру. Еще одна молния расшила западную сторону неба бело-голубым пламенем. — Смотри, — Вэй Усянь вскинул руку, и проследив за направлением, Лань Сычжуй удивленно выдохнул — навстречу грозе в небо поднималась легкая фигурка в развевающемся лиловом шелке. — Молодая госпожа, — Вэй Усянь улыбнулся, — вторая или третья — непонятно, я их и с пяти шагов не различаю, они все равно погодки, все четверо. — Но… С легким треском на камнях у самой кромки воды проступили мерцающие зеленоватые печати. Небо разродилось еще одним столбом яростного света прямо на острове — как будто молния ударила не с неба в остров, а взметнулась к тучам из земли. Со звенящим шелестом над камнями развернулся защитный барьер, и вовремя — следующий всполох расплескался по нему, разгоняя по барьеру звонкую радужную рябь. Гром ударил, но тише — за барьером и как будто мягче. — Тут так примерно каждые три-четыре дня бывает, — заметил Вэй Усянь, наблюдая за открывшим рот Лань Сычжуем. — На третий раз мы под эту суматоху уже просто спокойно спали, — добавил Лань Яньси и указал в небо. — Вон она. Юй Минцзюань. — А-Юань, у нас сейчас будут гости, — пробормотал Вэй Усянь. — Юй Минцзюань — это вторая или третья? — Третья, — возмущенно фыркнул Лань Яньси. — Неужели же трудно запомнить… Легким движением рук, девушка растворила барьер и запахнула его за собой, будто дверь, и остановилась вровень с перилами крытой веранды, все еще стоя на необычно коротком мече, но постепенно превращаясь из сияющего лиловым всполохом образа во вполне живую девушку из плоти и крови — только обвивавшая правое запястье серебряная виноградная лоза слегка потрескивала голубыми искрами, да волосы стояли дыбом. — А у тебя опять все ленточки сгорели, — хихикнула она, не размениваясь на подобающие приветствия, зато пиная носком красной туфельки выставленный за барьер шест, и показала на Лань Яньшу. — А у тебя лицо грязное. Тот неосознанно потер испачканную тушью щеку. Лань Яньси только пожал плечами: — Зато теперь я знаю еще немного больше, чем в прошлый раз. Она немного покачалась на мече и, подобрав юбку, перепрыгнула перила. — Оставайся здесь — сама научу. — Как это? — не понял он. — А вот так. Можно подумать, ты не знаешь, как можно тут остаться. Жить. Насовсем. — Тут она почему-то слегка покраснела. Вэй Усянь негромко хмыкнул и вдруг довольно церемонно склонил голову: — Это предложение — большая честь для нас, третья молодая госпожа Юй, — проговорил он негромко, — И мы обязательно его обдумаем. Девочка бросила на него быстрый взгляд, щеки у нее вспыхнули еще ярче: — Господин Вэй, прошу простить меня, — торопливо пробормотала она, с коротким пренебрежительным звуком в сторону Лань Яньси вскочила на меч — и была такова. — Это… что вот только что было? — проводил ее глазами Лань Яньси. — Это к тебе только что сватались, — очень серьезно ответил Вэй Усянь, — и я от твоего имени, как старшая жена твоего отца, согласился рассмотреть предложение. — А? — Лань Яньси широко открыл глаза. — История малых кланов, — он улыбнулся глазами. — Помнишь? Мэйшань Юй очень не любят отдавать из клана женщин, но стараются через брак с ними принимать мужчин и считают родство по женской линии. — Ой нет! Младший отец и правда только что… — Лань Яньси, с ужасом схватился за прическу, дергая себя чуть ли не за гуань. — Она же… — Конечно, нет, глупый ребенок! — Вэй Усянь фыркнул, пытаясь сдержать смех. — Прежде, чем ей разрешат действительно предложить кому-то брак, кандидатуру жениха должны одобрить старшие женщины семьи… но ты, в конце концов, талантливый молодой господин с отличной родословной, так что кто им запретит тебя одобрить? — А я ну… — на лице Лань Яньси сама собой возникла сложная смесь уязвленной гордости, разочарования и, почему-то расплылась широкая улыбка. — Ты — что? Обрадовался?! — завопил вдруг Лань Яньшу. — Папа, он обрадовался! Он предатель и хочет променять меня — меня! — на какую-то мэйшаньскую девчонку с молнией в… — он вдруг смутился, — там. — Боги, — плечи у Вэй Усяня затряслись, и он прикрыл глаза рукой, а потом все-таки расхохотался. Входя в комнату, Лань Яньси собрал с пола разлетевшиеся от ветра листки. — Прошу у младшего отца прощения, что из-за моих занятий мы не закончили важный разговор. — Да, — проговорил Вэй Усянь, — давайте закончим. Он устало опустился на свое место, переводя дыхание, точно сам смех его утомил. Он снова пододвинул к себе свиток и негромко заговорил: — Первое — кто-то знал о зеркальщике и заказал ловушку. Второе — кто-то донес о нем дежурным адептам как об оборотне. Третье — кто-то убрал из клана свидетеля, а из документов казначея — расписку, или выплатил долг. Первые два факта друг другу противоречат: если кто-то готовился победить, зачем доносил — и наоборот. Нельзя, конечно, исключать, что кто-то нашел его и принял за обычного оборотня, но мне почему-то кажется, что это не совпадение. Дети, вы ведь пишете сестре? — Да, конечно, — Лань Яньси кивнул. — Тогда напишите ей, чтобы она была осторожна, но при том наблюдала бы, как ведут себя и как действуют Лань Цанцзин и… шестой старейшина, все время забываю, как его зовут. — Почему именно они? Отец расскажет? — любопытно-почтительно проговорил Лань Яньшу. — Нынешний шестой старейшина попадался на… присвоении средств, скажем так. Так что мог пойти и на подобные меры, чтобы защитить внучку. Лань Цанцзин… Он слегка нахмурился, помолчал и заговорил вновь: — История долгая, и не особенно приятная. Он чтит правила, иногда даже чересчур, и, я почти уверен, что не стал бы нарушать их только чтобы защитить Лянжэнь. Лянши — может быть. Но все-таки как раз незадолго до того, как… — он замолчал, словно у него перехватило горло, и все-таки договорил: — …погиб, Лань Чжань начал допускать на советах намеки о том, что его преемницей может стать и А-Ли. Возможно… — Лань Яньли? Глава? — невежливо перебил его Яньси. — А разве так можно? — Из всех известных глав великих кланов, имея младшего брата, место главы заняла Лань И, — кивнул Вэй Усянь. — Как более талантливая по мнению отца. Возможно, третий старейшина решил избежать такого развития событий. Я почти уверен, что А-Ли бы не… пострадала всерьез, она узнала зеркальщика даже раньше меня, но если бы погиб кто-то из отряда, Лань Чжаню пришлось бы временно отстранить ее от командования, она уже не была бы… блестящим адептом и ее какое-то время сложно было бы называть достаточно талантливой для того, чтобы стать преемницей главы. Так что осторожность ей понадобится. 7. Достойнее было бы — не ходить. Но предпраздничная суета, вопреки всему, проникла даже в траурные жилища на левой оконечности резиденции Юй, и вообще вся долина Мэйшаня, наряженная к празднику нового года, сияющая красными огнями, выглядела так заманчиво, что у Лань Яньшу, судя по выражению лица, рот заранее наполнялся слюной, да и сам Лань Яньси чувствовал разочарование при мысли о том, что для полного соблюдения всех приличий им придется даже закрыть ставни во время фейерверка. Словом, никак они не могли выбрать между желанием пойти в город на праздник, чувством вины, лицемерными мыслями, что отец вряд ли хотел бы, чтобы о нем горевали напоказ, и еще более лицемерными — о том, что не стоит показывать всем, какие они непочтительные сыновья. Да и кроме того, все-таки не получалось не вспоминать прошлое празднование нового года — в Цайи, на которое они собрались всей семьей, да еще о том, как в самом начале фейерверка родители исчезли — все втроем, и вернулись к концу — и матушка до конца вечера прятала под воротником пятна на шее. Так они и болтались по дому все утро, пока Вэй Усянь не предложил им пойти на праздник прямо сейчас. — Возьмете почту, немного пройдетесь и проветритесь, а вернетесь к фейерверку над озером, если захотите. Идите-идите, — он даже в спину их подтолкнул вместе с братцем Сычжуем. Письмо на почтовой станции было — пухлый конверт, запечатанный личной печатью сестры, грел ему бездонный рукав все то время, что Лань Яньшу обегал его и братца Сычжуя с братцем Цзяном то справа, то слева, и требовал прочитать его вот прямо сейчас, сразу. — Даже ежу, — отмахивался Лань Яньси, — понятно, что… — он перехватил пальцы, тянущиеся ему в рукав. — …такие письма требуют подобающего места и времени, а то в прошлый раз братец Юй уронил на письмо младшего отца танхулу, и я просто не могу допустить, чтобы такое же случилось с письмом старшей сестры. Сначала найдем, где сесть. — Зануда, — фыркнул Лань Яньшу, обиженно надувая губы. — Иногда мне кажется, что это я тут старше. — Яньси сложил руки на груди, перекрывая брату доступ к рукавам и следя за ним искоса. — Далась тебе эта палочка благовоний разницы, хочешь — забирай, будешь второй молодой господин Лань, — буркнул Лань Яньшу по привычке и вдруг будто бы споткнулся. — А ведь и правда, — пробормотал он и замолчал, на удивление оставив попытки добыть письмо. Место должно было найтись в одном из заведений — более или менее приличных на центральной площади, да вот хоть бы и в доме сказаний бессмертных — тут уж точно никто не смог бы упрекнуть носящих траур в том, что они развлекаются. Обычного рассказчика сегодня на удивление не было — и стол на возвышении, где он обычно сидел, убрали, задрапировав перегородки за ним раскрашенной тканью. — Только в дни нового года до праздника фонарей! — Подметальщик и разносчик чая, похоже, осваивал новую для себя роль зазывалы и старался изо всех сил. — Труппа прекрасной Сы Люшу в красках и песнях представляет сказания бессмертных! — А как же почтенный Мао Юн? — спросил у него Цзян Юй. — Дедушка… болен, — после некоторого колебания признался новоявленный зазывала. — Если точнее, отмечает наступление нового года, спихнув работу на заезжую труппу, — со смехом пояснил Цзян Юй. — Посмотрим? Вот же пропасть – шли прилично провести время, а пришли все равно развлекаться. Но разворачиваться и выбираться из толпы было уже, пожалуй, глупо. Столики тоже стояли теснее, чем обычно, да еще Яньшу придвинулся поближе. Представление началось — и актеры в костюмах лошадей вытащили на сцену ярко раскрашенные бутафорские повозки. — Я — богатый вельможа и везу свою дочь, прекрасную деву Бай Иньхуа, на смотрины императорских наложниц, — провозгласил важный господин, выглядывая из первой повозки. Из второй показалось нежное женское личико. — И чтобы охраняли нас в пути, я нанял тех господ бессмертных, что день и ночь берегут покой простых людей, скитаясь по земле без отдыха и остановки… Лань Яньшу ткнул его локтем в бок, и Лянь Яньси без особых сожалений отвел взгляд от сцены, следя за событиями разве что вполглаза. — Я вот что думаю, — сумрачно проговорил вдруг Лань Яньшу, — наверное, если я одно сказал, то и другое нужно тоже говорить… Яньси, что ты скажешь, если и правда станешь вторым молодым господином Лань? Лань Яньси коротко выдохнул, чувствуя пустоту и странное облегчение. Наверное, предчувствие жило в нем с тех пор, как Яньшу открыто назвал Вэй Усяня отцом, и он, Лань Яньси, сам на этом настоял. — Так… наверное, будет правильно, — проговорил он. — Братом ты мне быть от этого не перестанешь, а младший отец будет рад. Мне вот только интересно, как это нас... их так угораздило? -- Ну... наверное они были там вместе, -- пробормотал Яньшу, и слегка покраснел. Лань Яньси отвел взгляд, спотыкаясь им о разворачивающуюся на сцене любовную историю — младший из бродячих заклинателей, держа в своих руках нежную руку дочери вельможи, декламировал что-то такое, что на явление в его речи сорочьего моста, пастуха и ткачихи можно было надеяться в самое ближайшее время. — Но Цан Юань, ведь для цзянху не писаны законы, — воскликнула дева, — и лучше быть с любимым на земле, чем лишь разок в году встречаться нам на небе… — Кто-кто? Серьезно? Цан Юань? — Яньшу обратился во внимание стремительно, несмотря на то, что на сцену, кажется, вовсе не смотрел. — А? — Он повернулся к Лань Сычжую. — Это когда же и кто соблазнял будущих императорских наложниц? Тот сидел, невозмутимо выпрямившись, и только на щеках у него алели нетипично яркие пятна. — Что, правда? — насторожился Цзян Юй. На сцене, между тем, орали и довольно натурально размахивали бутафорскими когтями лютые мертвецы, идя на приступ. — Пускай погибну я, и этот темный знак меня убьет, но за любимую и жизнь отдать не жалко, — провозгласил герой, прежде чем растянулся на сцене довольно возвышенным бездыханным телом, а Лань Сычжуй — как раз одновременно с героической гибелью “двойника” — явственно скрежетнул зубами и поднялся с места. — Эй, — они бросились за ним на улицу, хватая за рукава, — ну братец Сычжуй, это же и правда про тебя? — А где прекрасная дева? Когда ты ее познакомишь с дядей Сянем? — изощрялся Цзян Юй. — Или она и правда уехала во дворец? — Нигде и никогда, — Лань Сычжуй встряхнул рукавами, пытаясь сбросить всех троих. — Ох, подождите, прошу вас! — За ними, закутавшись в широкую накидку, быстро шла та самая женщина, которая только что играла на сцене Бай Иньхуа — она даже туфельки не сменила. — Лекарь Цан! Я надеюсь, все это не очень обидело вас? Лань Сычжуй коротко качнул головой: — Нет, Люшу. Вы, конечно, вольны были сделать с этой историей все, что вам угодно. Она слегка повела плечами и сложной прической и слегка покраснела: – Я… полагала, что ваше имя… не совсем ваше, и поэтому… Если бы я знала, что вы не снимете его сразу же по окончанию пути, как снимают костюм, я конечно же не сочла бы возможным использовать его как есть. – Вы можете придумать другое, или оставить это, не важно, – подтвердил Лань Сычжуй. — Хорошо, — она облегченно улыбнулась. — Тогда я вернусь к представлению. Пока что маленькая Иньхуа лежит в обмороке, но ей вот-вот придется очнуться. Я рада видеть вас в добром здравии. И она, быстро подобрав юбки, зашагала обратно. — То есть… что-то было? — Лань Яньшу забежал вперед, преграждая Лань Сычжую путь. — Ну расскажи, что ли, а то мы еще и придумаем такое… — По-настоящему ужасное. — И расскажем младшему отцу, — к месту вставил Лань Яньси. Сычжуй с силой выдохнул: — Ладно, детки, слушайте, какое с вашим братом приключилось позорище… 8. Весточку сестры читали, в итоге, в соседней чайной — в дом сказаний решили уже не возвращаться, а Лань Сычжуй, не выдержав их бесконечных подколок, и вовсе отправился наверх — домой. Письмо даже на вид выглядело внушительно. У старшей сестры была отличная каллиграфия — она, как и старший брат, хорошо усвоила отцовские уроки на этот счет, — и похоже было, что писала она постепенно. Должно быть, собирала наблюдения. Как и просил дядя Сянь — ну, и они тоже. — Отправлено даже не из Цайи, — заметил Лань Яньшу, увидев письмо ближе. — С одной из сторожевых башен, — кивнул Яньси, рассматривая конверт. — Только не могу понять — близ озера Билин или уже пограничная с Ланьлином в Бу. Сестра, в последний год перед тем, как... не стало отца, начала время от времени посещать башни (по негласному совету родителей, как потом обмолвился Вэй Усянь). Не оставалась в постоянном гарнизоне — просто смотрела за тем, как идет работа, и помогала, если представится случай. Сейчас она, выходило, занялась тем же самым. Вот только... С учетом всего остального пахло... недобро. Они переглянулись. Уже с самого начала, от того, что дядя Сянь — младший отец — вынужден был уехать, а мама уехать не смогла — появлялось внутри тревожное чувство, а после того, как братец Сычжуй рассказал о догадках старшей сестры про гибель отца — и вовсе: что бы ни происходило дома, окрашивалось в тревожные тона. Но, конечно, это могло ничего и не значить. Просто задание. Ответственное, так бывает. — Читай давай, — поторопил Яньшу. — Не спеши ты так, не гонит никто, — проворчал Яньси, но чуточку подвинулся, чтобы у нетерпеливого брата была возможность подсматривать через плечо. “Лань Яньли шлет привет своим младшим братьям. Надеюсь, вы не слишком за меня тревожились — до недавнего часа не находилось времени сесть за письмо. Надеюсь, у вас все благополучно, и Мэйшань Юй оказывают вам положенное гостеприимство. И не только вам, но также и дяде Сяню”. (Яньшу хмыкнул. “Будем писать ответ — утешим сестренку". Как ни странно, но тут Вэй Усянь жил так, как и положено было обращаться с овдовевшим супругом — супругой; быть может, дело было в том, что мэйшаньцы привыкли к мужьям своих правящих женщин, и на Вэй Усяня переносили то же отношение. По крайней мере, это была теория Яньси.) “...