Дамы семьи Блэк

      Если закрыть глаза и перестать принюхиваться, можно представить, что сидишь в подвале дома на Гриммо 12, скорчившись в три погибели между бочонком виски и кругами сыра, пока надоедливый плакса Реджи упорно ищет тебя на первом этаже, размазывая кулаками слезы по щекам. И воет, воет во весь голос, как баньши… Да, точно, это Реджи, его глупый, доверчивый, идеальный младший брат, а не колючий, пронизывающий до глубины души северный ветер за зарешеченным окном…       — Реджи, — хрипло зовет Бродяга; горло дерет, как наждаком, — давно не говорил, да и воду видел в последний раз когда? Он смутно припоминает, как жадно слизывал влагу с каменных стен, чтобы промочить губы. — Реджи, где ты?       Он медленно, как столетний старец, встает и ковыляет к решетке, протягивает сквозь нее руки, пытаясь захватить в горсть темноту коридора. Темнота ускользает, хохочет грудным смехом Беллы:       — Ре-е-е-джи-и-и! Регулус Блэ-эк! Ау-у, где ты?       Бродяга вздергивает верхнюю губу и беззвучно рычит в никуда. Отходит от решетки, оборачивается и скручивается калачиком в дальнем углу камеры, грея себя своим же теплом. Хорошо быть псом — можно не думать. Мысли текут вяло, будто кто-то переливает из миски в миску тягучий гной бубонтюбера, — кажется, проходят века, пока Бродяга размышляет, сколько же прошло времени с последнего пайка, и приходит к выводу, что возмутительно много. Надо потребовать у Кричера поздний ужин и наказать его за пренебрежение обязанностями! Он хочет позвать домовика, но вместо слов из груди вырывается сдавленный скулеж, и Белла тут же отзывается:       — Апорт, песик! Хочешь сахарную косточку? Принеси мне мою чашу, я хочу выпить из нее бургундского! И твоей крови, да! Кровь нужна, куда же без нее?       Беллатрикс окончательно слетела с катушек, грустно думает Бродяга, пряча нос под лапу и уныло поскуливая. Интересно, каково Руди с ней в одной камере — и жив ли он еще, давно не подавал голос…       — Скажи мне, кузен, — великосветски цедит Белла или то, что от нее осталось. — Не мучают ли тебя блохи? А муки совести?       Бродяга прижимает к голове уши и закрывает глаза. Белла еще что-то бормочет, и он может легко представить, как она кружится по камере, будто огромная летучая мышь, беспокойно молотит руками-крыльями по спертому воздуху. Ветряные мельницы… Он сражался с такими когда-то: с долгом перед семьей, с правилами приличия, с ожиданиями и требованиями. Если он здесь — значит, в итоге проиграл?       Почему он здесь? Где он вообще?       — Ты должен был остаться, — говорит темнота голосом Регулуса, холодным и ясным, как утренний мороз, как звездный свет. — Ты должен был взять на себя ответственность, Сириус.       Бродяга мотает головой, садится и остервенело чешет уши задней лапой, по очереди, чтобы избавиться от этих въевшихся в память слов, будто от клещей.       — Ты сходишь с ума, — шепчет Питер, глядя на него из темноты своими проницательными крысиными глазками. Жаль, что Бродяга не замечал раньше, насколько они проницательные… — Ты уже почти труп, Сири. Как хорошо, как прекрасно это знать…       Бродяга с отчаянием скалится в его сторону, но Питера больше нет — да и был ли он вообще? Был ли Регулус, была ли Белла, есть ли он сам? Он чувствует озноб, поднимающий шерсть на хребте, заставляющий тело подобраться, а потом слышит, как Белла захлебывается бормотанием и сипит сдавленным горлом: кого-то о чем-то просит, кого-то чем-то заклинает. Тьма пришла из коридора — как прежде, как всегда; тьма голодна и желает отобедать.       Он хотел бы заплакать, но псы не плачут.

