Объект для наблюдения

Ненавижу провал твоих губ, твои волосы, платье, жилье. Я плевал На святое и лживое имя твое! Андрей Вознесенский

У тебя бешено колотится сердце, а кожа горячая и влажная, и это невероятно приятно, и все остальное не важно. Стоит только провести рукой по внутренней стороне бедра - и не важен весь мир. Уж тем более не важно, что ты ни капельки не любишь меня, а я совершенно не люблю тебя, частично презираю и иногда совсем немного ненавижу. Ты часто дышишь и с каждым моим движением вздрагиваешь, от чего у меня внутри возникает буря и переворачивает мой мир. Твой член прижат к моему и сжат в моей ладони, и я знаю, что ты чувствуешь все то же, что и я, а я чувствую то же, что и ты. А хочешь, сделаю еще приятнее? Несколько раз провожу пальцем по головке, ты не можешь сдержать тихий стон, наклоняешь голову и длинные, сладко-ароматные волосы натягиваются под моей рукой, удерживающей тебя за спину. Огромным усилием подавляю желание облизать твой член, а потом заглотнуть насколько только смогу, и не важно, что понятия не имею, смогу ли вообще, и все равно, что это будет недопустимым и необоснованным падением перед тобой, дьявольский Эван. Преодолев порыв, утыкаюсь носом в твою шею и отдаюсь медово-пряному, манящему запаху кожи. Ты ласково руками вырисовываешь узоры на моем животе и груди, ты в моих руках, под моими губами. Нам просто хорошо, и больше ничего не имеет значения. Ведь на самом деле пока что не так много нам требуется, чтобы доставить удовольствие друг другу и себе. Нежность твоя, если бы ты вдруг захотел ее проявить, мне не нужна. Мои цели, как и твои, исключительно познавательные. Но тонкие белые плечи приковывают взгляд, а почти целомудренно разведенные ноги вызывают что-то теплое, слишком похожее на эту самую сраную нежность. Ты очень мирный, и я почти готов полюбить тебя таким. Но мы не верим миражам. Как только все заканчивается, ты спрыгиваешь со стола, волшебной палочкой собираешь и расправляешь одежду. Я тоже одеваюсь, не на тебя же смотреть. Дурман, связывавший нас, рассеялся без следа, и больше ничего не интересует нас друг в друге. * Больше всего меня в тебе восхищает твоя улыбка. Признаюсь, я бы хотел уметь улыбаться также и также, словно на крючок, ловить идиотов. Твоя улыбка всегда солнечная и обманчиво-искренняя, а небесные глаза только усиливают ее эффект. И в этой достойной коленопреклонения улыбке никогда нельзя прочитать твое реальное отношение. Ты умеешь улыбаться и друзьям, и врагам, будучи действительно радостным и находясь в гневе, в котором желаешь сжечь все вокруг. Это в самом деле вызывает зависть, я не умею скрывать злость и ненависть за улыбкой, только лишь за задумчивостью, а на нее люди не так падки. Я, конечно, определенного мнения о тех, кто верит притворно-ангельскому твоему образу, но, по-моему, это феноменально. Ты не только учеников Хогвартса обольщаешь и располагаешь к себе, но и преподаватели тянутся к тебе, с удовольствием беседуют с тобой, не могут долго ругать и никогда не назначают серьезных наказаний. Нередко совсем закрывают глаза на то, что ты вытворяешь. Ты имеешь все возможности для того, чтобы стать лидером, но тебе почему-то это совсем не нужно. Мои личные амбиции возмущены тем, что ты, очевидно, не желаешь в полной мере использовать свой ресурс, просто забавляешься порой. Впрочем, и ты никогда не был сильно умным и находчивым. Да ты вообще, похоже, романтик, отвлеченный от реальной жизни. Вот интересно, убей ты человека сейчас, прямо в школе, тебя бы оправдали? * Сражаться - это лучшее, что можно делать с тобой, дивный Эван. Обычно мне плевать на лукавство соперников, мы все лжем, а уж тем более в битве. Но ты удивительно честен, порой до наивности, хотя именно в этом и состоит главное заблуждение твоего противника. Ты знаешь уловки и маневры, которые известны очень немногим, и в умении их применять сомневаться не приходится. Но ты никогда не доходишь до крайностей и не опускаешься до низостей. Как воина я тебя очень уважаю и ценю в тебе сочетание вероломности со справедливостью. Превосходя в силе и способностях очень многих, ты с каждым сражаешься на равных. Даже если приходится довольствоваться лишь школьными заклинаниями. Моего вроде как гениального ума хватает, чтобы постичь это и признать правильность твоего поведения, но действовать так у меня не получается. Как и ни у кого больше. * Мы сидим вторые сутки в какой-то квартире в полусонном ожидании и пассивной