Да, до меня дошли новости, что он с вами — еще до вашего тогдашнего письма. Заклинатель из ордена Цзян, сменявший брата в гарнизоне башни близ Байшэнь, рассказал о сватовстве, и о том, что молодых господ из ордена Лань сопровождал еще один человек. Так что дома об этом тоже знать могут. Если захотят знать. Будь моя воля, я написала бы ему прямо, но сейчас это невозможно”. Никакого продолжения не последовало, никакого уточнения, что же имела в виду сестра. “Со здоровьем моим, матушки, брата и младшей сестренки все благополучно. Мне, верно, следовало написать не “брата” — “молодого главы” — но это еще слишком тяжело, и в первую очередь А-Лю именно брат для меня — хотелось бы, чтобы он тоже об этом не забывал. Кроликов переселили на зимний участок. Они, похоже, тоже скучают — теперь даже братца Сычжуя нет, чтобы с ними поговорить, хотя Лэ-Лэ ухаживает за ними как положено. Но в остальном они тоже здоровы, и меньше их не стало. Мы с мамой укрыли на зиму коробом лотосовый пруд, пусть дядя Сянь не волнуется”. Дальше шли домашние новости — всё, что могло бы заинтересовать Яньси и Яньшу, если бы жизнь текла обычным порядком. Что поменялось, кто из уважаемых людей клана умер (по причинам естественным или не совсем) или решил временно уйти в странствия. А еще — о том, что Лань Лянши, сын третьего старейшины, отличился на ночной охоте, одолев редкую нечисть, и молодой глава Лань — на этот раз Яньли удалось назвать брата “как подобало” — сам вынес ему сдержанную, но похвалу. Третий старейшина также гордится сыном, хотя не хвастает этим. Похоже, будто Лань Лянши долго дожидался своего шанса. Сестра писала об этом спокойно, но — словно в обманчиво-теплый летний день потянуло ветром с воды. О других юношах и девушках из ее тогдашнего списка — детях и внуках старейшин — в письме не было ни слова. Только Лань Суин покинула Облачные Глубины, чтобы погостить у родичей матери — и, возможно, поискать жениха. Не выглядело, будто ее интересовала слава или возможность подвинуть Лань Яньли с ответственного места. — Дальше там про матушку, — сказал Яньси — переворачивал страницу и нечаянно подглядел дальше. — Так давай. — Яньшу сам перевернул страницу, бесцеремонно потянувшись мимо лица брата. “Матушка собиралась, как заведено, участвовать в расчистке озера для уроков плавания, к весне. Вы сами знаете — начинать надо загодя, чтобы водоем был безопасен. Если что-нибудь заведется в воде — или оживет с началом тепла — хорошо не будет никому, да и дно надо вычистить, а ямы и промоины — засыпать песком к тому моменту, когда прогреется вода. Но наш брат отчего-то выступил против. Хотя матушка учит девочек дольше десятка лет, и пускай это еще не стало традицией, но отец достаточно убедительно объяснил пользу этого нововведения. Жаль, тогда никто не записывал его слова. Брат же говорил об исторических примерах, и третий старейшина тоже — о том, как почтительные жены отстраняются от мира после смерти мужей, а не предаются недостойным мирским занятиям. Это все истории настоящие, но наша матушка тоже человек настоящий. А между тем, она вообще почти не выходит сейчас из дому, будто больна и проводит дни в постели. Ученицам говорят — не думайте, будто ваша сестра опускается до подслушивания, наставники видели, что я стою рядом, — будто госпожа так переживает траур по мужу и ничего не способна делать еще. Но дело — лучший помощник горю, чем одиночество; особенно тогда, когда потеря уже не кажется такой свежей — хотя матушке, конечно, не хватает отца точно также, как всем нам — и как дяде Сяню. Не могу сказать, что слова ученицам — ложь, потому что срок траура еще не вышел. Возможно, брат плохо понимает желания матушки, но не смеет прямо спросить. Он ведь очень почтительный сын. И он всегда стремится следовать протоколу — тому, что записано. Еще более вежливо и формально он обращается с ней после того, как ушел дядя Сянь”. (Там, где читалось “ушел”, кисть как будто дрогнула, будто сестра сильно хотела вписать на этом месте что-то другое. Яньси поднял взгляд на брата, не зная, как об этом сказать, но тот будто понял по какому-то эху, по интонации.) “Даже мне трудно добраться до матушки. Брату нелегко приходится дома, и он не успевает всего — хотя третий старейшина, вам следует знать, постоянно с ним рядом, и оказывает всяческую помощь”. Тут сестра как-то даже чересчур сильно надавила на кисть, линии стали жирными, как дождевые черви. Будто злилась?.. “Но это все дела домашние, внутренние. Возможно, дело в этом — не мне сейчас судить. Как бы то ни было, для меня постоянно находятся дела за пределами Гусу — и хотя приятно увидеть новых людей, узнать новые вещи и принести пользу клану, но как же хочется порой остаться подольше! Не на день или два. И с матушкой, конечно, провести больше времени. А-Лю, как я уже писала, редко заходит к ней, и что же остается?..” Братья вновь переглянулись, а во рту возник какой-то тухлый привкус — как от заплесневелого мандарина, который казался до того свежим и сочным. “В общем, девочки, и в том числе наша младшая, конечно, расстроились. Ученицы любят занятия с матушкой — и ее рассказы про ветер и море — и говорят, что им даже на мече потом стоять проще. Сначала некоторые подруги нашей А-Лэ даже дразнили мальчишек — что, раз наставника Вэй сейчас нет, то с ними занятия точно бросят, ведь госпоже Си неприлично, а прилично ей учить только девочек. А оказалось — все в одной лодке. Так вот, они расстроились, и понятно, что это не способствует соблюдению правил. Однако наказание для подруг А-Лэ было выбрано слишком суровое, по моему мнению. Они говорили, что случившееся абсурдно, ведь госпожа Си не была законной женой покойного главы Лань, и это все знают. А была наложницей, но в этом ничего ужасного нет, и наставницу свою они любят. Это я знаю со слов А-Лэ. Сестра пришла ко мне в недоумении, стоило мне только ополоснуться с дороги, и рассказала. А-Лэ и сама говорила то же самое — и это правда — но ее не обвиняли в “непочтительном отношении к вдове Ханьгуан-цзюня и самому покойному Ханьгуан-цзюню”, и, конечно, не заставляли стоять шесть часов на коленях перед Стеной Правил. Меня, как вы успели, верно, понять, не было дома, когда это произошло — но по словам А-Лэ, А-Лю не стал ее слушать, когда она пожаловалась ему. Только сказал — когда она потребовала наказать ее тоже: “Никто тебя не собирается наказывать. Но тебе стоит подумать, насколько правильно ты понимаешь суть привычных вещей? Иногда сложно отстраниться и посмотреть непредвзято. Они действительно проявили неуважение, потому что имели в виду совсем другое, не то, что ты”. А-Лэ ничего из этого не поняла, брат только сбил ее с толку. Она до сих пор расстроена, и девочки отказываются доверять ей так же, как до того. Остается, конечно, возможность, что у нее просто не получилось верно донести до А-Лю суть дела. Мы обе надеемся, что ситуация с матушкой разрешится, и они с дядей Сянем смогут встретиться — если у вас есть мысли о том, что разумного можно передать нашему брату-главе, буду с нетерпением ждать вашего ответа. Новости тоже сообщайте, какие сочтете нужными — в основном о себе, братце Сычжуе и дяде Сяне. Но и о сватовстве будет интересно, ведь что-то же еще происходит в мире, кроме наших домашних дел”. Было похоже на завершение письма. Яньшу нетерпеливо подтолкнул брата — что застыл? Яньси не ответил, но показал ему жестом — посмотри сам. Под вроде бы последним листком лежал следующий, сложенный отдельно, да еще и малость неровно — как будто его запихивали в конверт уже с опозданием. Даже на взгляд Яньшу в этом что-то было не так. — А это сестра, похоже, писала позже, — заметил Лань Яньси, потирая угол листка в пальцах. — Почему ты так решил? — Смотри, — проговорил Яньси. — Просто ты мало пишешь дома. Только тут всяким занимаешься. — А это потому, что тут меня не накажут за одну маленькую, безобидную кляксу... — Не драматизируй. Это даже не наказание было, по сути. — Легко говорить это тебе и старшей сестре, конечно. — Ну в общем: бумага как будто не из того же набора. — вернул их к теме Лань Яньси. — Они слегка отличаются — даже если бумага одного качества. Какого-то материала в партии окажется больше, или будет общая неровность на уголке от изъяна в сушильной сетке — как вот тут везде, видишь? А на этом листе ничего подобного. Бумагу адептам выдавали с запасом, но у тех, кто много работал с документами, переписывал книги, и так далее — бумага выходила порой раньше срока, и приходилось посреди дела запрашивать новую. Так бывало и у отца, и у… младшего отца. И в случае сестры это не должно было удивлять, но... она же дописала. “...И еще один странный случай произошел только что, о чем вам нужно знать”. Почерк у сестры тоже был немного другой, как будто слегка дрожала рука с кистью. “Я была в библиотеке, чтобы взять одну редкую книгу для А-Лэ — она сейчас заинтересовалась противодействием проклятиям, но в силу возраста в ее распоряжение еще не могут выдавать ничего особенно ценного. Когда я собиралась уже уходить с искомым, то столкнулась с третьим старейшиной. Мы были одни в этот час. Я поклонилась ему, но ничего не сказала, поскольку мне хотелось быстрее вернуться и до отбоя успеть отдать книгу сестре — утром А-Лэ уже хотела приступить к чтению и заметкам. Но Лань Цанцзин остановил меня и указал мне на мою непочтительность”. — Опять этот! — возмутился Яньшу. — Подожди, мы не дочитали, — попытался быть гласом разума Яньси. “Тем более, — сказал он, — я намеренно раньше отлучился от молодого главы, с которым мы держали совет, чтобы предупредить вас”. Хотя у третьего старейшины, несомненно, большой опыт прожитых лет, и среди самых почтенных членов совета он более всех интересуется мирскими делами, я помню, что отец не слишком доверял ему. Какая жалость, что дед Лань после того, как не стало отца, затворился в одиночестве и пускает к себе — и то ненадолго, — только сестренку А-Лэ. Его равно уважали и я, и А-Лю, а он относился к нам по справедливости”. Сестра, памятуя о правилах, воздерживалась от прямого осуждения — но, кажется, чуть ли не каждый, кто вырос в ордене Лань (кроме, пожалуй — когда-то в юности — их отца, если верить рассказам Вэй Усяня) овладевал искусством видеть чуть больше прямо сказанного или написанного. “Прошу прощения, третий старейшина”. Я поклонилась снова. “О чем вы хотели предупредить меня?” Он шагнул совсем близко, посмотрел мне в лицо и сказал: “Ради вашего блага, дева Лань: вспомните, что говорят правила о распространении лживых слухов и непочтении к предкам. Воздержитесь от неосторожных речей. Правила клана — одни для всех, и для дочери покойного главы недопустимо распускать слухи, порочащие родителя. Тем более, если от ваших слов страдают непричастные”. “О чем говорит третий старейшина?” — я и в самом деле не понимала, признаюсь вам. “Дева Лань утверждает, будто ее отец не был женат на ее матери и завещал той вступить в брак с Вэй Усянем”. “Я слышала это сама”. “И кто может подтвердить ваши слова?” Я смешалась. Никто не слышал последних слов отца, кроме меня и дяди Сяня, а его имени я произносить не смела. Он все смотрел на меня долгим взглядом. Нас с третьим старейшиной разделял только труд о проклятиях. “Вот поэтому я и призываю вас к осторожности. Ничем не подтвержденные, безосновательные слова ведут к неприятностям и подрывают основания клана. Совет старейшин серьезно отнесётся к любой угрозе стабильности в это непростое время. Вы понимаете, дева Лань?” “Лань Яньли поняла третьего старейшину”. Вот и все, что мне оставалось произнести. Всю дорогу до дома мой разум был в смятении, и только сейчас, когда я добавила эту историю к письму, стало спокойнее. Хотелось бы, чтобы к утру тревоги растаяли, как облака. Берегите себя там, где вы есть. Я позабочусь о себе, А-Лэ и матушке, насколько смогу, и об А-Лю, если он позволит. Следующим вечером я отбываю в башню у границ с Цинхэ. Пишите туда, если будете писать обычным порядком”. — Ох, — выдохнул Лань Яньшу. — Плохо дело. — Надо срочно идти к младшему отцу. *** — Что нам делать? — спросил Яньшу сразу же, как Яньси закончил читать письмо второй раз — теперь без перерывов, громко и вслух целиком. Вэй Усянь ничего не ответил сразу. Когда они только зашли, то обнаружили его с Лань Сычжуем: Вэй Усянь вытянулся на животе на каменном возвышении с подогревом, а братец Сычжуй со знанием дела — нет, не ставил иглы или припарки, а массировал тому спину с одним из масел, способствующих восстановлению душевного равновесия. Это тоже было в числе умений лекаря и — заметно было — с тех пор, как добравшийся Сычжуй все-таки настоял на том, что предлагали еще местные лекари, которым младший отец не дался (“пребывая душой в печали следует все же быть внимательным к нуждам тела”), спал он ночами крепче, а днем выглядел гораздо бодрее. Вэй Усянь дотянулся до предплечья Сычжуя и слегка хлопнул — “Заканчивай, осталось-то всего ничего”, — а то бы Яньси с Яньшу, конечно, подождали более удобного случая. По мере того, как Яньси читал, Вэй Усянь все меньше закрывал глаза, а к концу и вовсе смотрел совершенно чистым внимательным взглядом. И Лань Сычжуй — его руки уже не двигались, и даже вымыть их в рядом стоящей миске