Лепестки хайтана алеют в твоих руках

Умиротворенная песнь разносится по всему саду. Хотя, скорее, не саду, а по бесконечному пространству, полному цветущих сливовых деревьев. Здешний аромат столько же прекрасен, сколь и музыка. Сразу слышно — подчиняется она кому-то умелому, следует его правилам. Стоит упасть одному лепестку, как он обращается в трепетный звук струн гуциня; стоит ветру унести его вдаль — запоет нежнейшая сяо. Над всей рощей возвышается прекрасный хайтан, чей ствол насчитывает в себе более тысячи лет, но несмотря на старость, все дерево искрится, оно полно духовной энергии. Та то обратится в чистое золото, тогда ноты преображаются в резкие, быстрые, дицзы заменяет сяо, то от неё засинеет крона водной натурой, и таким же чистым, как священные источники, станет мотив. Молодой мужчина в позе лотоса сидит под его ветками, укрываемый тенью, лицо его озаряется чередующимися пятью перепадами Ци. Он общается с родной своей природою, разговаривает с другими, такими же как он, с помощью незримых связей. Посредством песен, наигрывая свои чувства, он говорит. Пространство едино с ним, тёмно-синие полы ханьфу стелются, волнами ткани сливаются с остальным, и ног него не видно, будто и сам он часть могучего дерева, будто его корень. Дыхание мужчины размерено, когда он направляет часть духовных сил в очередной завиток нот, трелью птицы рассказывая о жизни в таком мире, лепестки хайтана в удивлении опускаются и оседают на левом рукаве его ханьфу, их ровно семь, и каждый подрагивает в такт мелодии. Они живые, они шепчутся друг с другом, а ветер разносит шепотки, объединяя всю рощу в обсуждение одной темы. Спокойствие и уединение их своеобразной тихой беседы прерывается подавляющей аурой — юноша чувствует, как стремительнее опадают цветы сливы, произвольно меняя свой элемент и кружась, пока предполагаемый пол, являющийся такой же белой пустотой, как и небо, не остается застлан ими почти весь (по крайней мере, куда достает взор). Цветки напуганы — сколько бы энергии мужчина не передавал им, надеясь удержать такт, мелодия «грудится», и появившиеся зачатки урагана только нарушают её ещё больше. Песнь ускоряется, в попытках угнаться за сменившимся настроем. Ветви хайтана трепещут, вмешавшаяся дицзы заливисто подыгрывает, вместе с гуцинем подходя к кульминации. Мужчина открывает глаза, обрывая свою песнь. Ни звука он больше не издает. Слышно шуршание цветков и чья-то поступь. Каждый втоптанный в пустоту лепесток рыдает, сияют его собратья на рукаве. Мужчина прикрывает глаза, выжидая, когда шаги из-за спины достигнут его, уверенный, что тишина пока что не нарушится. Спокойствием внешним и внутренним он силится поделиться с хайтаном, но тот не принимает. Оно и понятно. Кто-то, — что-то, — подошел сбоку, и чувствуется его взгляд. Эта энергия… К сожалению, она знакома. — Цзюгэ, — он вздрагивает от грубого звучания своего имени в чужих устах. Цветки вокруг становятся тусклее, следуя настроению подчиняющего их. — Бугуй, — нарочито неприветливо и вновь закрывая глаза, он здоровается. Его знакомец не тот дух, который будет смиренно меланхолично молчать, удовлетворяясь сиянием солнца и запахом цветущих слив. Нет же, напротив, Бугуй с нажимом интересуется, наплевав на установленные когда-то самим Цзюгэ правила приличия: — Отчего же ты не нежен со мной так, как со своими инструментами? Цзюгэ прост в ответе, как птица в небе. — Потому что я не люблю тебя, в отличие от них. Он уверен в этих словах, как уверен в силе духовного ядра Хозяина, управляющего им. Цветы, деревья, травы — они легки и почти эфирны, они не тяжелы и не пахнут кровью, как воинский кулак его собеседника. Цзюгэ претит всё, связанное с убийствами и бесчинством, поэтому он так восхищён своим Хозяином, который призывает его так редко, как