тоске. Ты с крайне серьезным видом читаешь газеты, вокруг твоей головы повязан мой галстук - первое, что попалось под руку, чтобы собрать волосы, и никто не сказал ничего против. И мне тоже пофиг. Хоть забирай совсем, хоть повесься на нем. И все же сочетание синего со светлой бронзой волос привлекает мое внимание и уносит в прошлое, за стены замка, за которыми осталось много всего, в том числе и наши детские забавы. Сейчас до тебя стараются лишний раз даже не дотрагиваться, и улыбаешься ты редко. Единственный из нас, вчерашних школьников, почти однокурсников, кто все еще удостаивается твоей улыбки, это Эйвери. С исследовательской точки зрения любопытно, как он сохранил твое расположение. Остальные тебе безразличны. Это все, конечно, не важно, но все же занимательно. Теперь мне еще интереснее узнать, куда приведут тебя твои пути. Ты ужасно интересный объект для наблюдения, умопомрачительный Эван. На первый взгляд кажется, что ты совершенно спокоен и ровно и весело плывешь по течению почти семейной жизни. Но я не могу не заметить, я чувствую полный разлад с собой, истерику в глубине тебя, там, где бывает душа. Сущность твоя извращенная сопротивляется настоящему, хочет куда-то на какую-то волю. Только это никому не интересно, у всех свои проблемы. Да и ты не поделишься ни с кем. Друзей тут больше нет, разве что Эйвери твой. Ангельское у него терпение. На всех ты глядишь с презрением. Чувство превосходства, с которым ты или родился или с детства впитал из воздуха, витающего в родовом поместье и роскошных садах вместе с иронией и манерами, в тебе неустанно прогрессирует. Может, когда-нибудь свихнешься. А вообще мы все, разумеется, не лишены гордости. Таланты есть у каждого, и каждый знает им цену и умеет выгодно использовать. В этом ты как раз не особенный ни разу. А мне все чаще кажется, что ты специально нарываешься на что-то нехорошее. * Убить тебя было бы гораздо более заманчивым событием, чем просто трахнуть. Последнее я никогда не пробовал и не хочу, но вот, убить, пожалуй, мог бы. Впрочем, раз тебя за твои выкрутасы в так называемой личной жизни, которая неким образом на нас всех сказывается, еще не убили, возникает вопрос, не бессмертен ли ты, непостижимый Эван? Видимо, хорошо тебя берегут твои бесы. А гораздо более заманчиво потому, что досталась бы такая честь точно кому-то одному. Вот кто бы на самом-то деле стал главным мужчиной в твоей жизни. Единственным в своем роде. Ух, это, вероятно, была бы почти божественная, ничем не преодолимая сила, превосходящая твои умения, не ведущаяся на твою улыбку, не склоняющаяся перед чаще печальным, но все еще дерзким и уверенным взором. И ни неземная красота, ни могущественные покровители, ни целительство, умноженное на любовь, не помогли бы тебе. Впрочем, сейчас я несколько хитрю. Хитрость вообще одно из известных свойств моей натуры, чем, признаюсь, горжусь. Перемены в тебе чудесны и нетипичны, мне жаль, что я не смог наблюдать за ними более внимательно. Приходится принимать факт. Не знаю, из-за какой чертовой шутки случилось так, что ты - единственный из людей, кого я могу чувствовать (и неужели сочувствовать?), а не читать и анализировать, но знаю, что ты снова спокоен и счастлив. Это приятно видеть, и я не могу сейчас желать твоей смерти. * Я тебя никогда не любил, я вообще никого не люблю, но ты был лучшим и в данном контексте все же самым любимым объектом, роковой Эван. Во-первых, потому что на красивых людей смотреть приятно само по себе, во-вторых, характер и поведение у тебя все же были выдающиеся. Очень увлекательно было наблюдать, как периоды отъявленного скотства сменялись невесть откуда взявшимся смирением и подобием доброжелательности, на какую ты только способен. А еще ты всегда был бесстрашным, и бесстрашным не бездумно, а вроде бы как наоборот - осознанно. Всегда был уверен, что тебе можно все. Все мы боимся чего-то, пусть и никогда не признаемся в этом. А ты не боялся говорить то, что думал, и делать то, что хотел. Рисковал с удовольствием и интересом, бросал вызов за вызовом, и никто тебе за это ничего не делал. Чем-то ты был нужен этому темному миру. А теперь тебя нет, и я впервые за все неспокойные годы нашего знакомства чувствую к тебе что-то определенное. Я рад за тебя, рад страшной для нормальных людей и очень понятной любому из наших парней радостью. Наверное даже горжусь тобой. Тебе - достойная смерть и Валгалла. Мне и остальным - безнадежный Азкабан. Но теперь уже и это не важно.