с чистой водой и обтереть он удосужился только сейчас — после вопроса Яньшу. — М, — протянул Вэй Усянь, потягиваясь. — А вы что думаете? Только сразу не отвечайте, — предупредил он, принимая сидячее положение. — Я вот думаю, что стоит искупаться. Кроме всего, здесь находился небольшой уютный бассейн со всегда теплой водой, которую отводили из горячих источников. Сами источники располагались чуть дальше, но и это тоже было неплохо. Воспользовавшись тем, что ему и раздеваться было не надо, Вэй Усянь скользнул в воду — и поманил за собой. — Залезайте тоже. Так проще думать. И ты, Сычжуй, тоже залезай. Лань Сычжуй так и стоял, опустив руки — Вэй Усянь его ведь не отпускал — но на лице у него читалось неудобство. Скованность. Как будто здесь он был как лекарь, а не как член семьи — и не успел переключиться между ролями. А может, и потому, что ещё не забыл свой внезапный сегодняшний стыд перед Яньси и Яньшу. Но, наконец, он тоже потянулся к поясу и сбросил одежду на нарочно стоявшие здесь полки. — Надо спасать их. Сестру и матушку, — в голосе Яньшу не было ни тени сомнений. — Думаю, сестренка Яньли может за себя постоять, — проговорил Сычжуй. — Даже если происходит что-то не то. — Но третий старейшина почти прямо угрожал ей, — сказал Яньси. — Это серьезно. — Серьезно, — кивнул Вэй Усянь. — Но она, если помните, уехала — и благополучно, судя по тому, что письмо мы получили. Она может просто не возвращаться, если дела будут совсем плохи. — А вот матушка... — Яньси подхватил следующую, несказанную мысль, — Сестрица вряд ли сможет уехать, пока матушка там. Яньшу кивнул. — Сестренка Юйхэ живет как в заточении. Это граничит с нездоровым рассудком. — Лань Сычжуй, в полном соответствии с правилами Гусу Лань, воздерживался от того, чтобы осуждать кого-либо. Но сейчас именно осуждение и слышалось в его тоне — вместе с недоумением. — Ведь не может же им хотеться, чтобы она действительно совершила самоубийство от безысходности? — Ну, если этим матушка подтвердит, что благочестивая жена покойному отцу... — Яньшу запоздало сообразил, что таких разговоров при отце лучше не вести, и хлопнул себя по носу. Но Вэй Усянь будто и внимания не обратил. Только хмурился. — Нам нужен предлог, — задумчиво проговорил, наконец, Вэй Усянь. — Чтобы вернуться. Или чтобы нашу маму точно не смогли задержать. Они замолчали, сосредоточенно думая, только едва слышно журчала вода, стекая в чашу бассейна по выбитому в черно-белом камне желобу. — Я знаю, что нужно сделать! — воскликнул Яньшу. Даже руками по воде хлопнул. — Давайте убьем братца Сычжуя. — Тем более, — поддержал его Яньси, быстро сориентировавшись в ситуации, — он уже в каком-то смысле мертвый. Героически павший, я бы сказал, — уточнил он, бросая взгляд на Сычжуя. Тот, если и до этого сомневался в необходимости своего присутствия, сейчас выглядел так, словно хотел бы немедленно провалиться сквозь землю — на дно озера и даже дальше. На лице Вэй Усяня выражение тяжкого недоумения быстро уступало место иронически-веселому любопытству. (Каждый раз, замечая у него — снова — это выражение, Яньси и Яньшу готовы были подпрыгивать до потолка. Разве что в воде это было делать малость неудобно. — Кажется, Лань Сычжуй, ты рассказал мне не все. — Наставник Вэй! — Сычжуй с этим восклицанием выглядел вовсе не как почтенный лекарь сорока с лишним лет, а как ученик не старше самих близнецов. *** – …И все сразу же пошло наперекосяк, и на свет повыбирались все мои ошибки, – пробормотал он, проводив взглядом детей и устало запрокидывая голову на отполированный бортик каменной ванны. Он отмахнулся от набитой конским волосом подушечки, которую Лань Сычжуй пытался подсунуть ему под голову: – Ну не немощный же я совсем. – Все знают, что наставник Вэй немощен и стар только когда ему это выгодно, – фыркнул Сычжуй, – Но я не заметил никаких особенных ошибок. – А А-Юань всегда был очень тактичным ребенком, – усмехнулся Вэй Усянь, – Прежде всего, мне стоило употребить свое влияние, пока оно хоть что-то стоило. – Наставник Вэй… – начал Сычжуй. – …предался горю, забыв обо всем. Потом счел, что раз все уже решилось, бороться за А-Ли поздно и не нужно даже ей самой. А кончилось тем, что те, с кем не желали ссориться мы, поссорились с нами. Хорошо, ничего не скажешь. Он усмехнулся снова, почти не скрывая горечь: – И лучше того – я ведь ни разу не задался вопросом, отчего человек, который не допустил свою дочь до занятий с остальными девочками из-за наших с Лань Чжанем отступлений от традиций, поощрял дружбу своего сына с нашим. – Вроде бы у Лань Яньлю все это время была своя голова и толика здравомыслия в ней, – Лань Сычжуй уселся удобнее, чтобы без помех пожать плечами. – Так я же к тому еще и проводил все больше времени с балбесами, и оправдывал себя тем, что А-Ли и А-Лю живут с отцом и матерью, а А-Шу и А-Си пока еще дети, которым может быть в чужом месте неуютно и тяжело. – Им и было нелегко, а наставник Вэй не мог быть во всех местах сразу, – качнул головой Лань Сычжуй. – Впрочем ладно, – Вэй Усянь слегка потянулся, – Что скажешь о плане наших балбесов? – Я немного удивлен, что ты его одобрил, – в голосе невольной жертвы затеи скользнула легкая обида, он даже отмахнулся от плана рукой, поднятой из теплой, слегка пахнущей железом и нагретым камнем воды, – Звучало так, будто второй и третий молодые господа Лань еще… не отрешились от представления полностью. Он немного помолчал и неожиданно продолжил: – Но все же это кажется неплохим способом проверить А-Лю. – Вот и я так думаю, – сосредоточенно проговорил Вэй Усянь, – Да, к тому же, гарнизону башни в Лунбо явно требуется встряска, а разве может быть встряска лучше, чем напоминание о былых просчетах? – уточнил он, – В конце концов, тело могли найти и без нашего участия. И пришли бы к тем же выводам, к каким мы пытаемся их подтолкнуть – заметь. Лань Сычжуй решительно выбрался из каменного бассейна: – Время ложиться спать, – пояснил он на вопросительный взгляд. Вэй Усянь понимающе кивнул, хоть и не удержался: – Учитывая одно только время отхода ко сну, твое инкогнито не выдерживает никакой критики. Лань Сычжуй ушел, и Вэй Усянь вновь откинулся на теплый, нагретый горячей водой камень. Закрыл глаза. Не было больше того чувства, что сродни страданию раненого зверя погнало его в дорогу: скрыться, спрятаться, отлежаться в глубокой норе, зализывая раны. Но тупая медлительная тяжесть на сердце и в голове оставалась – ослабляла тело и мутила ум, заставляя ночью в полусне тянуться с лаской к пустому месту на широкой кровати – и только потом, по совсем непривычным звукам дома и дыханию озера за стеной, вспоминать все и разом. Иногда плакать. Иногда злиться на Лань Чжаня (ну, в конце концов, как можно было так ошибиться, ведь не мальчишка-ученик!) Иногда – винить себя (ведь эта мелодия лежала в библиотеке забытая тридцать лет – что бы ей не полежать еще денек?) Винить себя получалось лучше, злиться – хуже, плакать иногда не получалось вовсе. …Тогда он вернулся в Облачные Глубины в середине дня, около часа Козы, и намеренно выбрал длинную дорогу. В это время дня Лань Чжань редко бывал в своем “публичном” цзинши, которое занял после исчезновения Лань Сичэня – свой дом был у него слишком удален от тех мест в резиденции ордена, куда спокойно пускали посторонних, и оттого был непригоден для визитов. С часа Лошади и до конца часа Козы, глава ордена мог наблюдать за тренировками адептов на одной из многих тренировочных площадок, занятиями учеников в библиотеке, присутствовать на уроках дяди или посещать кого-нибудь из почтенных старцев клана, уже сложивших с себя бремя любых обязанностей. И потому неспешная прогулка в точном соответствии с домашними правилами клана давала много больше шансов увидеть его сразу (подойти, прикоснуться, поцеловать – и пусть отвернутся те, кого это до сих пор смущает). Пока повыше, обертонами богаче, словами цветистей, но голос А-Лю был очень похож на отцовский в молодости, да и интонация была почти такая же. Вэй Усянь даже обманулся на мгновение. Странно все-таки распоряжалась иногда природа… Предаться сентиментальным раздумьям и воспоминаниям помешал мальчишка в наряде младшего ученика, но без ленты, с такими глазами и носом, как будто он только что плакал, или готов был вот-вот заплакать. Он явно торопился, но, заметив Вэй Усяня, попытался замедлить шаг, чтобы только казаться идущим чинно и неспешно. Вэй Усянь заступил ему тропу, одновременно выуживая из памяти имя: – Эй… Шэнь Чу? Что стряслось, кто обидел? – Там, – Шэнь Чу махнул рукой, – Мы пытались потренироваться на камнях, на берегу, и Лань Ли сломал ногу! Кажется… Он опустил глаза, но попытался обойти Вэй Усяня слева: – Надо в лазарет! Вэй Усянь поймал его, и развернул обратно: – Идем, показывай! – вряд ли и правда сломал, да и А-Лю наверняка уже там, но убедиться не помешает. – Ты сказал Лань Яньлю? – на всякий случай спросил он, подлаживаясь под шаг Шэнь Чу так, чтобы тому не приходилось за ним гнаться. – А он не спрашивал, – пискнул Шэнь Чу, – Только велел идти в отдел наказаний и чтобы пять линеек за беготню. Он все-таки громко хлюпнул носом. – Но ты ему сказал? – Я не смог. – Шэнь Чу на бегу вытер рукавом глаза и покосился на Вэй Усяня оценивающе – не случится ли еще одно наказание – за неуважение к одежде. – Я попытался объяснить, но он не стал слушать, да еще и сказал, что я должен быть в три раза внимательнее к правилам, раз я не принадлежу к клану Лань. – Ну и дела, – пробормотал Вэй Усянь себе под нос. Лань Ли, зеленовато-бледный, сидел, привалившись к камню, на том же месте, где товарищ его оставил, держась за лодыжку – к счастью не сломанную, а вывихнутую. Держался он молодцом и доставку до лекарей на спине перенес стоически, только изредка постанывая Вэй Усяню в ухо. Лань Яньлю нашелся возле холодного источника – он уже снял и бережно сложил на каменную полку верхний халат и распутывал завязки нижнего. Вэй Усянь, так и не побывавший дома – а горячая ванна пришлась бы кстати – скрестил руки поверх меча и прислонился к дереву. – Можно тебя на пару слов, А-Лю? – начал он без предисловий. – Приветствую… дядя. Рад видеть, что ты уже вернулся, – А-Лю продолжал распутывать завязки, обернувшись вполоборота. – И не подойдешь? И не обнимешь? – шутливо обиделся Вэй Усянь. Вместо ответа А-Лю шагнул в источник, войдя в воду по колено. – О чем ты хотел поговорить? – спросил он, замедлив шаг и вполоборота оглянувшись. – А, да, – Вэй Усянь в замешательстве почесал подбородок рукоятью меча. – Ты сегодня назначил наказание Шэнь Чу… – Он бежал так, что едва не сбил меня с ног. – А почему он бежал? – Очевидно, что будучи приглашенным учеником, оказавшись в ордене Лань недавно, он все еще думает, что здесь можно вести себя как угодно. – Ну это тебе очевидно, – фыркнул Вэй Усянь. – А на деле, он торопился за помощью, и у него была причина бежать. – Наличие причины не освобождает от наказания, – безапелляционно проговорил Лань Яньлю. Он сбросил с плеч второй халат, оставшись в штанах и рубахе – и так и вошел в воду, словно стеснялся Вэй Усяня. – А-Лю, – окликнул его тот – в спину, – А если бы ногу вывихнул Шэнь Чу, а Лань Ли бежал бы к лекарям, ты решил бы так же? Лань Яньлю остановился, замер на месте. Мелкие волны плескались у лодыжек. – Скорее всего, он не бежал бы, – неуверенно сказал он, но тут же подытожил тверже: – Но правила всегда и для всех едины. Если бы я был неправ, отец сказал бы мне, – добавил он, немного подумав. – Дяде не стоит беспокоиться. За ужин они с Лань Чжанем сели уже поприветствовав друг друга как следует, так что вода в чайнике сначала выкипела, а по второму разу не выкипела, но все равно через время остыла. А-Инь, наверное, такого бы не допустила, но она как раз навещала брата и его семью в столице. Не особенно хотелось начинать сложный разговор на ночь глядя, да еще будучи всем и решительно довольным, но пришлось: завтра Лань Чжань убежит рано поутру и ищи-свищи его до самого вечера, да и сам он, будучи в Облачных Глубинах, вовсе не проводил дни в праздности и, кроме того, вовсе не любил держать в себе сообщения о неприятном, кто бы там что ни думал. …– Я поговорил с несколькими младшими адептами и той мелюзгой, которая ко мне расположена. Все-таки если бы оказалось, что А-Лю наказывает приглашенных учеников не так, как урожденных Лань, это было бы нехорошо. Губы у Лань Чжаня едва заметно дрогнули, сжимаясь. – Нет, – Вэй Усянь покачал головой. – На самом деле действительно, нет, но все, кому я задавал вопросы, утверждают, что он почти никогда не обращает внимания на причины и обстоятельства и наказывает, порой, строже того, что даже ты бы счел разумным, а я так и подавно. Он помолчал. – Сегодняшний случай оказался самым неприятным, но на прошлой неделе Лань Би выносил с кухни помои и разлил их по дорожке, получив за это пятнадцать ударов бамбуковой палкой. Но, хотя ученики и дежурят на кухне как раз для этого, очевидно, что большое кухонное ведро было для него слишком тяжелым, и странно было бы, если бы он его не опрокинул, – кивнул Вэй Усянь. – Должно быть кто-то из старших не подумал хорошенько, поручая это ему. Он пожал плечами и продолжил: – Три дня назад Лань Сун запнулась о камень и вслух выругалась “личинкой трупоеда”, после чего пропустила тренировку, так как переписывала раздел “О благонравии и сквернословии”, а потом пропустила еще и чтения, потому что первый список Лань Яньлю счел недостаточно аккуратным. Вроде бы, она и правда провинилась, но вреда от такого наказания было уж точно больше, чем пользы. Кажется, тебе нужно поговорить с ним об этом. Лицо у Лань Ванцзи замерло. – А? Лань Чжань? – изумился Вэй Усянь. – Тут что-то не так? Ну то есть я понимаю, – глава клана, в котором так важны правила, не должен никого учить их нарушать, но я ведь не прошу ничего нарушать, просто стоит быть более внимательным и… справедливым, что ли. Разбираться, что именно случилось. – Вэй Ин, – прервал его Лань Ванцзи. – Я поговорю. Он задумался, отведя почти непроницаемый взгляд. – Но он мне неприятен, – вдруг признался он тоном, который следовало считать сокрушенным. – Тебе неприятно с ним разговаривать? – не сразу понял, что и думать Вэй Усянь, но… По-своему ошеломительное признание, учитывая… – Но ты себя очень похоже вел, – сказал он в конце концов первое, что пришло ему в голову, потому что так и не придумал, как сказать иначе. Лань Ванцзи снова едва заметно поморщился и снова сосредоточенно посмотрел словно бы вглубь себя. Вэй Усянь давно знал это выражение: поиска формы для того, что будет сказано. Немного иное – отказ говорить и делать. – Не поэтому, – сказал Лань Ванцзи после недолгого молчания. – Я не мог без правил, когда был как он. Терялся, если нужно было самому придумать, что делать. Ждал, пока кто-нибудь другой