***

      По здравому размышлению профессор Люпин скорее нравился Гарри, чем наоборот. По сравнению с Квирреллом он был просто образцом адекватности и профессионализма, да и вообще выглядел нормальным человеком, а не зомби из низкопробного ужастика. Но было кое-что, что заставляло Гарри быстрее собирать вещи после урока и избегать консультаций у профессора, которые тот щедро предлагал всем ученикам с первого курса по седьмой включительно.       Люпин за ним следил.       Ничего такого, никаких засад в кустах и шагов за спиной, но откуда-то он знал: профессор пытливо следит за ним взглядом, когда ему кажется, что Гарри не видит. Он даже спросил Панси и Драко, замечали ли те что-то подобное, но друзья только удивились.       Гарри не нравился этот интерес. Он успел привыкнуть к тому, что в магическом мире всем от него что-то нужно: гриффиндорцам — расплывчатая «борьба со злом», поклонникам с других факультетов — доброта и обаяние, благородство и жертвенность. Дамблдору зачем-то требовалось, чтобы он дружил с конкретными людьми, МакГонагалл — чтобы играл в квиддич и походил на отца, Хагриду — чтобы выслушивал жалобы на кусачую капусту и воспоминания о том, какой красивой и доброй была Лили Эванс…       Что нужно было профессору ЗОТИ пока оставалось загадкой, и Гарри не спешил искать на нее ответ.       Вообще сентябрь и октябрь прошли неожиданно спокойно и мирно, и он позволил себе немного расслабиться: много гулял по окрестностям Хогвартса вместе с друзьями, спарринговался с Драко (хоть и проигрывал чаще, чем побеждал) и даже сдружился с ужом, жившим в камышах на берегу Черного озера. Уж был смешной, с желтыми пятнышками на шее и любознательным характером: он был очень рад общению и впитывал знания, как губка, а узнав, что студенты Слизерина носят нашивки с изображением змеи, совсем заважничал.       Омрачало эту идиллию только две вещи: нездоровое внимание Люпина к Гарри, а Джинни Уизли — к ее прекрасному принцу.       Они как раз спускались с густо поросшего вереском холма в небольшое ущелье с ручейком, как Драко вдруг встрепенулся и оглянулся, приложив руку козырьком к глазам. Гарри оглянулся следом и недовольно поджал губы: на фоне синего неба с росчерками перистых облаков отчетливо виднелась невысокая рыжеволосая фигурка. Заметив интерес к себе, девочка попятилась и быстрым шагом скрылась из виду.       — Кошмар какой-то, — пожаловался Драко. Он раздраженно передернул плечами, повернулся обратно и ускорил шаг. Под ногами друга зашуршали мелкие камушки, катясь вниз по крутой тропинке. — Хорошо хоть мы на разных курсах, иначе еще и на уроках спасу бы не было.       Гарри сочувственно покивал, а Панси хмыкнула. Она отвлеченно рассматривала букетик из полевых цветов, которые собирала на ходу: солнечно-желтые веточки дрока, отцветающие пурпурные метелки вереска, трогательные и хрупкие голубые колокольчики…       — Мне на ум пришла пара идей, — сказала она. — Будь с Джиневрой совершенно невыносимым, и тогда она в тебе разочаруется.       Драко скептически фыркнул, но задумался и с раздражением пнул один из камней побольше. Тот стремительно полетел вниз, подпрыгивая на кочках.       — Ну или обеспечь ей лучшую кандидатуру для воздыханий, — рассудительно продолжила Панси, наклоняясь за очередным стебельком вереска. — Например, обрати ее внимание на Седрика Диггори — писаный красавец, добряк, квиддичный капитан. Для нежной девы самое то.       — А Диггори я как уговорю?       Панси улыбнулась краешком губ. Гарри воспользовался паузой и подал ей сорванный заранее колокольчик, который до этого бездумно крутил в руках, и подруга благодарно кивнула и добавила цветок в свой букет.       — Чтоб ты знал, наследник Малфой, — пояснила она, — хаффлпаффцы не выносят обижать людей. Седрик — воплощение рыцарства, он не рискнет разбить Джиневре сердце. Нет, Диггори будет тихо страдать и намекать на то, что «обстоятельства сильнее», но на открытую конфронтацию не пойдет. Идеальный вариант для твоей интриги.       — А если Джинни не заинтересуется Седриком? — заинтересовался Гарри.       