Одной крови
14 февраля 2025 г., 20:18
Пустыня — не место для слабых. Она опасна, кровожадна и беспощадна. Эту истину вдыхают в себя новорожденные вместе с первым раскаленными песками и усваивают с материнским молоком. Каждый день — борьба за жизнь. Каждая ночь — за место под благословенным Солнцем. Все дети Пустыни рождены и взращены Ею. Она — благодетельница. Она же их палач.
Лишь сильные телом смогут здесь выстоять. Сдружившиеся со зноем жаровни, радующиеся палящему светилу, неприхотливые, выносливые, закаленные мором и лишениями, они живут инстинктами. Все чувства раскалены до предела на грани рефлексов и интуиции. Это умение они развивают до последней секунды своей жизни. Пустыня не прощает ошибок.
И летя в пропасть, он просит у них:
Пески, спрячьте в своих недрах, чтобы не нашли. Солнце, скрой в своей тени, чтобы не нагнали. Аль-Ахмар, убереги и защити своих детей.
∆
День сменяется ночью, ночь — днём. Всё сокрытое рано или поздно становится явным. В свете белого Солнца насекомое обнажает своё отравленное жало, однако нутро у него ещё гнилее. Правду говорят: человеческое сердце страшнее скорпиона. Пустыня — испытание не только для тела. Когда дневная Звезда иссушает все силы и выпаривает последнюю соль, остаётся надеяться только на ясность ума и каменную волю. Сильной плоти — сильный дух. Ибо колеблющийся, сомневающийся хищник — уже жертва. Слаб. Так бы сказал он. И решившись на кровавую жатву, нужно быть уверенным, не притаился ли в тени другой хищник. Гладкая прохладная рукоять подобранного топора ложится в руку, как влитая. Он чувствует, как разряды тока мелко покалывают его пальцы, треща в предвкушении. Зловещий дух пробуждается от своего долгого сна, чтобы омыться кровью и утолить свою ненасытную жажду. Из праха рождённые в прах и возвратятся. Дюны поглотили звук раздавшегося посреди ясного неба грома, а песок оросился алым соком сорвавшегося с плеч горького плода. Пролита последняя кровь проклятой экспедиции. Пустыня не прощает ошибок. Пески не приемлют предателей.∆
Песков в пустыне миллионы. Они странствуют от одного конца к другому, скитаются и кружатся в нескончаемом вихре в поисках своего места под Солнцем. Кто в одиночку, кто с другими. Так две песчинки заносит в одну деревню. Деревня была небольшой и тихой. Можно сказать, даже уютной. Представляли ее преимущественно давно осевшие семьи кочевников, которым земля эта досталась от отца, а их отцу от его. Мирно текущую здесь жизнь разбавляли только заезжие искатели приключений и путники, ищущие крова. Полуденный пик жары все пережидали в домах, занимаясь своими домашними делами. К вечеру же становится оживленнее. Все, дети, взрослые и старики, собираются у площади, к которой Самиил и Джебраил как раз и подошли. В воздухе запахло местной выпечкой, зажглись огни, а дробь дхолака и завывание пунги быстро подхватили веселые голоса. Самиил игриво толкает его плечом, кивая в сторону толпы, на что Джебраил только качает головой и прислоняется спиной к шершавой каменной стене, оставаясь позади. Самиил же скидывает на свободное место свои вещи и эффектно достает из-за спины клинок. Джебраил на это только беззлобно фыркает. Красуется. Лезвие плавно скользит в его руках, вторя движениям гибкого, сильного тела. Джебраил видел это сотни, если не тысячу раз, но каждый раз ощущается как первый. Он напоминал танец унута — настолько же завораживающий, насколько и смертельный. Зрелище, которое удается увидеть в жизни лишь единожды. Самиил кружится вокруг образовавшейся сцены, лёгкий и проворный, прежде чем музыка замедляется и остаются только барабаны. Самиил подходит к своим вещам с краю, когда трель флейты возобновляется по нарастающей, и клинком подбрасывает с земли второй, подхватывая его высоко в воздухе, а сразу за тем перекидывает первый под ногой и, крутанувшись, ловит за спиной под восхищённые вздохи толпы. Джебраил уже