скажет. Как в Илине с А-Юанем. Долго учился, чтобы было по-другому. – А-Лю может? Лань Ванцзи кивнул. – А-Лю пытается быть мной. Таким, как я был тогда. – Поэтому тебя он и послушает, – подхватил Вэй Усянь. – Меня он во всяком случает слушать отказывается. Да и кто я такой, чтобы толковать о правилах, которых до сих пор не умею придерживаться. Лань Ванцзи слегка усмехнулся уголками губ: – Вэй Ин умеет. Вэй Ин просто не хочет. – Это одно и то же, – фыркнул он… …За дверями грохнуло – для разнообразия не гром, а фейерверк. На темные окна легла голубая вспышка и выцвела в тревожно-алый через пурпур. Темные балки крыши заволакивало паром – в самом источнике вода была горячее, чем нужно и для ванны ее охлаждали пропуская, по длинному каменному желобу. Вэй Усянь неосознанно зачерпнул пригоршнями воды и плеснул себе в лицо, облизнул с губ соленую горечь и запретил себе думать, как было бы здорово оказаться с Лань Чжанем здесь, и чтобы огненные цветы фейерверка расцветали прямо за открытыми настежь дверями. …и все-таки поговорил ли Лань Чжань с А-Лю? Не поговорил и ждал, что все решится само собой? Или, может быть, А-Лю выслушал, кивнул и… не поверил? *** Юй Минцзюань нашлась на тренировочной площадке: свой короткий меч она держала в левой руке, а правой раскручивала над головой бледно-голубой яркий молниевый хлыст — гораздо короче, и чуть толще, чем Цзыдянь. — Третья молодая госпожа Юй, — Лань Яньси поклонился первым так, чтобы даже никакие знатоки обычаев клана Лань не могли его упрекнуть — глаза у нее даже расширились в удивлении. — Я могу вас кое о чем попросить? Тут Лань Яньси спохватился, что неплохо бы было прямо сразу объяснить в чем дело, а то вдруг эта невозможная девчонка подумает… что-нибудь не то. — Может быть вы могли бы… кое-что для меня написать? То есть не для меня — просто написать? — Что именно? — она свернула хлыст в форму браслета, убирая в ножны меч и, по своей привычке, одним прыжком перемахнула ограду тренировочной площадки. — Сейчас в доме сказаний бессмертных, там, внизу, показывают спектакль. Про заклинателя и дочку вельможи. — Я видела, — она слегка склонила голову, — И что? — Это правдивая история, — сказал Лань Яньси, — То есть не совсем, но… надо, чтобы ты написала на сторожевую башню близ Лунбо, которая на пути от Илина в Цинхэ. Ты видела спектакль и ты спросила у госпожи Сы Люшу правда ли это, и оказалось, что это правда, и там действительно кто-то погиб. И, — он понизил голос, — И еще госпожа Сы сказала тебе по секрету, что тот, погибший заклинатель показался ей не простым бродячим, а кем-то важным инкогнито, и… — Идем, — она поманила его рукой, — по-моему, тебе будет проще мне вовсе продиктовать это все в моих покоях. *** Написать письмо вчетвером сложнее, чем в одиночку. Еще труднее — если письмо короткое. Но на следующий день Вэнь Нин, не привлекая внимания, отправился в путь — сначала к той башне, о которой упоминала Лань Яньли в своем письме. В точности, как в тот первый раз — когда они предупреждали Яньли о третьем старейшине и просили внимательно за всем наблюдать. Только тогда Вэнь Нин ждал юную госпожу Лань за границами Облачных Глубин, достаточно близко к ущелью-выходу, но достаточно далеко, чтобы его не засек барьер против нечисти. Всегда надежнее передавать послание лично в руки; только если не получится, стоило воспользоваться почтой. (Как будут выглядеть лица почтовиков, если к ним заглянет с письмом некто очень вежливый, очень бледный и не способный дышать, представлять было весело — но это все-таки оставалась возможность на крайний случай). Послание было простое. "У нас все благополучно, спасибо старшей сестре за заботу. Дядя Сянь передает теплые слова тебе, матушке и А-Лэ. Продолжай смотреть в оба, но не теряй самообладания. В Мэйшане нам ни в чем нет неудобства — если захочется и будет возможность, приезжай. Будешь чувствовать себя в безопасности. Скоро могут быть новости. Они придут со сторожевой башни в окрестностях Илина, той, что новее. Ничему не удивляйся, не верь без оглядки. Говори правду, когда нужно свидетельствовать. У нас общая цель: мы хотим увидеться с матушкой — хотим все. Чтобы наша семья снова была такой целой, как только можно." И приписка, почерком Лань Сычжуя (Яньли знала его): "Часть правды — это правда, но не вся правда целиком. У зверя четыре лапы и когти — но ты не говоришь, что зверь — тигр. Удачи и терпения". 9. Лань Яньли шагнула за порог, постучав, но не поклонившись, и быстро захлопнула за собой створки дверей. Лань Яньлю был в своем цзинши один и поднял голову от письма, над которым сейчас работал. — Ты не предупреждала через секретаря, что сегодня придёшь, — заметил он, не меняя лица. — Ты распорядился о похоронах. — Верно, — он отложил письмо в сторону, и поднял голову, протянул было руку за кистью, но в последний момент отвёл ее в сторону и сцепил пальцы перед собой поверх стола. — Что-то не так? Ты считаешь, Лань Сычжую больше пристало бы другое место для погребения? — Я полагала, ты примешь во внимание мои замечания. Он протянул руку и взял из кучи листков тот, в котором она узнала собственный доклад. — Ты признаешься, по сути, что недостаточно искусна, чтобы сделать верный вывод, — проговорил он, — и это после того, как признала достоверно, что налобная лента принадлежит Лань Сычжую, а набор базовых лекарских игл — из тех, что наша школа лекарей раздает всем своим ученикам, — обнаруженный рядом с телом, также был выдан в пользование именно Лань Сычжую. Рост и пропорции умершего не противоречат сохранившимся в ордене данным. Кто это может быть еще? — Внешность нельзя было установить достоверно, слишком пострадало лицо — это тоже есть в отчете. Мы не смогли провести ни Расспрос души, ни ритуал допроса тела. По-видимому, похоронивший его заклинатель провел ритуал, который называют “посмертным умиротворением”, а на жаргоне бродячих “отмыванием костей”. — Да, и это я прочитал, — он слегка пожал плечами. — Предметы и совпадающий рост, — не слишком верный способ убедиться… — Лань Чэнь! — … и я настоятельно рекомендую в этом случае прибегнуть к другим, более точным способам опознания, — закончила она. — Клану Лань они известны? — с видимой невозмутимостью произнес он, но схватил с подставки кисть и начал крутить ее в руках. — Ты прекрасно знаешь, кому они известны и какое отношение тот имеет и к Лань Сычжую, и к клану Лань. — Никакого, — перебил он ее. — С тех пор, как этот человек покинул орден Лань, дела ордена Лань, жизни и смерти его адептов касаются этого человека так же, как любого другого бродячего заклинателя. То есть — никак. Он бросил кисть на фарфоровую подставку с такой силой, что та выкатилась из нее и со стуком упала на стол. — В таком случае, хотя бы напиши ему. Он заслуживает права знать… — Я что, неясно выразился? — раздраженно бросил Лань Яньлю. — Я не собираюсь ему писать. Вообще не собираюсь о нем думать. — И тебе все равно? Неважно? — она заставила себя слегка разжать стиснутые на ножнах Бичэня пальцы и вспомнила про себя первый десяток “Ста фамилий”. Успокоиться все равно не получалось. — Мне, конечно же, жаль, что Лань Сычжуй… погиб таким образом. Он, в конце концов, считался нашим старшим братом, но… — он протянул руку и взял с полки еще одно запечатанное письмо или доклад, — как глава клана я обязан думать обо всех адептах. Не о посторонних клану людях. — То есть ты не собираешься сообщать Вэй Усяню о гибели его приемного сына? Совсем? Он поднял голову и встретил ее негодование прямо — глаза в глаза, кусая губы. — Приемного сына нашего отца, сестра. Вряд ли Вэй Усянь имеет право на тех, кого однажды уже попросту бросил. Нет, не собираюсь, и запрещаю тебе. — Хорошо, тогда разреши матушке сообщить ему об этом. Лично, как она и собиралась сразу же, как узнала. — Матушка умеет разговаривать, — вновь крутя в пальцах кисть, сообщил он. — И вполне способна была попросить меня об этом сама. Лань Яньлю упрямо продолжал сидеть, но вскинул на нее взгляд так, что у него неминуемо должна была заболеть от этого шея. — И была достаточно разумна, чтобы согласиться со мной, что до полного наступления весны пускаться в путь ей не следует. Дороги в горах опасны зимой и во время таяния снегов. — Яньлю, — сердито сказала Лань Яньли, — Вэй Усянь сейчас в Мэйшане, и я попросту отказываюсь считать тамошние дороги непригодными к проезду. Круглогодично. — В Мэйшане? — удивился он, и на лице у него мелькнуло не напускное — настоящее удивление. — Что он там… Впрочем, ладно. — А, то есть ты даже не удосужился узнать, куда мама собралась ехать, но при этом уже успел что-то с ней обсудить? Еще что скажешь? — Матушке прилично пребывать в благочестивых размышлениях и не выезжать никуда из резиденции клана еще в течение как минимум года. — Прямо сейчас она пребывает в далеко не благочестивых размышлениях. Ровно наоборот. Дальше? — Что — дальше? — как будто не понял он. — Какие еще надуманные причины ты способен вообразить, только чтобы не сделать того, чего от тебя ждут просто как от человека? — Я же… — он осекся. — Почему я должен что-то объяснять тебе? — Потому что я твоя сестра! И потому что это я не понимаю твоего желания задержать маму здесь без каких-либо объяснений, — отрезала Лань Яньли. Сама она за эти несколько недель провела дома — в Облачных Глубинах — считанные дни, и каждый раз, когда она возвращалась, всплывало что-то новое, тщательно выкрашенное под искреннюю заботу, но по сути ведущее к тому, что матушку не выпускали за порог. На этом фоне слова брата о том, что матушка умеет разговаривать и разумно решать, казались почти издевкой. Неужели он не понимал? Она почувствовала, как кружится у нее голова. — Лань Чэнь, — он снова назвал ее по первому имени, поднимаясь из-за стола. Со второго раза выкатившаяся из подставки кисть все-таки упала на пол. — Ты понимаешь, — снова заговорил он, — что она… уедет насовсем? Выйдет замуж за Вэй Усяня? Станет жить с ним? Уронит свою и нашу честь? — Каким это образом? — Лань Яньли холодно приподняла брови. — Разве ты не можешь понять?! — почти яростно он взмахнул руками, — Все скажут — она так быстро утешилась, потому что он и так уже был ей не сестрицей, а братцем. Все, в конце концов, спросят — от мужа ли рождены все ее дети. Тебе-то это неважно, ты старшая, ты похожа, а мы, все остальные? Разве мама этого заслуживает — чтобы ее имя полоскали все, кому не лень, если даже сейчас, даже в нашем благочестивом клане не получается остановить слухи? Разве я смогу быть в своем праве, если кому-нибудь придет в голову спросить, а от кого все-таки рожден нынешний глава Лань? — Ты перегрелся? — вырвалось у нее. — У тебя на голове попрыгали все наши кролики? Что за ерунду ты сейчас… Он поперхнулся остатком заготовленной речи с возмущением глядя на нее. — О чем ты тогда вообще думал, когда сделал все, чтобы заставить его уйти? — спросила она, слегка пнув столик, по сторонам которого они теперь стояли. — Я не могу ее потерять, — почти беспомощно сказал он. — Ты и правда не представлял, что будешь делать, если она захочет уйти с ним? — Она же сейчас вдовствующая госпожа великого клана, она не может, не должна обрекать себя на… скитания бродячей заклинательницы. Что он может ей дать? Она не должна была этого хотеть, понимаешь! — И дальше что? — Лань Яньли чуть склонила голову. — Будешь убеждать ее в том, чего она хочет, а чего нет? Запретишь ей покидать дом? — А что если и да? — он расправил плечи. — Кто мне помешает? В ответ она, попросту не найдя слов, ткнула его рукоятью меча в солнечное сплетение так, что он пошатнулся. — А ну сядь! — твердо велела она. — И прямо сейчас ты возьмёшь и напишешь Вэй Усяню, что просишь его приехать и опознать тело, и у тебя будет возможность попросить его остаться и быть с мамой так, как того хотел отец. — Ты… приказываешь мне?! — вскрикнул он. — Ты? Мне? — Я — тебе, — мрачно подтвердила она. — Я тебе старшая сестра, а не хвост собачий. Отец завещал им пожениться, но и без того: с чего ты взял, что можешь хоть что-то за них решать? — Да кто вообще может это подтвердить!? — он качнулся к ней через столик. — Вы с Вэй Усянем?! Ну конечно, ты и Вэй Усянь — всегда везде первые, и тут тоже успели. Сказать то, что надо ему — и дело сделано. — То есть я по-твоему, лгу? — спросила она звенящим от возмущения голосом. — Остаться здесь — была ему прямая выгода! Сладко есть, спать и не особенно утруждаться! — Дурак что ли? — голова шла кругом все сильнее — стоило только вспомнить… да хотя бы тот поврежденный свиток, который никто не мог разобрать с самого начала Низвержения Солнца, хотя бы тот случай, когда отряд Лань Чжэньсу наткнулся на целую стаю ложных чжу, и не погиб целиком, хотя стая ложных чжу к этому очевидно располагала. — Ты, рядовой адепт, упрекаешь главу клана в глупости? — возмутился младший брат, слегка спотыкаясь о столик. — Что ты себе позволяешь? Думаешь, если отец оставил тебе Бичэнь, он и клан хотел оставить тебе? Лань Яньлю перехватил ножны левой рукой и дернул на себя: — А может быть, он тебе его и не оставлял, а? Разве Вэй Усянь хоть когда-то уважал хоть какие-то правила? Правило о лжи? — Прекрати! Дядя Сянь тут не при чем, и тебя там не было! Не обращая внимания, он сжал руку на рукояти меча, вытягивая Бичэнь из ножен. — Видишь? — Его голос звенел тревожно-высоко. — Он не отказывается подчиняться. Меня там не было, так может в этом и дело? Лань Яньлю взмахнул мечом, заставляя ее отступить на шаг. Ещё один взмах, как сквозь воду. Клинок чуть дрожал, словно воздух и правда стал густым и плотным. Но брат не обращал внимания, только пальцы на рукояти побелели, сжались, удерживая. — Хватит. Немедленно верни! — она выбросила руку вперед, чуть вниз. Но лезвие уже коротко сверкнуло, искажая начатое движение и, будто бы с размаху, хлестнуло Лань Яньлю по бедру. Кровь потекла из длинного — от колена и до паха — но, показалось ей, неглубокого пореза, обильно окрашивая подол. Лань Яньлю вскрикнул: — Это ты! Приказала ему! Ты! — А-Лю, — охнула она, — как ты так? — и шагнула к нему, на ходу отталкивая в сторону столик и вынимая из рукава походный цянькунь со снадобьями и бинтами. — Кто-нибудь! — пронзительно закричал он, срываясь в несолидный фальцет. — Эй, кто-нибудь! В дверях показались адепты — не орденский патруль, должно быть просто были поблизости. — Она! — воскликнул он обличительно, прижимая к ране подол, отчего в перекошенной позе даже яростный указывающий жест вышел каким-то перекошенным. Адепты в замешательстве остановились, только наставник Лань Соумин, перехватив у нее цянькунь, заставил молодого главу опуститься на подушку и принялся бинтовать тому ногу. — Рана легкая, глава, — сказал он, переводя взгляд на Лань Яньли. — Что произошло? Она открыла было рот — объяснить, но брат перебил: — Она ранила меня! Напала на главу собственного клана! Ее нужно взять под стражу! — Глава, — удивленно переспросил Лань Чжэньсу. — Вы правда приказываете взять под стражу молодую госпожу Лань? — Я хотел бы все-таки услышать объяснения Лань Яньли тоже, — добавил наставник, словно на занятиях. Адепты у двери вдруг поклонились, и на лице у Лань Чжэньсу проступило очевидное облегчение: — Третий старейшина. — Без сомнений, молодая госпожа Лань даст всем свои объяснения на суде старейшин, — проговорил он. — Мы ведь не можем оставить без внимания такое серьезное происшествие. Проводите молодую госпожу в ее дом и приставьте к воротам охрану. — Но… — попытался возразить Лань Соумин. Он выразительно посмотрел на Лань Яньли, но она только коротко покачала головой и сказала, обращаясь, в основном, только к нему: — Брат выхватил у меня меч. Лань Соумин отчего-то понимающе кивнул, но Лань Цанцзин посмотрел на нее даже слегка насмешливо: — Вы сможете повторить ваше обвинение на суде. Лань Яньлю встал, опираясь на локоть Лань Соумина. — Может быть, не следует отвлекать адептов от их обязанностей для охраны? Можно было бы использовать старый охранный периметр… — предложил Лань Цанцзин, и пояснил, — тот, который использовался в этом доме для вашей бабушки. — Вэй Усянь его сломал, когда ставил новые порталы. Но, может быть, третий старейшина сможет разобраться, как восстановить его? — Если глава прикажет… Их голоса удалялись по мере того, как Яньли шагала по дорожке к собственному дому. Ее невольные конвоиры молчали: как показалось ей, обескураженно. — Вы не приказывали мечу? — спросил, наконец, не выдержав, Лань Чжэньсу. Она только покачала головой, чувствуя, как под языком скапливается бессмысленная горечь: осознание тяжести совершенной ошибки. Но ведь она и правда не приказывала — Бичэнь решил дело по собственному почину — и совершенно не вовремя. 