Все эти изощренные хитрости были ему не слишком по душе, но Драко было жаль, к тому же Гарри прекрасно помнил: изначально мисс Уизли вздыхала по нему самому. При мысли, что на месте Малфоя мог оказаться именно он, пробирала дрожь. Джинни была неутомима: она поджидала друга у спуска с мальчишеской лестницы, норовила сесть рядом в Большом зале, крутилась поблизости в библиотеке — и следила, следила за ним жадным взглядом неотрывно и неотступно. Брррр, врагу не пожелаешь.       — Джиневра — натура романтичная, — тем временем покачала головой Панси — не неодобрительно, а сочувственно. — И переменчивая: она излечилась от влюбленности в тебя за какие-то пару недель в обществе Драко. Так что вполне вероятно, что если Седрик затмит нашего друга, следующим прекрасным принцем Джиневры станет именно он. Сочувствую Диггори, но Малфой мне дороже.       — Как это по-слизерински, — поддел подругу Гарри и легко увернулся от шутливого шлепка букетом по плечу. — Все-все, сдаюсь.       — Можно подумать, гриффиндорцы не интригуют, — шедший впереди Драко пожал плечами. — Просто «львы» делают все так топорно, что итоговый результат язык не повернется назвать интригой.       — Сноб, — радостно парировал Гарри. Сегодня у него было отличное настроение: полдень воскресенья — уроки уже сделаны, а времени еще куча, — и солнце грело не по-осеннему. Воздух сладко пах медом, и казалось, что этот день будет длиться вечность. — Скажи лучше, почему не стал пробоваться в команду? Я думал, ты только и ждешь второго курса, чтобы показать всем настоящий малфоевский класс.       — Вот еще, — Драко высокомерно вздернул подбородок. — Стану я приближать победу Гриффиндора! Разумеется, выступай я за «змей», я бы обеспечил Слизерину должные славу и почет…       Панси легонько пихнула Гарри локтем, указала взглядом на Малфоя и закатила глаза, и Гарри прыснул. Драко тут же обернулся и подозрительно прищурился, но только рукой махнул:       — Что с вас взять, бескрылые обыватели… Панси от метлы шарахается, а тебя, Гарри, на матч даже зрителем не заманишь. Что вы понимаете в благородной игре, схватке воль, сопряжении умов?       Гарри рассмеялся уже в голос, и Драко хитро усмехнулся.       — Спорим, я добегу до ручья первым?       Не дожидаясь ответа, он рванул вниз по склону, и Гарри, замешкавшись на мгновение от такого коварства, припустил следом. Ну и жук этот Малфой!

***

      Антиликантропное Северус в конце концов сварил.       Альбус не подбирал слов: припомнил и темное прошлое, и Метку на предплечье, и вольную от Азкабана, и погубившее Лили пророчество… Северус хотел огрызнуться, что судьба Лили Эванс больше не вызывает у него желания затянуть на шее петлю потуже, но вовремя прикусил язык: он пока так и не разобрался, чьего авторства был судьбоносный обливиэйт, не хватало еще сдуру выдать себя перед Дамблдором.       Люпин тоже не стал крутить носом — только попросил подтвердить под клятву, что сваренное зелье является именно антиликантропным. Он вообще вел себя на удивление адекватно: детей учил на совесть, послушно исчезал в полнолуния и ни словом не обмолвился о бывшей вражде. Скрепя сердце, Северус готов был признать, что Люпин — Ремус! — не так уж и плох. Он по-прежнему считал назначение оборотня профессором ЗОТИ ужасной идеей, но пока что план директора работал как часы.       В эти месяцы, изучая воспоминания Поликсены и свои, заново появившиеся, Северус много думал о своей жизни: о выборе друзей и врагов и о том, чего он хотел бы для себя в будущем. С неприятным холодком в животе он вспоминал унылые, беспросветные годы, когда был уверен: со смертью Лили настала вечная дождливая осень. Тридцать два года — для волшебника не возраст: скажи Северус тому же Абраксасу Малфою, что всерьез считал свою жизнь законченной, тот бы только посмеялся.       У него еще могут быть и семья, и карьера, и путешествия куда-нибудь за горизонт. Зачем сидеть в скованной условностями, как цепями, Британии, словно в банке с огнекрабами, если можно взять и уехать куда-нибудь на тропические острова, насовсем? Варить зелья на продажу и ром для личного употребления, встречать живописные закаты на берегу, смело закатывать рукава рубашки, подставляя руки солнцу и зная, что никто не ужаснется при виде черепа со змеей? От таких мыслей сдавливало горло и становилось нечем дышать: неужели он все-таки может быть счастлив, просто так, потому что этого заслуживает?       