знал, что он украл этот вечер. Толпа не стихает до тех пор, пока Самиил не делает последнее движение и приседает в поклоне, скрещивая клинки за спиной. Представление не оставило никого равнодушным. Самиил умел производить впечатление и входить в доверие, если того хотел. Его тут же окружили местные со всех сторон. Чумазая босоногая детвора с глазами, горящими восторгом и благоговением, отчаянно просила подержать клинки. Пропахший солнцем и ветром сын пустыни был воплощением их мальчишеской наивной мечты. Ожившим героем легенд, сказок и баек, которые травили за костром перед сном. Джебраил когда-то и сам был таким и прекрасно их понимает. Тех, чье сердце рвётся в Пустыню. Девицы же прижимались к нему сбоку, как будто невзначай выставляя округлые мягкие груди. Кажется, они тоже были не против подержать кое-что другое. Джебраил видит, как полные девичьи губы приоткрываются и едва касаются чужой мочки уха, а взгляд её в этот момент впивается прямо в него. Тонкая ладонь, звеня браслетами, оглаживает любовно мускулы, затем сползает с белой кожи предплечья на подтянутый живот, царапает ногтями рельефный живот сквозь ткань майки, а другой рукой вкладывает в его ладонь бумажку. Ловушка захлопнулась.∆
Кровать проминается под весом и скрипит, когда Самиил перекатывается через него и садится на краю кровати. Он выуживает откуда-то тряпку, вытирает ей живот и, абсолютно не стесняясь собственной наготы, встаёт и ступая босыми ногами по полу выходит из комнаты. Измотанная, без сил, девица полулежала на его плече. Ничем не прикрытый её мягкий живот мерно вздымался, извещая, что она уже заснула, а упругие груди с затвердевшими сосками касались его собственной. Джебраил в последний раз кидает взгляд на неё и поднимается следом. Свежий воздух спасительной прохладой бьёт в лицо, заполняя лёгкие, после плотного, тяжёлого запаха, повисшего в комнате. Самиил обнаруживается в купальне с откуда-то взявшейся сигаретой в руках. — Позаимствовал, — отвечает он, будто прочитав его мысли и делает затяжку. — Дрянь полнейшая. — Так не кури, в чем проблема? — Джебраил с блаженным стоном устраивается напротив. — Нужно же вытравить этот мерзкий запах. Выльют на себя целую бутыль и воняют потом хуже плешивых хиличурлов, — Джебраил лишь смеётся на такое заявление своего друга. — Но информацию она дала дельную. Надо проверить. У Самиила было чутье, и Джебраил ему доверял. Теперь, когда он знал, что они не зря проделали этот путь, настроение его совсем улучшилось. — Дрянь полнейшая, — вновь от души ругается Самиил. — Будь хоть немного добрее к нашей новой знакомой, — хохочет Джебраил беззлобно. — Вдруг нам снова понадобится её помощь. Самиил лишь кривит губы в усмешке и про себя думает, что следующего раза не будет. — А ты ей приглянулся, — вдруг говорит он нарочито безразлично. Джебраил хмыкает и интересуется, с чего он это взял, но Самиил не отвечает. Джебраилу кажется, что это тайну он не узнает никогда и принимает правила затеянной игры. — Остался бы здесь? — А ты? — отвечает Джебраил вопросом на вопрос, впрочем, прекрасно зная ответ, ровно как и Самиил. Здесь было уютно, тихо и спокойно. Деревня располагалась не в самом дурном месте, признается себе Джебраил. Но их ждало несколько иное. — Женская любовь отравляет мужчину. Делает его слабее. Отвлекает, — начинает снова Самиил через какое-то время, будто открывая ему некую тайну. Джебраил не желает его переубеждать, прекрасно зная о его сложных взаимоотношениях со всеми женщинами, и просто тянется вперёд, забирая закрутку. И затягивается. Взгляд его под повязкой мажет по раскинувшему перед ним Самиилу. Лицо его было частично скрыто за клубами пара, но Джебраил видит, что оно подрумянилось от контакта с термальной водой, а в отражении лазурной воды кожа его казалась ещё белее, почти мраморной. Он всё ещё не мог поверить, что на свете может существовать что-то настолько