10. — А сквозь барьер мы почему-то пройти не можем, — пожаловался Яньси. Он плюхнулся по ту сторону от кровати, где было свободнее — то есть, где не было Лань Сычжуя и Яньшу. Вэй Усянь, занявший эту самую кровать по праву старого, измученного горем и утомленного дальней дорогой человека (то, что он мог уже хотя бы немного шутить по поводу второго, было облегчением, ради которого братья готовы были потерпеть и больше неудобств), многозначительно хмыкнул. Покои из двух комнат в одной из не самых примечательных гостиниц в Цайи они сняли, чтобы дождаться новостей от сестры — под чужими именами, конечно. Вэй Усяню из комнаты выходить не рекомендовалось — во всех более-менее приличных питейных заведениях города (где подавали и продавали “Улыбку Императора”) его отлично помнили в лицо. Так что “Улыбку Императора” ему покупал — как сейчас — Яньси, у которого вдобавок не было искушения выпить вино самому. Вот только пить сейчас не хотелось не только наследственному трезвеннику. — Не действуют пропуски? — Сычжую, разумеется, нельзя было даже заикаться о том, чтобы пробовать свой. Мертвецам не положено. — Похоже на то. Раньше мы всегда приезжали по договоренности — присылали письма из Юньмэна, и всё такое. Возможно, наши пропуски и раньше… переставали работать, пока мы официально учимся в другом ордене. — Отец слышал о таком? — спросил Яньшу. Вэй Усянь покачал головой. — Не слышал, но мало ли о чем я не слышал? Двадцать лет, даже тридцать — это не так много, если подумать. Да и в ланьские тайны я лез совсем не во все. Только в те, которые мне казались интересными. Прошло уже три дня с условленного срока — а они так и не дождались… ничего. Ни матушки с Яньли, ни Яньли самой по себе, ни хотя бы весточки. Вэнь Нин без толку слонялся по внешней границе защитного периметра. Лань Яньли не покидала Облачные Глубины. Что-то было не так. Очевидно, отчаянно не так. — Можно было бы попробовать разобрать защиту… — проговорил Яньшу раздумчиво. — Слишком долго, — покачал головой Яньси. — А мы только старшие ученики. Даже если не поставили более мощную, сколько у нас уйдет — неделя? А мы даже не знаем, что с сестрой. И с матушкой. — Не думал я, что до этого дойдет, — вздохнул Вэй Усянь. — Но вам — нам всем — повезло, что эти штуки у меня всегда с собой. Неприкосновенный запас, можно сказать. — Он усмехнулся, но как-то принужденно. Невесело. Яньси с Яньшу переглянулись. — Это ведь… Вэй Усянь порылся среди невообразимого количества каких-то талисманов, обрывков и чего угодно ещё, что всегда возил с собой — даже во время траура, даже сейчас, — и достал бумажного человечка. Помахал им — слегка. — Да, именно. Сычжуй, поможешь? Кто-то определенно должен следить, чтобы медитация у меня не сорвалась. А вы, мальчики, стойте настороже. *** — …Таким образом, признать утверждение, что меч мог проявить собственную волю, не соответствующим действительности. Лань Лянжэнь слушала, не поднимая взгляда от бумаги. Лучше всего было смотреть только на кисточку, на движение черного кончика по листу — как будто она сама здесь вовсе даже неодушевленный предмет, еще одна писчая принадлежность. Отцу больше нравилось бы именно так, это точно. Он посадил ее сюда, на это место — секретаря суда старейшин — рядом с собственным возвышением. Как бы ни был хорош у нее почерк, а одной каллиграфии недостаточно, чтобы заслужить честь такого присутствия. Это, конечно, тоже были слова отца — но так разве слабосильных и безвестных представляют совету? Лань Лянжэнь должна быть благодарна. И не должна глазеть по сторонам. Не должна обращать внимание на подсудимую. И все-таки Лянжэнь скосила глаза — не переставая двигать кисточкой, зарисовывая в пару штрихов, как кивает молодой глава Лань со словами увещевания и сожаления. Лань Яньли, первая дева Лань, стояла перед полукружьем столов — вроде пиршественных — за которыми расположились члены совета. Столики находились на возвышении, так что, даже довольно высокая, хотя и ниже покойного отца, дева Лань стоя не превосходила сидящих старейшин. Перед каждым лежали раскрашенные в черный и белый цвета палочки для голосования, вроде предназначенных для еды, еще больше усиливая сходство с торжественным ужином — за которым деве Лань отводилась роль какого-то диковинного деликатеса. Отец сказал бы, наверное — вот, опять думаешь о недостойном. Сравниваешь с мирским. И еще добавил бы, что это по-женски. Лань Яньли сцепила кулаки, тяжело и упрямо дыша. — Не стоит ли поднять вопрос о том, насколько законно дева Лань присвоила меч покойного главы? — спросил четвертый старейшина. Лянжэнь не удивилась бы, если бы тот, когда его пришли звать на суд, спросил бы, почему председательствует не Лань Ванцзи — так давно его вообще видели хоть где-нибудь. — Лань Яньли владеет Бичэнем уже более полугода. Не считаю этот вопрос разумным, даже если признавать за ней умысел в причинении вреда, — вмешался Лань Юнхо, пятый старейшина. Если бы кто-то спросил Лань Лянжэнь, она поверила бы Лань Яньли. Та, конечно, в основном не обращала на Лянжэнь внимания — как большинство остальных — но было в ней что-то такое... как будто ей никогда не приходилось молчать и опускать глаза, чтобы не солгать ненароком или не проявить непочтительность. Может, это было благодаря... тому человеку. Даже в мыслях Лянжэнь не рисковала называть его прямо — когда была так близко к отцу. Нет, ей не было дано быть такой, как Лань Яньли. Но как раз поэтому одна сейчас была под судом, а другая — наоборот. (Кисточка чуть сильнее надавила на бумагу, чуть шире сделалась линия.) Отец не заметил — ему важнее было сейчас попытаться, как всегда, выступить взвешенным голосом здравого соображения. — Если Лань Яньли — хозяйка меча, пусть будет так. Но это и означает, что ей следует нести полную ответственность за обращение со своим оружием. — Тут он, похоже, со значением остановился глазами на тех старейшинах, которые высказывали пресловутую — отвергнутую — мысль о действии самого Бичэня, как меча почтенного, пережившего уже двух прежних хозяев. — Это соответствует правилам и обычаям. — Отец погладил бороду (Лянжэнь за годы выучила этот звук; он отзывался ноющим чувством в зубах). — Даже если ответственность будет состоять в том, чтобы на некий срок запечатать меч и не пользоваться им для полетов и сражений? — спросил Лань Цайлинь, десятый старейшина. Даже не поднимая глаз — не поднимая кисточки — Лянжэнь могла слышать задушенный резкий выдох: будто в живот пнули. Лань Яньли — не Лянжэнь, которой и своего-то клинка не полагалось (так и ходила с учебным, тем или другим, и с талисманами — даже на охоту; отцу было всё равно). Ещё один полувзгляд — и точно: пальцы хватают воздух, словно прямо сейчас пора призывать меч и бежать. Лететь. Но в зале, конечно, была защита, и меч предписано было оставить в доме, под стражей. (Это Лянжэнь записала ещё в начале). — Если таково будет решение совета и главы клана, — невозмутимо отозвался отец. — Такое наказание может быть рассмотрено, благодарю десятого старейшину за напоминание. Однако, по поводу обстоятельств, в которых Лань Яньли получила Бичэнь — нам удалось отыскать свидетеля, способного пролить на них свет. — Отец кивнул Лань Найли, девятому старейшине, своему давнему товарищу, и тот продолжил: — Верно, свидетель есть. Слова этого юноши имеют больше значения для следующего вопроса, который будет рассматриваться сегодня в деле Лань Яньли. Глава, мы можем заслушать его сейчас или перейти к голосованию о наказании. Слово за вами. Лань Яньлю слушал всё это, прикрыв глаза. В остальном он изображал достоинство, почти как у его отца, но только вот этот жест — как будто с жарой сражался, удушающей, как на пике лета. Слова у него изо рта вывалились тяжело, словно старые дохлые рыбины из высокой корзины — всё тем же жарким летом. — К голосованию о наказании. Как должно это было происходить в обычных — других — случаях, Лянжэнь не знала. Ей, как еще раз напомнил внутренний голос, вовсе не полагалось бывать в совете. Но сейчас отец быстро вынул из рукава заготовку для талисмана, начертил на ней несколько недостающих знаков — Лянжэнь вложила кисть в его пальцы, повинуясь простому, незавершенному даже жесту, по привычке, — и прикрепил на донышко простой плетеной корзинки без крышки. Корзинка поплыла по полукружью столов — точно поднос. — Первое предложение о наказании. Запечатать меч сроком на полгода. На этот срок передать на хранение главе клана. — Наказания объявлял тоже Лань Цанцзин — никому, видимо, не пришло в голову оспаривать у отца эту роль. Старейшины поочередно бросали в корзину одну из палочек — белую или черную; из-под рукава, так, чтобы не было видно. За это наказание проголосовали почти все, кроме тех двоих, что с самого начала высказывались за проявление Бичэнем собственной воли. (Подсчёт вел отец. Лянжэнь почтитетельно записывала). — Следующее. За нанесение умышленного вреда главе клана нанести Лань Яньли один удар дисциплинарным кнутом. Снова вернулась корзина. На этот раз палочек было поровну: кто-то воздержался. — Вижу, что мнения почтенных родичей разделились, — проговорил отец. — Предлагаю вернуться к обсуждению этой формы наказания после того, как... Он не договорил. Качнулся под невидимым, невозможным ветром светильник на потолке — почти аккурат над головой Лянжэнь. Иначе лег свет, и явственно, длинно упала тень — с потолка на пол, грубым человеческим силуэтом с короткими, как обрубленными, руками и ногами. Бумажный человечек. Шпион. Лянжэнь выдохнула без звука, неслышно. Дальше все начало происходить сразу и одновременно. Вскочил с места молодой глава, некрасиво разинув рот. Вскочил отец — уверенно вскидывая руку с кольцом-кнутом. Запрокинула лицо Лань Яньли. Ктакие-то из старейшин тоже повскакивали, и молодой глава кричал что-то — но его голос потерялся в эхе ударов: по краю светильника и сразу по центру. Отец всегда бил точно. Без промаха. Крепление, конечно, не выдержало. Засвистел воздух. Лянжэнь не могла двинуться — только сгребла на себя бумаги, отставив локоть (чтобы ничего не случилось с книгами и документами, всегда говорил отец). И смотрела, будто во сне, как падает — стремительно и медленно — сложный светильник, как разбивается о край стола, взметывая ворох искр, щепы и обрывков бумаги, и как рвется огненный язык — вверх, в сторону — а на гребне этого языка — фигурка из золотистой бумаги, дымящаяся по краю. Знакомая фигурка. “Кун Хайсэ вначале родила мне двух здоровых сыновей, одного за другим, а что сделала ты?” — спросил ее отец у ее матери, когда она родилась. А-Фэй(*) — назвала ее мать. Ей было почти шестнадцать, когда оказалось, что это — чистая правда. “Искажение ци, — говорила старая лекарка Лань Шэньли. — Неизлечимо”. Говорила не ей, отцу, с легкой укоризной покачивая головой: “Оставьте ее в покое, ни один из известных случаев подобного не был излечен усиленными занятиями”. “Ты можешь попробовать потренироваться на дальней площадке, той, которая с высокими камнями”, — советовала старшая сестра так, словно на той площадке могла жить сама бессмертная Баошань-саньжэнь. (Потом Вэй Усянь удивлялся — как же так вышло, что достойная Лань Юфэнь отправила сестру туда, где только ему самому дозволено главой клана испытывать новые темные чары под усиленной защитой — о чем знал, и давно, почти весь клан Лань). “Вот, — говорила госпожа Си, набрасывая ей на плечи собственную мантию взамен испорченной грязью. — Она тебе коротка, но хватит добраться до дома”. “Неизлечимо, — говорили Лань Сычжуй и Вэй Усянь — ей самой, не кому-то. — Существует один ритуал, который остановит эти изменения в уровне внутренней энергии”. “Пожалуйста, — сказала она тогда. — Все, что угодно, только бы…” …только бы вернуть ту прежнюю легкость, какая была в ней до ее шестнадцати лет, только бы течение силы не угасало, месяц к месяцу, как движение воды в застойном пруду, не сменялось бы темным, дымно пахнущим холодом, от которого хочется кашлять. И чтобы отец не смотрел мимо нее, как будто она подсвечник. “Только как вышло, что лекарка Лань о таком не знает?” — спросила она, подумав. “Ребенок, — сказал ей Вэй Усянь. — Этот наставник полагает, что она знала, но не сказала. Уничтожив эти перепады, ритуал уничтожит саму их основу в твоем теле, ведь эти периодические колебания инь и ян необходимы для женщины, чтобы иметь детей. Только у тебя они слишком большие”. Она ещё не понимала тогда, не понимала... “Никто не говорит, что так нельзя. Но это все-таки непоправимо, и тебе придется хорошенько подумать”. “Нет, — сказала она в следующий раз. — Отец не простит наставника Вэй. И меня”. “На что мне его прощение?” — Вэй Усянь тогда вскинул брови. “Непоправимое увечье — злой умысел. Все знают, что наставник Вэй любит дочь главы Лань, как собственную и должен поэтому ненавидеть Лань Лянжэнь. Так скажут, даже если наставник Вэй впервые задумался обо мне месяц назад, и забудет обо мне еще через месяц”. “Я мог бы научить