только может. Бугуй же, в прошлом разъярённый клинок Асуры, состоял из всего ненавистного ему. — Но ты предавался со мной любовным играм, и так кричал от удовольствия… Вскинутая вверх рука обрывает поток похабных изречений, — уши Цзюгэ этого не выдерживают, ему никогда не было приятно обсуждать их близость. Единение телом означает единение душой, чего он допустить никак не смеет. Не любит, точно нет. Бугуй напорист, дерзок и властен. Вспоминая их общее прошлое, он причинял вред стольким людям, что его лезвие, казалось бы, никогда не отмылось от крови. Такое существо вызывает крайней степени отвращение. И всё же Цзюгэ отдаётся его рукам из раза в раз, не сопротивляясь, становясь готовой к лепке глиной и мягким тестом, которым можно повелевать, как хочешь. Но это было низменным плотским действием, порочным желанием, не духовным, а физическим. Цзюгэ никогда не назовёт это потребностью. — Я не намерен сейчас тебя видеть, ты спутал мою медитацию, — голос его предательски неуверенный и явно по-людски раздражённый. — Я уже правлю одним присутствием твои мысли, а ты ещё отрицаешь? — усмехается Бугуй, поправляя меховую накидку. Так смешон Цзюгэ, пугающийся чувств, отрицающий природу, заложенную в них неизвестно кем. Он родился вместе с противоречием в один день: сильнейший гуцинь с мирным Хозяином, умнейший и древнейший дух, отказывающийся использовать еще как-то свой потенциал, гибкий… Впрочем, последнее сам Бугуй вынуждает его проявлять в полной мере, втягивая в очередную затею для новых ощущений близости. — Уходи. Я начинаю сомневаться в твоём здравомыслии после таких слов. — И правильно делаешь, Цзюгэ, — Бугуй слегка недоволен чужими опущенными веками. Забавляясь, он нарушает границы и кладёт ладонь на глаза другому мужчине, раскрывая пальцы так, чтобы через них можно было и посмотреть. Цзюгэ, ох уж этот наивный дух гуциня, ведётся, поднимает длинные ресницы и моргает несколько раз, успевший отвыкнуть от сияния своего же мира. Он не успевает сдержать возмущённого цыканья, замечая, что попал на уловку. Бугуй посмеивается, убирает руку и любуется радужкой, цветом напоминающей темную кору дерева. — Если ты сейчас скажешь, что так я красивее, я уйду отсюда первым, — Цзюгэ не врёт, напрочь отметая от себя сомнения. — Но ты уже это помнишь, да? — вид бури на чужом лице становится одним из лучших воспоминаний, — я промолчу, тебя было трудно найти. Что-то в этих словах играет на струнах души Цзюгэ, словно его Хозяин на его воплощении в предмет. Бугуй искал его? С прошлой встречи же прошла всего палочка благовоний! Больше? Вероятно, Цзюгэ был слишком поглощён общением с хайтаном и цветами, чем с бестактным духом меча. Но, исходя из этого утверждения, с названными сестрой и братом он не перекликался гораздо, гораздо дольше. И всё же ни Тяньвэнь, ни Хуайша не перемещались упорно из пространства в пространство, коих Цзюгэ успел создать для себя тысячу. Всё ещё не любит. Нет. — Ты случайно сюда попал. — Не принижай моих достоинств, — Бугуй перетекает на колени к Цзюгэ, практически усаживаясь на нём, Цзюгэ делает вид, что лепестки хайтана на рукаве будут интереснее переглядываний со своим, как стыдно признавать, партнёром, — я тут решил, что у меня есть важные новости для тебя. Грубые сильные мужские руки пробегаются по талии, бёдрам, ведут с нажимом по голени, а Цзюгэ занимает себя счетом травинок вокруг. Бугуй заставляет его разогнуть одну ногу, снимает с неё сапог и мнёт недолго стопу, перекидывая внимание и на другую ногу. Цзюгэ ждёт продолжения, его легко царапают сквозь одежды, взгляд сам собой цепляется за другого. — Теперь, — хрипло произносит Бугуй, прокашливается, — когда твоё внимание занято мной, поведаю кое-то. Он ловит пальцами подбородок Цзюгэ, нагло прижимаясь поцелуем к уголку губ. Нахал, невоспитанный дух, не думайте, он совсем ему не нравится. — Только быстро, — соглашается он, совершенно точно не замечает чужую руку у себя под ханьфу. — Я тоже считал, что тебя не люблю, — как бы между делом замечает Бугуй, — так что ты продолжаешь заблуждаться, отвергая меня в своём сердце. Одновременно он скручивает сосок Цзюгэ, хмыкая на шипение мужчины. Целует шею, только одним клыком притрагивается к кадыку, скидывая с себя меховую накидку и распахивая его одежды. Губами он дотрагивается и до места посередине груди, где у людей находится духовное ядро — обо всём Бугуй наслышан, что только подтверждает его бесстыдство. Если так продолжить, он больше склонен в эту сторону, чем к жестокости. Они вместе помнят то прошлое, которое было у их Хозяев, но ничего нельзя добиться, не живя настоящим. — Я останусь при своём мнении, — Цзюгэ тоже может быть упёрт, никакие телесные удовольствия не сдвинут его со своей точки зрения. — Я продолжу доказывать, что ты неправ. — У тебя не получится, как не пытайся, — уверяет он настырный дух меча, как тот внезапно сгибается и скрывается под юбкой нижних одежд. Цзюгэ вздыхает, уходя в мысли, будущие действия с его телом пока не интересуют. Имеет ли место быть его «не люблю»? Оно не превращается спонтанно в нежелание близости, но обсуждения, слова, они лишь смущают и счищают пелену наслаждения с глаз. Бугуй принял верное решение не нервировать своим присутствием. Когда его не видят, когда он ограничен, пусть и не до конца, своим обществом, Цзюгэ позволяет себе расслабиться. И он надрывно томно стонет, когда Бугуй берёт его член в рот. И ещё раз, в то время как языком он вылизывает головку, чуть задыхаясь. Вот так — да, несомненно, приятно. Бугуй прекрасно ориентируется, соблюдая ровный темп движений головой — всё до тонкостей выверено, скоординировано и горячо. Он помогает себе ещё и рукой, так увлечённо и глубоко заглатывая, что Цзюгэ в силах излиться прямо-таки сейчас, в горло, кажущеюся идеально узким, чтобы добавить ощущений. Он судорожно дышит, издавая стоны чуть ниже, весь краснеет от приливающего удовольствия. Бугуй прогибается в пояснице, целует и просто мажет губами по краям члена, вновь сглатывая. Цзюгэ отпускает часть себя, подаваясь бёдрами в его рот, только чтобы ощутить больше. Бугуй не даёт, отстраняется на секунду, удерживает Цзюгэ за ногу и хрипит из-под ткани: — Чуть аккуратнее пользуйся мной, хорошо? Сама формулировка воздействует даже на родного брата слова «спокойствие», и Цзюгэ постанывает что-то, сопоставимое с согласием. Он старается быть нежным и почти страдает от того, как много и мало Бугуй ему даёт. Ранее они выбирали полноценную близость, и Цзюгэ нравилось быть ведомым. Сейчас же, несмотря не на что, ведёт он сам. Цзюгэ кладёт руку на спину или шею Бугуя, он не различает под одеждами, и упрашивает: — Еще… Немного быстрее, пожалуйста. Бугуй слушается, движется вперед и назад уже всем телом, составляя собою интересующий вид. Цзюгэ засматривается, всё вскрикивая, поэтому совсем не ждёт, что ткани будут разом скинуты подальше, член продолжат стимулировать лишь рукой, а вот Бугуй, Бугуй с припухшими и мокрыми губами и поплывшим, отвлечённым взглядом вдруг поднимет своё лицо и глянет глаза в глаза. Пораженный этим, как громом, он изливается. Это… Это, правда, было лучше, чем раньше. Его лицо даже стало выглядеть более мило, менее опасно. Как бы вызывая больше доверия эти жестом, подбно зверю, обнажающему живот. Бугуй определённо догадывается, что можно иметь в голове после такого оргазма, и спрашивает: — И теперь твои чувства до сих пор холодны? Или совести образцового духа оружия не хватит на отрицание очевидного? Слова не кажутся такими стыдными. Пожимая плечами, не до конца успокоившийся Цзюгэ неопределённо даёт надежду: — Возможно.