чувствительное. В детстве Самиил находил ужасно несправедливым, что он обгорал на солнце за считанные секунды, но всегда носил эти красные пятна с затаенной гордостью и восхищением. Трудно было найти человека настрадавшегося от нрава пустыни сильнее его. Ещё труднее было найти того, кто любил бы её больше Самиила. Самиил откидывается на бортики купальни и разводит сильные бедра с красными полосами от ногтей на них, запрокидывая голову назад. У Самиила была способность выглядеть хорошо при любых обстоятельствах, не прилагая при этом никаких усилий. Он был красив и опасен, как хищник, легший вздремнуть. Скорость и ловкость, с которой он двигался, делали его опасным противником на поле бое и объектом восхищения вне её. Джебраил шипит и ругается, когда кончики пальцев вдруг обжигает истлевшей закруткой, про которую он совсем забыл. И в этот момент видит, как изгибаются в усмешке тонкие губы напротив. Самиил всё видел и сделал это специально. Джебраил думает, что закрутка и впрямь дрянь. И уже позже, собирая сумку в дорогу, Джебраил будет прокручивать в голове внезапно будоражащий образ обнаженного тела, крепких влажных бедер и вкрадчивое полушутливое на его невысказанное: — Кто как не мужчина знает, как доставить удовольствие другому мужчине?∆
Они всегда были вместе, сколько Самиил и Джебраил себя помнили. Как две части одного целого, они дополняли друг друга. Джебраилу всегда не хватало решимости, напора, у Самиила же её было в достатке. А осторожность Джебраила не раз спасали их из различных передряг. Но пути судьбы неисповедимы. И он вновь падает, но в этот раз не в ущелье. Всего-то оступился, потеряв равновесие, но в пылу сражения подобная ошибка может стоить жизни. Джебраил по инерции проезжается по песку, впечатываясь спиной в камень. Топор выскальзывает из разжавшихся пальцев и отлетает в сторону. Проклятье. Не дотянется. Не успеет. Всё происходит за секунду. Лицо сперва обдает холодом, перед глазами мелькает сверкающая поверхность кинжала, слышится лязг, и затем только приходит понимание. Время застыло в это мгновение. Джебраил смотрит на широкую спину, за которой нимбом пробивается Солнце, смотрит как клинки над головой соединяются воедино, чтобы в следующий миг смертельным вихрем вонзиться во врага, раздирая в клочья, и вернуться в хозяйские руки. Тело грузным мешком валится на землю. Джебраил закрывает глаза, пытаясь усмирить дыхание. Сердце, казалось, собиралось пробить грудную клетку. Выходит он из оцепенения только когда Самиил ругается сквозь зубы и оседает на одно колено, схватившись за бок. Джебраил тут же оказывается подле него. Под ладонью он видит расползающееся по ткани майки тёмное пятно, в нос резко ударяет металлический запах. Закинув его руку себе на плечо, Джебраил доводит его до камня, помогая сесть. — Порядок, — Самиил говорит отрывисто, со вздохами. Джебраил убирает его руку, принимаясь осматривать рану и про себя с облегчением отмечает, что органы не задеты. Но ещё бы чуть-чуть и... Главное сейчас остановить кровотечение. Он быстро находит флягу и откупоривает её зубами. Самиил в это время немного спускает с лица маску, закатывает майку вверх, зажимает её между зубами и сдавленно рычит, когда на живот плещется жидкость. Он подается вперёд и упирается лбом в плечо Джебраила, который уже стянул свою повязку и приложил её к ране. — Придётся потом зашивать, — голова на плече немного шевелится, давая немое согласие. До ближайшей деревни идти часов пять. В их положении все семь, а то и восемь, если за ними погонятся дальше. Засада. Как они могли так попасться? — Не погонятся, — тёплое живое дыхание успокаивающе щекочет кожу. И что-то в его голосе есть такое, что Джебраил понимает, за ними точно не погонятся. Какое-то время они сидят в тишине. Слышен лишь лёгкий ветер, ласкающий барханы. — Можно поймать яка и добраться на нем, — предлагает он и чувствует, как начинает дрожать грудная клетка Самиила. Тот тут же шипит от боли, но не перестаёт смеяться: — Чтобы как в тот раз за нами уцепились чурлы и мы больше времени потратили на то, чтобы успокоить яка, чем на саму дорогу? — Джебраил тоже заходится хохотом, немного нервным, но искренним. — Перетерплю, — успокоившись, уже тише добавляет Самиил. — Ещё минуту и пойдём, — и Джебраил позволяет себе наконец-то выдохнуть, когда его ладонь на ране накрывает другая. В конце концов, они бывали в ситуациях и похуже.∆