тебя писать и использовать некоторые талисманы. Из моих. — предложил он тогда. — Раз твоя энергия инь своя, а не заемная, в ее использовании нет никакой опасности. Хочешь?” Она хотела. Очень хотела не быть вовсе беспомощной и неспособной ни на что. Но… “Отец не разрешит”. “Сказал бы я — ему можно и не говорить”. “Ложь запрещена” Он рассмеялся. “Сказал бы я: недоговаривать — не значит лгать. Знаешь, я за свою жизнь здесь встретил только двух Ланей, которые не умели становиться задумчивыми-задумчивыми, а потом отвечать совсем не то, что ты хотел услышать”. Совсем как матушка. Когда Лянжэнь спрашивала ее — любит ли та свою дочь, она вдруг вспоминала, как мучилась, когда ходила беременная. …Она прибиралась тогда на могиле первой жены отца, а отец смотрел на нее стоя рядом: хорошо ли, с достаточным ли старанием она обметает обелиск и каменную изгородь. “Я хотела бы иногда ходить на ночную охоту одна”, — сказала она. Как ее единственный учитель, отец мог позволить ей. “Хорошо, — кивнул он, глядя на нее чуть вскользь и отстраненно, точно она вновь ничем не отличалась от надгробий. — Я надеюсь, что все будет окончено достойно”. “То есть это надо понимать так, что тебе предлагается выбрать темную тварь, достойную того, чтобы об нее убиться?” — присвистнул тогда Вэй Усянь, когда она рассказала. Сама предложила встретиться для занятий не в Облачных Глубинах — где-нибудь еще. Она кивнула. Ей было отчего-то холодно и слегка интересно — предложил бы отец ей это, если бы она не заговорила сама. “Предлагаю выбрать меня. Я ведь тоже темная тварь, если подумать. Убиться не обещаю, но хотя бы не скучно…” …И она выбрала его. Вторую руку, выставленную вперед ладонью, обдало жаром — но Лянжэнь все равно потянулась пальцами, ухватила. Лицо дернулось от боли, пальцы разжались — уже в рукав. И уже кто-то бросался к останкам светильника, кто-то оттаскивал Лянжэнь — с бумагами суда вместе — кто-то кричал и спрашивал "где?", а у нее в рукаве шуршало, шевелилось. Потушить его не было решительно никакого времени, но в бездонном рукаве нет воздуха — а значит, и огонь гореть не должен, и даже тлеть. Все погаснет. И если он шевелится — значит, жив. Боли пальцах и запястье она не чувствовала. И никто — даже оттащившие ее, пересадившие за соседний столик — не подумали подозвать кого-нибудь со снадобьем от ожога. Впрочем, это ведь была рука — левая, не ведущая. Писала Лянжэнь все равно правой. Да и лекарей среди старейшин — по крайней мере, собравшихся здесь сейчас (а собрались только те, кого смог найти отец — кто не был в затворе или уединенной медитации, которую нельзя было прерывать) — не было. Молодой глава быстро набросил на горящий шар, в которой превратился светильник, талисман, поглощающий огонь. Ещё до этого, за мгновение — другой старейшина поднял барьер против распространения пламени. Лань Яньли рванулась одновременно с братом — но старейшины по обеим сторонам полукружья вскинули руки, и она забилась в светло-голубых путах, дергая локтями. Ей только оставалось смотреть, как Лань Яньлю копался в обгоревшем и битом, пачкая рукава. — Третьему старейшине нужно было хотя бы предупредить! Спросить разрешения. — Если можно было представить себе вскрик сквозь зубы — то это был он. — Почему не сказали, что здесь… лазутчик?! Отец уже убрал духовное оружие; мелкие кольца, будто презирающая всех вокруг змея, свернулись в себя. В суматохе он не двинулся с места, только взглядом скользнул — успела ли Лянжэнь спасти бумаги, как подобало. И сейчас стоял, как столп спокойствия посреди суматохи. — Приношу главе свои извинения, — сказал он, но даже не обозначил поклона. — Неизвестно, сколько мог уже услышать соглядатай. Для всех нас и для клана будет лучше, если он сгорел. Руки Лань Яньлю остановились. Как-то растерянно — и с облегчением — упали вдоль тела. Лань Яньли застыла тоже. Так застывают со стрелой в печени, наверное. Лянжэнь попыталась поймать ее взгляд. Вытянула шею. От лица Лань Яньли делалось страшно, будто лёд расходился под горлом. Глаза темнели — как обрыв, за которым пропасть. Лянжэнь приподняла руку, как бы по-прежнему баюкая, обожженную, у груди. И медленно, легко похлопала себя по предплечью — дважды. Опять же, словно ожог успокаивала. В пропасти взгляда у Лань Яньли обозначился просвет. Лянжэнь качнула головой, едва заметно. Ни слова. Что могу. — Нам следует как можно скорее вернуться к слушанию и завершить его. Глава? — обратился отец к Лань Яньлю. Тот качнул головой, снова возвращая себе достоинство. — Третий старейшина прав. — Не наоборот ли? — возразил четвертый старейшина. — Со всем уважением — глава, третий старейшина — но ситуация подозрительная. В остатках светильника мы ничего не нашли, но третий старейшина утверждает, что это лазутчик. Чей же? Говорите прямо. — Как и требуют того правила, я скажу. Это Вэй Усянь. По полукружью столов — уже восстановивших подобие порядка — пронесся как тихий ветер. Даже старейшины не были вовсе неуязвимы к тревожному ропоту. — Недопустимо посторонним вмешиваться в решения совета старейшин клана. Нужно ли мне напоминать об этом? — Лань Цанзцин возвысил голос. — Поэтому призываю совет старейшин продолжить слушание немедленно, чтобы как можно скорее добиться истины. — И произвести наказание, в таком случае. — Старейшина Лань Найли коротко взмахнул рукавом. — Разве нет? Когда справедливость совершена, нет смысла вмешиваться. — Хорошо сказано, — заметил кто-то вполголоса; не понять было, с одобрением или не совсем. — Прошу третьего старейшину продолжать, — произнес глава, кладя конец спору. — Следующий вопрос — неуважение к предкам. Лань Яньли проявляет непочтительность к отцу и упорствует в порочащих того слухах. Будто бы госпожа Си, благородная вдова почтенного Ханьгуан-цзюня, — Лянжэнь не удержалась от еще одного взгляда сквозь ресницы, и правда: Лань Яньлю чуть улыбнулся успокоенно на этих словах, — была завещана им Вэй Усяню. — Ложь! — выкрикнула Лань Яньли. Вновь натянулись духовные путы. — Мама — не вещь, ее нельзя завещать! Они по собственной воле… — Дева Лань, перебивать — против правил, — поморщился десятый старейшина. — Настало время выслушать нашего свидетеля, — отец кивнул девятому старейшине и тот послал искорку энергии в талисман — видимо, сигнальный. В сопровождении адепта постарше — кажется, тот приходился младшим братом девятому старейшине, — в зал вошел юноша в одеждах старшего ученика. Лицо у него было простое, внушающее доверие. Лянжэнь его не знала — но кого она знала вообще? — Лань Синьи, — объявил глава. — Ты был в тот день в отряде, который вёл покойный глава. Верно? — Да, господин глава. Мое имя Лань Синьи, и я там был в одиннадцатый день седьмого месяца, когда погиб Ханьгуан-цзюнь. — И ты был достаточно близко, чтобы видеть его и слышать его последние слова? — Да, глава. Дева Лань может подтвердить. — Дева Лань, — вступил Лань Цанзцин. — Вы подтверждаете, что Лань Синьи входил в тот же отряд, что и вы, и находился рядом с вами? — Да, теперь я вспомнила. Ты был за спиной, верно? Тот прикрывающий талисман был твой, — Лань Яньли отвечала подчеркнуто не тому, кто спрашивал; обращалась к свидетелю напрямую. Лань Синьи кивнул благодарно и вроде как скованно. Будто ему было неловко. — Да, я польщен, что вы вспомнили обо мне, хотя этот адепт и не сделал ничего выдающегося... — голос перешёл в бормотание. — К делу, — оборвал Лань Цанцзин. — Есть важные вопросы, на которые адепт Лань Синьи должен ответить. Он торопливо поклонился. — Первое. Видели ли вы, при каких обстоятельствах дева Лань получила Бичэнь? — Видел, глава. Покойный глава приказал... попросил деву Лань призвать меч. Она это сделала. Покойный глава ничего больше не добавил. — Это вполне можно считать передачей духовного оружия, — заметил кто-то. — Но не вполне надлежащей передачей. — Оттого и меч мог... — начал кто-то, кто уже высказывался против мысли о нападении Лань Яньли на брата. — Молчание! — воскликнул Лань Яньлю. — Этот вопрос уже обсуждался. Я не намерен возвращаться к этому снова. Сейчас мы только установили, можно ли считать, что сес… Лань Яньли не присваивала меч отца самовольно. Меня радует, что хотя бы это обвинение мы с нее можем снять. — Но остаётся второй вопрос, — мягко подтолкнул его Лань Цанцзин. — Второй вопрос, — эхом отозвался глава Лань. — Скажи, Лань Синьи, слышал ли ты, как Ханьгуан-цзюнь передавал господину Вэй что-либо насчёт госпожи Си? — Нет, не слышал, глава. — Лань Синьи снова зачем-то поклонился, быстро оглянувшись по сторонам. — Покойный глава сказал господину Вэй: “Женись, если нужно”. — И все? — Больше этот адепт ничего не слышал. Лань Яньли помотала головой. Волосы у нее были собраны совсем просто — на суд старейшин полагалось являться в скромном виде, — но все равно казалось, от резкого жеста с пучком волос что-то сейчас случится. — Если ты стоял за мной, то должен был слышать все. — Ее брови надломлены, голос едва не срывается. — Больше Лань Синьи ничего не слышал, — повторил он; голос был, как движение механической игрушки. — Отец говорил... сказал, что матушка и Вэй Усянь могут пожениться. “Вы”, так он сказал. “А-Инь и ты”. — Лань Яньли как будто думала, что заставит Лань Синьи вспомнить, если повторит все сама. — Юная госпожа Лань пытается воздействовать на свидетеля, — возмутился четвертый старейшина, — Недопустимо! Тот покачал головой. — Не помню ничего подобного. Покойный глава говорил невнятно. Последнее, что услышал ясно, Синьи передал. Самое скверное было — Лянжэнь снова украдкой бросила взгляд — что Лань Синьи смотрел прямо. Даже не пытался отвести взгляд, хотя и явно волновался. Он был уверен, что говорит правду. — Спасибо, Лань Синьи, — сказал глава. — Можешь быть свободен. Совет благодарен тебе. — Что же, — после нескольких тягучих, как смола, мгновений молчания проговорил отец, Лань Цанцзин. — Полагаю, положение ясное. Почтенный Ханьгуан-цзюнь, чувствуя приближение конца, поручил господину Вэй вернуться к собственной жизни, которая только по воле случая пересеклась с кланом Лань. Завести собственную семью и продолжить собственный род. Трогает, что покойный глава смог найти в себе силы освободить господина Вэй от иллюзий и ложных обязательств в такой момент. — Но, как завещано предками, истинно благочестиво для вдовы: дождаться разрешения от жизненного бремени в одиночестве и достойных занятиях, — проскрипел четвертый старейшина. — Возможно, дева Лань ненамеренно превратно поняла последнюю волю Ханьгуан-цзюня. Как верно сказал наш свидетель, сложно было расслышать ясно, — предположил Лань Юнхо. — Возможно. Но не разумно ли было оставить место сомнению? Лань Яньли высказывалась слишком опрометчиво для обычного заблуждения. — Вместе с предыдущим вопросом, по ранению главы ордена, вынужден предположить, будто Лань Яньли намеревалась, распространяя ложь, добиться сомнений в честном имени и положении госпожи Си, и через это бросить тень на главу ордена. Таким образом, налицо и неуважение к матери, — заключил Лань Цанцзин. — Какое наказание предложит совет? — проговорил Лань Яньлю. Он так старательно не смотрел на Лань Яньли, что это было бы почти смешно: сложно было глядеть одновременно мимо нее — и на Лань Цанцзина. — Предлагаю повторно проголосовать за наказание одним ударом кнута. Я добавил бы покаяние на коленях после удара в течение всех часов до отбоя — для размышления о последствиях вредоносных речей. — Третий старейшина полагает, что подсудимая выдержит? — Тщательно скрытое недоверие звучало в голосе девятого старейшины. — Разумеется, нужно будет посмотреть на ее состояние, — легко согласился Лань Цанзцин. — Как существу женского пола, ей, возможно, понадобится помощь, после чего можно будет выстоять коленопреклонение. Голосование о наказании? — Голосование о наказании. — Рука Лань Яньлю едва не взлетела к воротнику, точно тот его душил. И снова корзина сделала полный круг. Лянжэнь затаила дыхание. Отец вынимал палочки по одной и считал — говорил, что быстро, но казалось — медленно до мучения. Перевес был небольшим. Но всё-таки был. Клан да повинуется воле большинства в совете и главы. Таков обычай. Таковы правила. В рукаве затрепыхалось, точно там лежала маленькая живая рыбка, и Лянжэнь прижала руку пониже груди, придерживая его предплечьем. 11. Лань Яньшу поправил за плечами укутанный в чехол Иньсун. Покосился на красную кисть зажатой в руке брата Чэньцин, которая, покачиваясь, задевала Яньси чуть выше колена. Взгляд невольно шагнул чуть дальше — на стянутые шнурком волосы дяди Вэня, и ему захотелось встать прямо здесь и немного подышать, чтобы успокоиться. А вдруг стража у ворот откажется их пустить? И придется… Придется попробовать напасть на родной клан? Использовать для этого технику смертельных струн и дядю Вэня? Надеяться, что если тот сорвется глубоко в боевой режим, Яньси сможет его удержать? Призрачного Генерала? Даже если до сих пор у Яньси с темной энергией все получалось лучше — когда он не пьяный, конечно? Даже представлять себе дико. Только вот сидеть и надеяться, что отец как-то сможет выпутаться, а братец Сычжуй что-нибудь придумает, было, кажется, еще дичее. Нет, после того, как отец вдруг странно, будто бескостно перетек из позы для медитации на пол, и свернулся клубком, нарушая сложенные мудры, они еще надеялись какое-то время, что что-нибудь изменится, уложили его удобнее и на кровати, а братец Сычжуй передавал энергию, но прошло времени на палочку благовоний, и ничего не изменилось… Лань Яньси вдруг ускорил шаг, а через минуту и он сам услышал шум у ворот. — Вот мое приглашение, ясно тебе? — с яростью спрашивал Цзян-шишу, старый глава Цзян, и Лань Яньшу чуть не заорал от радости, осознав, что что бы Цзян Ваньинь ни забыл тут, у входа в Облачные глубины, им самим больше не придется… — И вы здесь? — обернулся он, когда они с топотом вывалились из-за поворота тропы прямо в небольшую группу совсем незнакомых и мельком когда-то виденных заклинателей с мечами и в простой одежде. Говорили, конечно, что у главы Цзян есть негласные отряды, где отличившимся обещано имя и место в клане Цзян, но чтобы и правда… — Отец попытался разведать в бумажной личине, что-то пошло не так, он без сознания, — выпалил Яньшу тихо и быстро самое главное. — Почему Цзян-шишу здесь? Спросил и осекся, но тот на подобное немыслимое обращение не обратил никакого внимания — только грязно выругался на новости. — Лань Цзинъи написал срочным письмом — старейшины устроили над вашей сестрой суд. — За что? — вскинулся Лань Яньси. — За нападение на главу. Они переглянулись, и Яньшу как будто увидел в глазах брата собственное потрясение. — Это не может… Цзянь Ваньинь оборвал их жестом руки и обернулся к адептам у ворот. — Ну. Мы ждем. — Глава Цзян. — Поклонился Лань Суньюй, хоть руки у него и дрожали, а Лань Синхэ вовсе чуть ли не прижималась спиной к воротному столбу, точно желая просочиться в него. — Молодые господа Лань, нам запрещено… — И нас тоже? — громко спросил Лань Яньси. — Нас вам тоже запрещено пускать? Лань Синхэ коротко кивнула. — Ну что ж… — Яньшу почувствовал, как на его лицо просачивается та, знакомая, не своя усмешка, а между ребрами прорастает странное облегчение: не только он отказывался от клана Лань — но и клан Лань отказывался от него. Конечно, не так все было просто, но сложное можно было подумать и потом, а сейчас Иньсун, выскользнув из чехла, лег перед ним на воздух, легко, как и всегда, соглашаясь служить — в бою и музыке, а руки привычно замерли над струнами, складывая боевой аккорд. С длинным треском развернулся и лег у ног хозяина Цзыдянь. — Войдем и выйдем, а? — пробормотал брат. — Конечно, — откликнулся глава Цзян, косясь почему-то не на того, кому отвечал, а на Яньшу. Поймать взгляд, слегка дернуть бровью, бросить со струн аккорд, сбивая с ног и слегка оглушая Суньюя и Синхэ — пусть будут не виноваты. Цзыдянь с треском врезался в защитное поле, перекрывавшее ворота, и полыхнул еще ярче — почти как настоящая мэйшаньская молния над Грозовым озером. Поле напоследок вспыхнуло и исчезло, и они все стремительно зашагали по тропе вверх, слыша уже едва заметный гул голосов, словно от большой, но ведущей себя тихо толпы. Ровно перед Стеной Правил тропа расширялась в площадку, засыпанную белой галькой — здесь наказывали серьезно провинившихся. В глаза бросилась — разом — кажущаяся отчего-то очень маленькой фигурка сестры, удивленно повернувшейся к ним в полоборота, и сжимающий рукоять дисциплинарного кнута третий старейшина, и собравшиеся — ясно выхватилось из толпы только лицо Лань Цзинъи, а остальные — вовсе слились в черно-бело-голубую массу. Кнут свистнул. Яньшу не успевал, и только перед глазами мелькнул чей-то развернутый рукав: близко-близкая облачная вышивка и шелково-белая изнанка. И — маленькие голубые незабудки, не по форме вышитые на узком внутреннем рукаве — неприметно, ближе к локтю. Вскрикнула сестра, и показалось, что эхо отразилось от Стены Правил и вскрикнуло вслед за ней — еще раз. Охнула женщина — уже где-то в толпе: — Да он же ей глаз выбил! Яньшу разогнулся. Сестра стояла на коленях, без верхнего халата и ленты, прижимая к правой половине лица окровавленный рукав. — Нет, — пробормотал он едва слышно. — Я же… ...не мог все испортить еще больше… Лань Лянжэнь (откуда взялась?!) скорчилась на земле, пряча отчего-то правую руку между коленями и животом, только с кончиков выставленных вбок пальцев сочилась кровь, пятная подол и белый камень. Старший брат стоял с приоткрытым ртом, глядя на сестру с таким ужасом, точно та превратилась в Сюань-У. Яньшу посмотрел левее и наткнулся взглядом на обращенное к Лань Яньлю лицо Лань Цзинъи, полное такой неприкрытой ненавидящей ярости, что тряхнуло даже его, вовсе непричастного к произошедшему. Вроде бы. — Третий старейшина сделал это намеренно, — прокаркал Лань Цзинъи, точно от этой ненависти у него свело горло, и звук пробивался шел сквозь него с трудом, с натугой. — Он поднял кнут уже после того, как молодая госпожа Лань обернулась. Как глава Лань может объяснить это? — Это… — пробормотал Лань Яньлю, взгляд его метнулся к сестре и отскочил от ее лица, словно обжегшись, — третий старейшина… Он… — Третий старейшина находится в преклонных летах, — раздался скрипучий старческий голос. — Рука у него могла дрогнуть, тем более при таких удивительных обстоятельствах. Молодая госпожа проявила неуважение к покойному отцу, и сама судьба ее наказала… — Да чтоб у меня так рука дрожала в восемьдесят лет! — рявкнул глава Цзян. — При всем моем уважении, — голос у Лань Цзинъи стал еще более разъяренным и ледяным, — Я спрашивал объяснений у молодого главы Лань, а не у четвертого старейшины. Что ты мне скажешь, А-Лю? Я жду. Лань Лянжэнь коротко всхлипнула, разгибаясь совсем рядом, прижимая обе руки к груди странным, принужденным жестом, будто пыталась одновременно не запачкать кровью еще чистый, левый рукав, и, одновременно, удержать в нем что-то совсем небольшое и легкое. — Я… прошу, — Лань Яньлю несколько раз открыл и закрыл рот, и наконец, выговорил: — Прошу быть всех снисходительными к старческой немощи двоюродного деда, я уверен, что он не хотел такого исхода. Голос его окреп. — Я сам лично прослежу за тем, чтобы сестра получила лучшее лечение и… ее увечье стало как можно более незаметным. — Я благодарю главу Лань за разъяснение, — громко проговорил Лань Цзинъи и потянулся зачем-то к волосам. В пальцах осталась налобная лента с блестящим металлическим треугольником посередине. Он поклонился еще раз — в сторону тропы, ведущей к жилищам клана, где стоял, оказывается, дед Лань, тяжело опираясь на резную деревянную трость и руку самой младшей сестренки. И откуда сбегала, торопясь, мама — почему-то в простой серой походной одежде. — Благодарю великого учителя Лань. Верхний халат коснулся камней, и Лань Цзинъи перешагнул валяющуюся на земле ткань, бросая сверху налобную ленту. — Благодарим великого учителя Лань, — еще несколько голосов, еще несколько брошенных поверх халатов и лент. И еще. — Стойте. Не смейте. — Брату, должно быть, казалось, что он кричит, но понять, что он говорит — можно было разве что по губам. — Помоги мне снять ленту, пожалуйста, — прошелестела Лань Лянжэнь. — Я должна сейчас… Должна. Она, покачнувшись, привалилась к его плечу, и он неосознанно обнял ее, поддерживая. — Молодая госпожа, — глазами он поискал, кому мог бы передать ее, но никого не нашел. — Мне нужно… кое-что найти. — Господина Вэй? — Она вновь пошатнулась. — Он здесь, в рукаве. Я его поймала. В приоткрытом рукаве, совсем рядом с вышитыми незабудками, Яньшу нащупал взглядом вяло шевелящуюся бумажную фигурку и не смог сдержаться — вскрикнул от радости, чувствуя, как с плеч падает целая гора. — Лань Лянжэнь. — Голос третьего старейшины, в отличие от голоса брата, нисколько не утратил хорошо поставленной звучности. — Отойди от него, пока я не пересмотрел твое наказание. Она мотнула головой и подняла умоляющий взгляд на Яньшу, и тот потянулся к ее волосам — дернул одной рукой узел ее налобной ленты. — Лань Яньшу, — услышал он голос брата, — что ты делаешь? Как ты мог позволить себе такое? Как ты мог ворваться сюда, да еще втянуть в это главу Цзян? — Это еще кто кого втянул, — задумчиво сообщил старый глава Цзян, глядя на них всех со странной смесью гордости и разочарования. Яньшу медленно шагнул к куче сброшенных халатов и налобных лент, и Лань Лянжэнь сделала шаг вместе с ним. — Клан Лань вынужден будет рассмотреть вопрос о твоем изгнании. — Клан Лань, — сказал Яньшу, — не сможет ничего рассмотреть. Лента Лань Лянжэнь уже была у него в пальцах и он, неловко зажав ее в кулаке, дернул на затылке узел теперь уже собственной ленты и зашипел, дернув и прихватив вместе с нею волосы: — С этого дня, я — не часть клана Лань… — Он почувствовал, как его разбирает некрасивый смех от слишком многого всего, что сегодня случилось, и не стал его сдерживать. — Да не был ею никогда. Частью клана Лань. Даже примазываться не хочется, раз тут такое творится, дорогой братец. Так что… — Ты! — задохнулся Лань Яньлю. Они оба сделали еще несколько шагов — мимо брата, мимо третьего старейшины. Лань Лянжэнь под рукой била крупная дрожь. — Неблагодарная тварь, — отчетливо сказал Лань Цанцзин им в спину. Она споткнулась и едва слышно прошептала: — Убийца. Яньшу разжал пальцы, выпуская налобные ленты. Они обе упали на кучу белой ткани путаясь между собой и тихо звякнув друг о друга серебряными украшениями. — Лань Яньшу, ты… не посмеешь порочить мать такими словами, — голос у брата дрожал. Он оглянулся — мать пыталась закутать сестру в слишком длинную — отцовскую должно быть, мантию, поверх простой и слишком холодной одежды, но повернула к нему голову, встретила взгляд и энергично кивнула. — Вэй Яньшу, — поправил он. — И в этом нет ничего позорного, — отозвалась матушка громко; ее голос слегка дрожал, но совсем не от слабости. — Я признаю правду, как требуют правила клана, где прожила жизнь и стала заклинательницей — это моя последняя дань уважения. — И мне, как и матушке, всё равно, кто и что об этом подумает, — добавил Яньшу. — А тебе? На стеклянный, вовсе не ледяной, взгляд старшего брата он рассмеялся вновь, хотя веселиться не очень хотелось: — Какая жалость, — и шагнул дальше. *** Все было кончено. Ничего больше не окажется изящным, красивым, правильным — как мечталось. Серое все было, выцветшее — как будто он полоскал мир, в попытке отмыть до чистой клановой белизны, и все равно не отстирывалось, только ветшало прямо в руках и расползалось. Лань Яньлю шёл, загребая ногами, широкими пустыми шагами. Не понимая особо, куда идет, важно было только уйти. Оттуда, где у него, Лань Яньлю, не стало семьи. Вообще никакой, там, где он пытался сохранить правильную, вернуть разрушенную отцом гармонию так, как — ему казалось — нужно. И оказалось вдруг, что гармонию, настоящую, он сам же и разрушил. ...Ведь что-то же значило, если Лань Яньшу дороже оказалось безвестное имя, а не то, правильное и чистое, с которым он вырос. ...И что-то значило, как легко Лань Яньси, без ленты, с растрепанными волосами, держал флейту — того, другого, не отца, — совершенно безразличный к ужасу и позору старшего брата. ...И как матушка подбежала к старшей сестре, подняла, укрывая и уводя, потому что этот жест всегда был для него, Яньлю: успокаивающий и оберегающий. Матушка даже не посмотрела на него, уходя. Братья смотрели, но так, что лучше бы нет. И позор, который должен был окутывать их всех, поровну, ложился весь на одного Яньлю. Почему-то. Без всякой справедливости. Он только стоял, дыша ртом, не мог даже поднять руку и закричать: стойте, задержите их, не пускайте. Потом поднял всё-таки и тут же опустил. Незачем. Всё незачем. Он сделал только хуже. Старшая сестра была права. А он ее не послушал. (Сестра калека теперь. Из-за него. Навсегда.) И лунных порталов теперь не станет, как он и хотел. Он распорядился, чтобы приступили к работам — сразу, как только завершится совет и в Облачных Глубинах воцарится, наконец, мир. Сейчас, должно быть, их уже убирают. Он ведь глава. Некому отменять его приказы. Так говорил третий старейшина. И третий старейшина глядел сквозь Яньлю, холодно, как ледяной пик — “Сделайте хоть что-нибудь, глава Лань”, — когда тишина сорвалась в шепот, бурление, беспокойный гомон (повсюду, кроме его, Яньлю, головы). “Да, третий старейшина”, — отозвался он, делая шаг мимо. И еще один. И еще. Хотя бы на бег не срываясь, хотя уверен не был. Кто-то шёл за ним воробьиным, прыгающим шагом. Он обернулся с невообразимой тяжестью в шее — как будто там висел камень. — Ты что тут делаешь? Не ходи за мной. А-Лэ упрямо мотнула головой. Вспомнился такой же точно жест старшей сестры на суде — к горлу снова подкатила тошнота мучительного стыда. — Уходи. — И не подумаю. Она была в бело-голубом, как десятки других младших адептов, и блестела лента на ее лбу. Непонятным, тяжким было это притворство: если все распалось и растеклось, зачем?.. Лэ-Лэ так и продолжала скакать за ним. (Ее долго отучали прыгать на одной ножке на людях, отцу пришлось даже как-то раз назначать наказание — возраст был достаточный, чтобы осознавать сущность правил. И вроде бы сестрёнка все поняла, но иногда казалось — снова запрыгает, или уже принялась, где-нибудь за спиной.) Она что-то говорила — что-то про деда, про какое-то приглашение — но Яньлю не слушал. В серой бесцветности и звуки становились такими же: стертыми. Ноги принесли его домой, по знакомой дороге. Вот дверь, в которую он никогда больше не войдёт к отцу. В которую никогда больше к нему не войдёт сестра (чьи указания насчёт налогов и штрафов оказывались полезнее советов третьего старейшины, но его это только злило: значит, правда сестра хочет показать себя лучше, чем он, глава). Он зашёл внутрь, не задвигая за собой дверь. Всё здесь было так, как он и оставил: в почти идеальном порядке — стремлением подражать отцу. Только часть одежды оказалась чересчур теплой, и Яньлю просто сложил ее аккуратно, не убирая — чтобы убрать, когда уже вернется вечером. Взгляд продрейфовал по верхней накидке со слабо намеченным ромбовидным узором, по голубому в цвет летнего неба шарфу. Шарф тоже был матушкиной работы. Может, хотя бы так матушка его простит. Лучше так, чем еще унижаться. Яньлю взял шарф в руки, проверил прочность. Матушка всегда работала с хорошими тканями. Выдержит. Шаги А-Лэ по-прежнему слышались за спиной, как от второй тени. — Ты меня совсем не слушаешь, да? Братик, отвечай! Он повернулся, оборачивая шарф вокруг руки, прикидывая, где лучше завязать узел. — Уходи, — повторил над ее головой. — Последний раз говорю. Хватит. — Братик, — прошептала А-Лэ. В голосе слышались слезы. Как будто она догадалась. Но это было неважно. Он плохой брат. Лучше ей тоже быть без него. — Приказываю, как глава клана. Прочь с моих глаз. Он отвернулся снова, дергая рукавом — и на этот раз за спиной больше не слышалось шорохов. Хорошо. С этим-то он вполне способен справиться сам. Он вынул меч и приказал поднять себя к уровню потолочных балок. Перекинул шарф через одну, как следовало. Проверил, надежен ли узел. Оставалось только одно. Правила клана запрещали самовольно сводить счёты с жизнью, делая исключение для случаев, когда человек жертвует жизнью ради долга или блага других, и для верных супругов. Яньлю развязал ленту и убрал в рукав. Бросить ее просто так тоже было неправильно. Руки немного тряслись, но он все равно без труда просунул голову в петлю. Пусть дед, если все-таки решил покинуть затвор, выберет достойнейшего. Лань Яньлю зажмурился и шагнул с меча. Крикнул кто-то, как птица. Просвистело острое в воздухе, звонко вонзилось за плечом в стороне. Лопнул пузырь защитного талисмана, отводящего глаза и уши. И Лань Яньлю падал, падал с шарфом на шее, но узел все никак не затягивался, и он еще дышал, когда колени ударились о твердый пол цзинши. Голова ударилась тоже — тело не удержало равновесия и завалилось вбок. Что-то хрустнуло, разломилось, и тут же всхлипнуло, ойкнуло — бухнулось рядом. — Глупый, глупый братик!.. Где-то над ним рыдала младшая сестрёнка, захлебываясь, хватая его за голову — такую же растрепанную, как у ушедших, — пытаясь примостить на узких коленях. Нога не шевелилась и боль от нее, острая, жгучая, поднималась к самым глазам, но Лань Яньлю был жив. Зачем-то. Это была последняя связная его мысль, прежде чем серый мир свернулся и провалился в черноту. 