Северус никогда об этом не мечтал. Пожалуй, он вообще никогда не мечтал, и теперь эти сладкие, несбыточные картины приятно будоражили. Он даже разок улыбнулся на уроках, задумавшись о пейзажах Кюрасао, чем порядочно испугал второкурсников Гриффиндора. Следующий раз, когда воспоминание застало его врасплох на уроке, чуть не окончился катастрофой — хорошо что шестой курс знал правила безопасности назубок и принял прострацию Северуса за изощренный педагогический прием.              Он тренируется снова и снова, до упаду, пока тело не откажется шевелиться. Он должен отомстить, он не позволит так с собой обращаться!       — Ты уморишь себя, — говорит Эйлин с крыльца, выходящего на узкую полоску заднего двора. — Прекращай.       Северус молча отмахивается и начинает связку снова, чтобы отработать ее до автоматизма. Мать качает головой и уходит в дом, шелестя подолом серого ситцевого платья. Север чувствует, как внутри вздыбливается горячая волна гнева: на нее, на Тобиаса, на эту хибару и на Мародеров, которые выставили его на посмешище после экзаменов. Вчетвером на одного — велика победа! Им не хватило мозгов даже придумать собственные заклинания, они одержали победу исключительно благодаря его, Севера, разработке…       Спасибо Эванс, с усмешкой думает он, перебрасывая палочку из руки в руку. Кто бы мог подумать, что Лили — Лили! — умудрится плести интриги у него за спиной… Он не ожидал от нее такого коварства.       Северус разваливает трансфигурированный манекен фирменной сектумсемпрой и садится прямо на каменистую землю, убирает дрожащими пальцами прилипшую ко лбу прядь волос. Когда он вернется, Мародеров ждут славные денечки.       — Лили просила передать привет, — говорит мать, опять появляясь на крыльце и принося с собой запахи чистящего средства и кислой капусты. — Передать ей что-то в ответ? Вы поссорились? Северус?       — Оставь это, — огрызается он. Эйлин не понимает, какую боль ему причиняет игра в заботливую мать и почтительного сына. Она слишком поздно спохватилась: Север успел привыкнуть к тому, что не нужен ей, что он один — против всех. — Займись лучше готовкой — скоро Тобиас вернется и потребует обед.       Мать неодобрительно молчит, и Северус ложится на землю, пристально глядя в высокое белесое небо: ни облачка. Он лежит так еще пару минут, пытаясь очистить сознание, но Эйлин снова настырно врывается в его мир, и ее хриплый голос странно дрожит:       — Мне нужно кое-что рассказать тебе. Пойдем на кухню. Поговорим…

***

      — Я думаю, это крестраж, — хмуро подытожил Люциус, будто это хоть что-то проясняло, и отвернулся к окну. Патрокл удивленно поднял брови и, встав из гостевого кресла, подошел к столу, на котором лежала неприметная черная тетрадь. Обычный маггловский ежедневник, таких полным-полно в любом канцелярском магазине по ту сторону Барьера.       Патрокл вздохнул и, взяв тетрадь в руки, внимательно пролистал ее от корешка до корешка: пуста. Увидев имя на форзаце, прикрыл глаза и почувствовал, как отчаяние липкой волной затапливает его с головой. Люциус обычно не бросал слов на ветер, к его мнению стоило прислушаться. Если друг считает эту безделушку опасной, велика вероятность, что он прав.       И как отец справлялся с этим столько лет: с этим постоянным шквалом плохих новостей, когда только-только перевел дух, решил, что жизнь начала налаживаться, — и снова попал под «пращи и стрелы яростного рока»?       Патрокл снова сел в кресло, заложил ногу за ногу и нетерпеливо защелкал пальцами, вызывая домовика. Сигара и виски — а потом можно и начать разбираться с темнейшими искусствами и связью Лорда с оными.       Когда стакан опустел, а сигара перестала доставлять удовольствие, Патрокл с силой вмял окурок в хрустальную пепельницу с узором из тюльпанов и заговорил:       — Нарциссе показывал?       — И не раз, она ничего не нашла, — досадливо отмахнулся Люциус. Он так и сидел вполоборота к окну и неотрывно глядел на засыпающий в преддверии зимы парк — так, словно в любой момент свечки кипарисов, зеленые лужайки и роскошные розовые кусты могли исчезнуть в языках пламени. — Иначе я бы не стал хранить эту дрянь столько лет. Но, как оказалось, мы с Нарси не учли одну вещь: все это время мы не пытались уничтожить тетрадь. Когда я решил от нее избавиться, она… я знаю, что это прозвучит странно, но она заставила меня вытащить ее из огня.       