Они доходят до оазиса с небольшими передышками. И пока Самиил устроился под деревом, Джебраил полез наверх. Дорога действительно растянулась, уже начинало темнеть, а им нужно было уже обустроить место для ночлега. — Ты сам не свой, — произносит Самиил немного осевшим голосом. Джебраил ничего не отвечает. Был ли шанс, что это ускользнет от Самиила? Конечно же нет. Джебраил приземляется на две ноги и раскладывает перед собой добытые орехи. Он умелым движением срезает кожуру и достает мякоть, протягивая Самиилу. Тот открывает потрескавшиеся губы навстречу и вбирает вместе с пальцами, пропуская дальше в рот. Он трётся языком о крупные суставы, обводит их и посасывает, и только потом выпускает с громким причмокиванием. Затем он облизывает припухшие покрасневшие и, наверное, уже сладкие губы с видом хищника, у которого добыча ускользает прямо перед ним. Дитя пустыни всегда жаждет. Чего-то. Или кого-то. — Я... — Джебраил прокашливается, сглатывая ком в горле, — пойду ещё орехов соберу. Джебраил сбегает. По-другому он не может никак это назвать. Он приземляется на колени перед оазисом, зачерпывает в ладонях воду и брызжет себе на лицо. Он смотрит на собственное неровное, расплывающееся отражение и от накатившего бессилия бьёт кулаками по воде. Кровь всё еще стучала в ушах из-за совершенно неуместно проснувшегося возбуждения. Джебраил действительно не мог найти себе места. Не из-за того, что они отклонились от плана. Это совершенно меркло перед тем, что он мог потерять Самиила. Он должен был предусмотреть засаду, быть осторожнее и не подставлять Самиила под удар. Мир наемников жесток. Если он дал слабину, никто не будет его вытягивать или спасать. Никто кроме Самиила. И тут он слышит надрывный кашель за спиной. Джебраил тотчас же оказывается подле Самиила, который пошел за ним. — Послушай, — хрипит он, восстанавливая дыхание. Гробовая тишина опустилась на окрестности. Значит, следовало спешить.∆
Они сидят плечом к плечу. В палатке достаточно места, чтобы вытянуться во весь рост, но они знают, как позже придется бороться за каждую крупицу тепла. Неровный тусклый свет от лампы — единственный источник света, но и его скоро не станет. Снаружи начинает трелью завывать ветер. Мать Пустыня всегда предупреждает своих детей. Джебраилу вспоминаются былые времена. Из детства. Светлые, не сумевшие омрачиться под тенью последующих лет. Они так же по вечерам сидели вокруг костра, предоставленные самим себе. И так же, как и тогда, Джебраил внимает голосу Самиила и песне, древней, как сам Мир, о Пустыне и её Короле. О Золотой стране грёз. Джебраилу вспоминаются былые времена. Невольно. "Былые" не потому, что их от него отделяют годы, а потому, что тесами отреклись от них; в ответ же они пообещали никогда не возвращаться. До сих пор Джебраилу удавалось держать слово, но сегодня он оказывается к этому не готов. Джебраил уже точно знает, они больше не были одни, а, возможно, и не были никогда. С тех самых пор она следует за ними. Вечным напоминаем, вечным якорем и предупреждением. Опередить её невозможно, как и невозможно не узнать. Но она придёт. Сорвать последнюю соль со лба или обглодать иссохшие кости души. Она отнюдь не милосердна. Не милосерден был и сам Джебраил с теми, кто вставал у них на пути. Так было ли у него право просить о подобном? Но он был готов молиться. И молился, чтобы никогда больше не