12. Будто бы он почти утонул, и выныривал теперь только чудом, хватая ртом воздух пополам с водой, но все же — воздух. В голове плескалась боль, налитая доверху, сочащаяся между глаз, будто в трещину. Он попытался опереться на левую руку, та подломилась, и он вновь рухнул на кровать. Только схватившись правой за спинку, с натугой оторвал от постели непослушное тело. — Почему?! — От голоса Лань Цзинъи оконная бумага тоненько зазвенела, словно полоска-пищалка на воздушном змее. — Я что, не заслуживал того, чтобы сказать мне? Правда? Сычжуй шагнул к нему, примирительно поднимая руки, но вдруг опустил их вдоль тела: — Ну можешь меня ударить, — предложил он. — Я даже сопротивляться не буду… Лань Цзинъи от души ударил — себя: кулаком одной руки по ладони другой. — Ты бы сначала девочек подлечил, дурак скрытный, а потом я подумаю, — яростно скривившись, рявкнул он, и вылетел во двор, от души треснув дверью. Вэй Усянь снова попытался отдышаться, и от ужаса не смог, только прошептал на остатках воздуха, снова и снова пробегая взглядом по лицам всех собравшихся: — Ради небес, куда я вас дену… — и, наконец, вдохнув как следует закричал: — Кто-нибудь скажет мне, что с этим делать? Куда я… Куда я, ради всех богов, должен деть полтора десятка человек среди зимы?! Что вы все натворили!? Кто-нибудь… Кто-нибудь у меня спрашивал?! — Ты что — серьезно?! — рявкнул глава Цзян, легко перекрывая его срывающийся голос, воздвигаясь в дверях. — Ты правда считаешь, что в Пристани Лотоса не поместится еще полтора десятка человек? И вдруг, без перехода: — Что у тебя с рукой? — Как будто затекла, — пробормотал Вэй Усянь. — Как будто… Лань Цанцзин его все-таки достал — в этом было дело, и когда пришло понимание, его вдруг накрыло чувством горькой и отвратительной обиды — предательства со стороны того, что предавать не должно — собственного разума и тела. Он замер, глядя на не желающие разгибаться нечувствительные пальцы, на скрюченную кисть. Услышал, как Лань Сычжуй коротко выдохнул и скомандовал, щупая ему ногу: — Носок на себя. И нога была такая же — будто затекшая — даже непонятно, получилось, или нет. — Вон отсюда все! — распорядился Цзян Чэн — раз в кои-то веки не криком. “Вот тебе и глава клана, — подумалось ему о себе. — Так, одна видимость”. Он прикрыл глаза, пытаясь хоть немного пригасить колышущуюся, перетекающую от затылка ко лбу и обратно за глазами головную боль. — Сейчас уколю в шею, — вдруг предупредил Лань Сычжуй. — Нужно будет поставить особые иглы, а для этого обездвижить. Чтобы наставник Вэй не шевелился, и они не сдвинулись, иначе выйдет не польза, а вред. — Ненавижу лекарей и все их иглы, — пробормотал он, не открывая глаз. Говорили — при таком еще теряется и речь, но — мелькнуло в голове — если перед смертью у него отнимется способность разговаривать, из него точно получится очень болтливый мстительный дух. Укол вышел короткий и нестрашный, он даже подготовиться не успел, только вот — в тот раз на такое же точно ощущение он даже не сразу понял, что происходит. Вернулось вдруг мгновенное чувство падения — назад, и ощущение холода от рук Вэнь Нина на плечах, и даже затхлый запах пещеры Фумо, и мелькнуло перед глазами бледное печальное лицо сестрицы Цин. “Не смей! — вскрикнул он то ли внутри собственной головы, то ли наружу. — Не смей со мной так! Сестрица Цин, не надо снова…” — Папа! — выкрикнул девичий голос, и настоящее, крутанувшись обратно немыслимым кульбитом, вдруг стало все-таки реальнее прошлого. — А я тогда тоже тут прилягу, кровать широкая, еще и на обоих братиков хватит, и пусть братец Сычжуй меня прямо так и штопает, — тихо проговорила Лань Яньли и действительно легла — рядом — здоровой щекой ему прямо на бессильно лежащую ладонь. — Госпожа Си, — попросил позади Сычжуй, — придержите голову. Вот так. Теплая ладонь — А-Инь — бережно легла на затылок. — Прости, — тихо сказал он то ли матери, то ли дочери, — Я был… совсем бесполезен, и теперь… Хотелось закрыть глаза и не смотреть — особенно туда, где кнут рассек Лань Яньли скулу, хотя и не до кости. Кровь в ране запеклась сгустком, а правое веко опухло и закрылось. Только бы все-таки не глаз. Хотя бы не глаз. — Я — сражающийся адепт, — едва шевеля губами, проговорила она, ее теплое дыхание коснулось руки — внутренней стороны, где близко вены. — Если сражаешься с чудовищами, шрамы — обычное дело, так говорят. Я только… ошиблась. Не смогла сразу определить класс и вид. Лань Цанцзина не было в бестиариях, — она едва слышно усмехнулась, протянула руку, и коснулась его щеки. — Не надо так волноваться, папа. Мгновение слепоты, точно свечи погасли и зажглись сразу же вновь и странное, пульсирующее, давящее ощущение внутри головы. — Эти дети, — пробормотал он — то ли к ней, то ли вовсе в пространство. — С каждым разом обращаются ко мне все более странным образом. Лань Сычжуй, ты их что — насквозь воткнул, эти иголки? — Я тебя так называла, — слегка улыбнулась Яньли, и сразу же поморщилась — в ране выступило от этого немного крови. — Вовсе нет, — в тоне лекаря Лань мелькнула та, давняя, юношеская интонация, с какой ему по первости отвечал непривычный к подколкам А-Юань. — Это энергия проходит насквозь и постепенно исправит повреждения внутри, в голове. Времени прошло немного, может быть, все обойдется без последствий. — Ты нас так обоих называла маленькая, — вспомнил Вэй Усянь. — Тебя почему-то никак не волновало, что мы с Лань Чжанем совсем разные. Но все-таки… — Все-таки потом я, наверное, тоже буду занудствовать, как А-Си. Младший отец, ну надо же. Она осторожно зевнула. Лань Сычжуй обошел кровать, ставя на подушку поднос с бинтами и мазями, и он все-таки прикрыл глаза… …и потерял кусочек времени. Лань Яньли спала, и правую половину лица и спину ей прикрывала чистая белая повязка. Занавеси кровати из тонкой, но непрозрачной кисеи были задернуты, тело — по прежнему непослушное — обернуто теперь одеялом. — Я здесь, — шепотом сказала за спиной А-Инь. — Теперь я никуда не денусь. — Спасибо, — пробормотал он, вслушиваясь в тихие голоса по ту сторону кроватных занавесей. — Здесь порваны сухожилия, — голос Сычжуя. — Ты прямо сейчас на какой отметке цикла? — Около недели до пика ян, — просто ответила Лань Лянжэнь. — Сейчас сделаю твердую повязку. Когда будешь на пике, попробуем восстановить… — Это ведь дисциплинарный кнут, — проговорила она каким-то прозрачным, льдистым голосом. — Со стороны братца Сычжуя было бы честно, если бы он сказал мне, что кисть теперь придется держать в левой руке. — Вот уж совсем не обязательно, — в голосе у Сычжуя мелькнуло что-то, похожее на раздражение. — Это ничего. Отец пытался убить сестрицу Яньли. Если бы я не подставила руку, кнут, наверное, перебил бы ей — здесь, в шее. Она глубоко вдохнула, и выдохнула — даже отсюда было слышно, как ей мелко перехватывает дыхание. — И если бы даже все попытались тогда закрыть кровотечение, ничего бы не вышло, это ведь дисциплинарный кнут. Я все сделала правильно и мне не жалко. Может быть, так я буду не очень виновата. Лянши сказал, что попробует победить зеркального демона сам, один, а я подумала, что он не сможет, погибнет, и рассказала отцу. И отец… Но теперь он никому не сможет помешать. Теперь ведь никому? — как-то жалобно переспросила она и вдруг расплакалась там, за занавесями. Рука А-Инь коснулась шеи, проверяя пульс… — Ничего, — тихо пробормотала она зачем-то. — Это всё ничего. …и пропало еще время — там, снаружи, было уже почти совсем светло, хотя из другой комнаты доносились взволнованные голоса, среди которых вдруг померещился голос старого учителя Лань. Лань Яньли вздрогнула и села, скованно ежась и недоуменно вертя головой. — Дед здесь, — сказала она. — Папа, ты как? Она коснулась собственного затылка и чуть выше виска: — Иглы убрали. Он осторожно потянулся, не чувствуя онемения — только скованность от долгой неподвижности. …тогда он запнулся на тропе перед пещерой Фумо о корень, и ничего уже было не исправить, только повешенные были на стенах Безночного города, а был ли там А-Юань, он не мог искать взглядом… Прошелестела, закрываясь, дверь. — Вэй Ин? — позвала Си Юйхэ. — А-Ли? — Слышу, — откликнулась Лань Яньли, прижимая к груди одеяло. — Великий учитель Лань хочет с тобой поговорить. С вами обоими. Мы можем не открывать занавеси или подождать, пока вы приведете себя в порядок, но он говорит — дело срочное. — Я могу разговаривать. — Голос ее звучал слабо, но твердо. Она подняла руку, пытаясь поправить волосы, и слегка поморщилась от боли в спине, но выпрямилась, хотя видеть ее никто не мог. Снова прошелестела, открываясь и закрываясь, дверь. — Приветствую великого учителя Лань, — проговорила Яньли — первая. Лань Цижэнь хмыкнул. — Приветствую… молодую главу Лань. — Что? — Она как-то сжалась. — Не нужно так шутить, дед. — Я и не думал шутить. — Лань Цижэнь говорил с тенью раздражения и чего-то ещё; не страха — тревоги, может? — В самом начале часа тигра этой ночью Лань Яньлю, по решению совета старейшин, отрекся от поста главы. Лань Яньлэ слишком юна — и, между нами, моего племянника вряд ли можно числить ее отцом с теми же основаниями, что вашим. А ты… все-таки не бросала одежду наземь. — И вы хотите, чтобы А-Ли согласилась простить и начать заново? — не удержалась Си Юйхэ, и Вэй Усянь, даже не видя ее воочию, увидел внутренним взором, как она возмущенно скрестила на груди руки, прислонившись, должно быть, к косяку двери. — Речь не о прощении, — в голосе Лань Цижэня вдруг прорезалась такая усталость, что Вэй Усянь вдруг понял разом — как великий учитель Лань все-таки стар. — Править — не значит простить. Лань Яньли? А-Ли посмотрела на Вэй Усяня в замешательстве. — В таком случае, — проговорил он, закашлявшись. — Позволено ли мне в таком случае убить Лань Цанцзина? Чтобы уже, наконец, решить эту проблему раз и навсегда. — Нет, — в голосе Лань Цижэня были какие-то новые тона, которых Вэй Усянь у него никогда не слышал — странные, — третий старейшина скончался этой ночью… от излияния крови в голове. — Мерзкая смерть, — пробормотал Вэй Усянь почти невольно. — А на самом деле? — Я его убил, — просто признался Лань Цижэнь, и Лань Яньли в каком-то детском ужасе прикрыла рот краем одеяла. — Немного музыки, известной нашему ордену, и струны Лань И. Как видите, совсем не обязательно прибегать к услугам Старейшины Илина для того, чтобы… решить проблему. — Приправа из бреда на бредовой лапше, — сказал Вэй Усянь совсем не то, что собирался, и по наитию ущипнул себя на сгибе локтя. — Именно поэтому я прошу тебя вернуться, А-Ли, — тихо и ломко проговорил Лань Цижэнь. — Этому учителю придется принять наказание за содеянное, и он не сможет уже добиться того, чтобы Лань Яньлэ или Лань Лянши стали достойны того, чтобы вручить им клан. Лань Лянши, к тому же, сейчас наказан затвором за сокрытие опасной нечисти у границ клана. — Я… — Лань Яньли устало закрыла глаза — один глаз, не скрытый под повязкой. — Должна подумать, дедушка. Я… приду вечером или не приду вовсе. 13. — Где-то я это уже видел, — задумчиво сказал Вэй Усянь Лань Сычжую. Они стояли на тропе, ведущей к старой горной усадьбе, стоявшей высоко на круче. Вид был — если вызвать к жизни немногие, вернувшиеся в свое время детские воспоминания, был очень похожий. Правда, эта горная долина не была населена неупокоенными духами и мертвецами, и плодородных земель здесь вполне хватало, чтобы несколько десятков человек спокойно жили со своего урожая. А если учитывать, что были они все же заклинатели при оружии, которым никто не запрещал путешествовать по ближайшим землям… Внизу, у реки кипело строительство. Если присмотреться — применив технику, обостряющую зрение, — можно было бы заметить, как Вэй Яньшу (сейчас проще было уже не сбиваться) таскает доски и оживленно спорит с кем-то еще из бывших Лань. Вэй Лянжэнь заметить не получилось бы, она до сих пор предпочитала тень. Но если ориентироваться по лунному циклу — она вполне могла быть где-то выше, устанавливая защиту долины: по методам Вэй Усяня. Сычжуй смотрел на это с чувством, надо полагать, настолько же смешанным, как и наставник Вэй. Только это было не опасение из прошлого, а тоска. Смутное сожаление. — И А-Юань, конечно. — Глянул на него Вэй Усянь, будто уловив что-то. Поднял руку — кажется, вот-вот потреплет по волосам от души, как бывало. — Надеюсь, наставник Вэй не собирается прямо сейчас сажать меня в землю вместе с редиской? — поинтересовался он. — Ох нет, — он усмехнулся. — Этот наставник слишком стар, чтобы выкопать достаточно большую яму. — И на том спасибо, — оценил Лань Сычжуй. — Так а с чем ты приехал, А-Юань? — По делу от главы клана Лань. — Так я и думал, — усмехнулся Вэй Усянь. — И что там у нее? — Глава клана спрашивает, всего ли достаточно, передает привет от своей младшей сестры, а также просит, если клан Вэй вдруг встретит странствующего заклинателя Яньлю из клана Лань — оставившего орден на пять лет ради борьбы с чудовищами и получения жизненных уроков, — быть снисходительными к его хромоте и не нарушать законов гостеприимства. — Сначала, конечно, придется разрешить Цзян Чэну его все-таки выпороть, а то ему как-то недосуг было, — хмыкнул Вэй Усянь. — Проезжал тут Илин, слышал забавную детскую песенку, — вспомнил вдруг Сычжуй. — Про пестрого господина сороку, который крадет детей, если в семье живут не дружно, но это просто песенка, а взрослые господа заклинатели теперь называют так господина Вэй. …Он, конечно, надеялся, но если смотреть здраво — с осенними странствиями в следующем году вряд ли получится лучше. Старый учитель Лань оказался непреклонен в соблюдении правил, и допускалась к нему теперь только А-Лэ — напросилась записывать под диктовку, даже не видя, а потом стала носить ещё питье и пищу. А если ещё посчитать уход Вэй Усяня и госпожи Си… Так что нежданно-негаданно на него свалилась часть обязанностей по обучению орденской молодежи. Но всё-таки лучше бы, чтобы это продолжалось не больше года. Он слишком давно выбрал дорогу, и пока что не испытывал необходимости в том, чтобы менять жизненный путь. — А ещё глава Лань хотела бы знать: подумал ли уже глава ордена Вэй о том, чье покровительство примет? — И она туда же. Тут Цзян Чэн подъезжал так исподволь на кривой козе — похоже, с тем же самым. — Вэй Усянь тяжело вздохнул, закатывая глаза. — Опять не терпится из-за меня передраться, что ли? Даже повода уже нет, я совсем безобидный, мирный и пожилой человек, — пожаловался он Сычжую. Сычжуй не мог не рассмеяться. — Вот ты смеешься, а я спрошу А-Инь, и пусть сама выбирает. А то и вовсе оставлю вас с носом и обращусь к главе Цзинь. Он прислал несколько очень полезных артефактов, которые помогут нам поначалу, между прочим. Сычжуй уже успел побывать в Ланьлине после скоропостижного образования ордена Вэй — не мог отказать себе в удовольствии первым передать новости Цзинь Жуланю, — а потому представлял, как мог происходить поиск и передача этих самых артефактов. И это не способствовало пропаже улыбки с его лица.