Патрокл задумался, покачивая в руке пустой стакан. Крестраж, крестраж… сказать по правде, он плохо разбирался во всей этой эзотерике. В отличие от того же Лорда, Патроклу было достаточно один раз услышать, что лучше что-то не трогать, чтобы поставить в уме пометку «опасно» и навсегда об этом забыть. Лорд презирал его и ему подобных за узколобость — но Лорд все-таки доигрался, а значит, Патрокл был прав.       Крестраж… Смутно вспоминалось что-то про сумасшедшего древнегреческого мага, что-то, связанное с душой — или с душами?       — Судя по твоей нездоровой бледности, ты готов поделиться леденящими кровь подробностями, — предположил Патрокл. — Что эта штука делает? Высасывает души?       Люциус покачал головой и развернулся к нему лицом. Он сел очень прямо, будто шест проглотил, и положил руки на стол ладонями вниз. Патрокл насторожился — обычно Люций принимал эту позу, когда собирался выложить особенно неприятную правду. Раньше это было признание в том, что он положил глаз на понравившуюся Патроклу девушку, или в том, что обошел друга на отборочных в команду… Но они выросли, а вместе с ними выросли и ставки.       — Изначально я думал, что это просто очередной сумасшедший эксперимент Лорда — ты же помнишь, как он все время пытался шагнуть все дальше и дальше, чем бы ни занимался… Но потом наткнулся на упоминание о крестражах у Годелота — в нашей библиотеке есть экземпляр, — и меня осенило, что это может быть именно крестраж. Годелот отказался давать подробности, и только в примечаниях я нашел отсылку к другому автору, а потом добыл через «Боргин и Берк» его труд…       Патрокл уважительно покивал, сдерживая ностальгическую улыбку: он отлично помнил эту манеру Люция подводить аудиторию к торжественной кульминации.       — И что же написано в этом труде? — небрежно спросил он, подыгрывая другу.       — Оул Буллок утверждает, что волшебник может принести кровавую жертву и заключить часть себя в некий предмет, именуемый крестражем. Затем, когда волшебник умрет, крестраж попытается его возродить, — торжественно подытожил Люций и насупился.       — Каким образом? — Патрокл подобрался и отставил стакан на кофейный столик.       — Этого Буллок не уточнил, — огрызнулся Люциус, нервно потирая висок. — Предположу, что в тетради нужно писать, но я не рискнул. Можно было бы приказать домовику, но…       Он запнулся и отвел глаза.       — Но тебе их жаль, — понимающе закончил за него Патрокл. — Ничего-то не меняется, Люций, ты всегда жалел их, признайся.       — Как будто ты смог бы велеть камердинеру писать в проклятой тетради, — друг вскинулся, как от удара, и Патрокл понял, что недооценил уровень его взвинченности.       Надо тоже почитать этого Буллока, чтобы понять, с чем они могли столкнуться. Люций-Люций, зачем ты только взял на хранение эту мордредову тетрадь, досадливо подумал он, но вслух сказал мягко:       — Спокойно, Люци. Лорд погиб много лет назад, и за все это время тетрадь никак себя не проявила. Если Буллок прав и если она — действительно крестраж, то Лорд должен был возродиться давным-давно. Мы бы знали, он наверняка призвал бы нас к себе.       — Я держал тетрадь в тайнике вне мэнора, в зачарованной на крови шкатулке, — покачал головой Люциус. — Мордред знает, как это повлияло на действие крестража. Может, он активировался только сейчас. К тому же, Метки… они ведь так и не исчезли. Никто точно не знал принцип их действия, мы все просто посчитали, что так и должно быть: из них ведь ушла жизнь, что с того, что сам рисунок остался? Но что если мы все ошибались? Что если с гибелью Лорда Метка должна была исчезнуть полностью?       Патрокл поймал себя на том, что трет уродливую татуировку прямо через рукав рубашки. Он отдернул руку, как от огня, и поморщился.       — Тогда почему крестраж не сработал еще в восемьдесят первом? — напомнил он. — Да, Метка не исчезла — но и не ожила ведь. Если Буллок прав…       — Слишком много «если», — перебил Люциус. — Мне все это не нравится. Ты представляешь себе, что будет, если это все-таки крестраж? Если Лорд сумеет возродиться и узнает о том, что наши дети дружат с его погубителем, а мы это всячески поощряем…       Он встал и заходил вдоль окна, заложив руки за спину, а Патрокл устало потер лоб. Он выждал десять лет, прежде чем сменить сторону, — этого перерыва должно было хватить с головой, чтобы Лорд, сумей он выжить в тот октябрьский вечер, вернулся и снова заявил права на магическую Британию. И что теперь? Одно дело — сдружить детей с героем (бывшие соратники поймут и даже позавидуют), но совсем другое — держать в руках ключ к воскрешению Лорда и им не воспользоваться. Или даже уничтожить его с концами…       — Коней на переправе не меняют, — наконец веско сказал Патрокл, прихлопнув ладонью по подлокотнику кресла. — Мы поставили на Гарри Поттера и не можем допустить возрождения Лорда ни в какой форме. Тетрадь, крестраж она или нет, нужно уничтожить любой ценой.       Люциус остановился и взглянул на него с жалостью, как на идиота.       — Огонь ее не берет, — желчно напомнил друг. — Я пробовал ее резать, разбирать по листам, топить, трансфигурировать и заливать кислотой. С жерлом вулкана еще не экспериментировал, но мне хватило камина — прыгать за ней в вулкан под этим странным гипнозом я не хочу.       — Буллок, разумеется, не описывает, как ее уничтожить? — предположил Патрокл. — Я припоминаю крестраж у кого-то из древних в Греции, посмотрю наши архивы — все-таки наш прародитель вел свой род с Итаки, он мог знать об этом больше остальных.       — Герпий Злостный, — буркнул Люциус и качнулся на носках домашних туфель. — Ищи это имя, именно Герпий был первопроходцем.       — У древних эллинов было на руках слишком много свободного времени, — процедил Патрокл. — Казалось бы: вино, оливки, приятный климат и красивые женщины… Нет, надо было влезть в кровавые жертвы, как свинья в болото. Все-таки мои предки были сумасшедшими.       — Может, Герпию настолько нравилась жизнь в окружении садов, храмов и гетер, что он мечтал продлить блаженство вечно, — хмыкнул Люциус, и Патрокл с удовлетворением отметил, что друга немного отпустило. — Я хочу рассказать Нарциссе, нам нужен доступ на Гриммо 12.       — Дом ее не впустит, — с сожалением покачал головой Патрокл. Ему не хотелось вовлекать в это сестру, но без нее тут было не обойтись. — Поликсене придется провести ее туда. А еще лучше — всех нас.       — С Розабеллой поделишься новостями? — прищурился Люциус, и Патрокл покачал головой.       — Ей не нужно это знать.       — Не доверяешь?       — Мы еще притираемся друг к другу, — дипломатично ответил Патрокл и удивился тому, что идея не вызвала у него совсем уж сильного отторжения.       Вообще пока что новообретенная супружеская жизнь вполне его устраивала: Розабелла умело избегала расспросов о своей предшественнице, занималась упрочением связей с другими семьями, приводила в порядок мэнор и устраивала судьбу своего обожаемого сына. Помимо этого, Патрокл был очень рад тому, что новобрачная совершенно не походила на Каролину — наверное, он сошел бы с ума, имейся между ними хоть какое-то сходство.       Но вот доверять… у Патрокла в целом были проблемы с доверием, и один только факт брака не являлся для него достаточным поводом для откровенности. Он продолжил рассудительным тоном:       — К тому же, я не хочу подвергать Розабеллу опасности, пускай и незначительной. Чем дальше она будет держаться от тетради — тем лучше для нас всех.       Люциус кивнул. Он принялся со всеми предосторожностями убирать блокнот в шкатулку, а шкатулку — в сейф, а Патрокл все прокручивал в голове визит Сметвика и его выводы о болезни Гарри. Мог ли крестраж — если это действительно он — прийти в действие из-за окончательного слияния Поттера и того осколка души, который пристал к мальчишке в раннем детстве? Сестра не сказала напрямую, чей осколок это был, но вывод напрашивался сам собой…