испытать это чувство. Лишь бы не видеть, как она, не испив за раз, частичками вытягивает из него жизнь. Смакует. Или может... оставляет шанс? Джебраил скашивает взгляд на Самиила, чей голос за это время ни разу не дрогнул, спина — ровная, лишь нездоровый румянец на бледном как полумесяц лице выдаёт его состояние. А место, где соприкасается их кожа — обжигает как полуденное солнце, грозясь скоро расплавить и кости. Джебраил цепляется за это чувство с отчаянием умирающего. Не нашлось бы силы, способной сейчас заставить Джебраила оторваться от Самиила. Будто сделай он это, он проиграет в этой схватке. И его тут же заберут. Он видел, как она подкашивала выносливейших из них, а самые опытные сгорали за секунду. Но Самиил сильнее. Сильнее и умнее всех, кого он когда-либо знал, а его жажда жизни способна затмить небеса и Солнце. Джебраил на миг об этом забыл. Но не Самиил. Он ничего не забывает. Самиил делает затяжку и передаёт закрутку Джебраилу. Сладкий дым окутывает всё вокруг. — Я ведь тогда почти поверил, что ты умер, — раздается в тишине внезапно и одновременно так вовремя, заставляя Джебраила задержать дыхание. Самиил сильнее. А Джебраил слаб. Спустя все эти годы все ещё слаб. Тем мягким, что в груди. Но Самиил не осуждает его за эту слабость. Более того — признается в своей. И Джебраилу кажется, что он может позволить себе ещё одну слабость. Глаза — зеркала души. В них легко можно узреть чужую слабость. Но в ледяных водах оазиса Самиила отражается только он сам. Самиил кончиками шершавых пальцев проводит по краю его повязки. В непривычно трепетном и интимном жесте касается скрытой под ней кожи, которой не касалось даже Солнце и песок, а затем мягко поддевает гладкую ткань, спуская её вниз. И под его взглядом Джебраил чувствует себя по-настоящему открытым и обнаженным. Уязвимым. Глаза Пустынника никогда не врут. Что же видит в них Самиил? Самиил делает затяжку, не сводя с него взгляда, и за затылок наклоняет его к себе, вдыхая в его губы дым. Напряжение этого дня выплёскивается бурными толчками и срывается как переспевший плод вместе с тем, как его спина встречается с землёй, а его бедра — с бёдрами Самиила. Джебраил вцепляется в него с отчаянием умирающего и жадностью страждущего, движимый желанием потрогать, сжать напряжённые, твёрдые мышцы. Ощутить ответное биение его сердца о грудную клетку, чтобы понять — он жив. Он всё ещё с ним. Его пальцы оттягивают косы, которые заплетал он сам. Он кусает за ухо, которое прокалывал он сам. Что уже и не понять — где он сам, а где Самиил. И весь он сам — в его руках подрагивает, льнет и стонет. Самиил стонет ему прямо в губы... Стонет. Проходит несколько мучительных мгновений, прежде чем до него доходит. Рана. Боль. Самиил, почувствовав смену настроя, сжимает его плоть через ткань одежды, и стонет уже Джебраил. Острое сладкое удовольствие пронизывает его позвоночник. Джебраил перехватывает его запястье подрагивающими пальцами, борясь больше с самим собой, заглядывает в глаза и понимает, что пропал. Джебраил тянет его ладонь ниже, дальше, под пояс штанов, сдаваясь. Хочется зажмуриться до звёзд перед глазами, но он ни на секунду не хочет упускать Самиила из виду. Его пальцы шершавые и так правильно сжимают его, двигаясь вверх и вниз. Язык, влажный мягкий и обжигающе горячий, ведет по челюсти. Чистейшее безумие охватывает его. Джебраил сипит в светлую взмокшую макушку, толкаясь бедрами из последних сил и замирает. Самиил наваливается на его, и Джебраил заключает его в кольцо объятий, зарываясь носом теперь уже в макушку. От отдал ему всё самое ценное. Кровь, семя и воду своего тела, вновь доверяясь ему. Внезапно приходит понимание. Песчинка всегда стремится к другой песчинке, чтобы стать одним целым. Остаётся только спокойствие. Остаются только они. И даже если это их последний день, возможно, они нашли собственную вечную страну золотых грёз.