***

      Если долго смотреть на звезды на потолке гостиной Когтеврана, можно увидеть знакомые названия. Луна любила астрономию, а еще она любила лежать на полу (так все казалось другим, необычным, будто она попала в параллельный мир, где люди ходят по потолку), а самым любимым ее времяпровождением было объединять эти два занятия.       Когтевранцы — уж на что они были умными — почему-то не понимали таких простых удовольствий. Луна предлагала им попробовать, но они только носом крутили. Луна не обижалась: она тоже не понимала, в чем прелесть сравнения средневековых инкунабул разных редакций и зазубривания наизусть двенадцати способов применения драконьей крови. Драконы вообще ценны далеко не своей кровью…       Она хотела бы полетать на драконе — хоть разочек. Лучше всего на украинском железнобрюхе — он самый большой. Иногда Луна представляла себе, как летит на нем, и его крылья накрывают огромной тенью дома и луга далеко внизу. Тогда она махала руками, как крыльями, и чувствовала, как воздух упруго пружинит под ними. Над ней смеялись.       Шляпа хотела отправить ее на уютный Хаффлпафф, но к тому моменту Луна успела разузнать про знаменитый звездный купол в «вороньей» башне и отказалась наотрез. Она даже ухватила Шляпу за поля руками и натянула ее пониже, чтобы та не вздумала слететь с головы до правильного распределения. Шляпа прониклась ее рвением к знаниям — и так Луна Лавгуд стала вороном. Не настоящим, конечно, но все ведь с чего-то начинают.       Хогвартс Луне понравился, особенно утренний туман. Если укутаться в туманы, как в шаль, то можно представить себя призраком или богиней зари, розовоперстой Эос. Луне нравилась мифология: ее саму назвали в честь двух римских божеств, луны и солнца, а маму — в честь самой первой смертной женщины. Та, древнегреческая, Пандора открыла ящик с несчастьями, а мама… Луне не нравилось об этом думать.       Доктор Тики говорил, что мама не хотела бы, чтобы Луна о ней забывала. Доктор Тики был добрым, но он не понимал, что Луна вовсе не забыла маму — она просто хотела помнить о ней только хорошее. Как они катались вместе на садовых качелях, как делали ароматические свечи и кружились в танце по гостиной… Остальное Луна просто спрятала в свой собственный ящик Пандоры глубоко внутри, и строго-настрого велела себе никогда его не открывать.       Луна хорошо помнила день поминок и женщину, пришедшую в траурной вуали, женщину, которая обладала властью забрать Луну из дома, но пожалела и решила не забирать. Луна слышала, как та разговаривала с папой, и помнила, как страшно ей было от мысли, что все может измениться еще сильнее, что ее может подхватить, будто северным ветром, и унести куда-то далеко-далеко, где папа никогда ее не разыщет. Но Женщина-в-Вуали ушла, и Луна осталась дома.       Потом папа рассказал, что это была старшая сестра мамы, леди Поликсена Паркинсон. Так Луна узнала историю любви своих родителей, а еще — что в Хогвартсе учится ее кузина Персефона. Луна уже нашла ту взглядом в Большом зале, это было просто: девочка-львица была очень похожа на Женщину-в-Вуали. Луне она понравилась.       Тянуло познакомиться, но Луна не знала наверняка, нравятся ли кузине звезды и драконы, а еще — не пожелает ли она, подружившись, попросить свою тетю все-таки забрать Луну в Паркинсон-мэнор. Луне этого не хотелось бы.       Поэтому она наблюдала за кузиной издалека: как та поправляет волосы, попавшие под шарф, как склоняет голову набок, будто смешная желтоглазая сова, и как внимательно смотрит вокруг, словно каждую секунду анализирует происходящее. Иногда они встречались взглядом, и Луна улыбалась своей лучшей улыбкой. Обычно Персефона улыбалась в ответ.       Иногда, особенно по выходным, Луне хотелось подойти к кузине и попросить взять ее с собой: гулять по вересковым холмам или сидеть на пледе у берега Черного озера и пить чай из термоса. Но Луна не хотела показаться навязчивой, как та, другая, девочка, и поэтому она не торопила события. Когда-то папа рассказал, как приручают клубкопухов: нужно просто сидеть рядом и не шевелиться, и тогда клубкопух привыкнет и перестанет бояться. Конечно, кузина Персефона отличалась от клубкопуха, но не настолько, чтобы этот метод хоть немножко да не сработал.       Луна Лавгуд лежала на полу и смотрела на звездный купол гостиной Когтеврана, улыбаясь своей лучшей улыбкой, а звезды на куполе дружелюбно подмигивали ей в ответ.