Достоин

Бой он проигрывает. Цитринитас стоит над ним, разглядывая — и это унизительно. Лучше бы уже добила — ведь она этого хочет? Мать. Создательница. — И этим ты хотел показать, что достоин? — в ее голосе отчетливо читается презрение. Он опускает голову и сжимает кулаки. Пусть он не Альбедо, пусть несовершенен, но… — Неужели свидетельство собственного несовершенства так режет глаз? Собственный голос звучит хрипло и зло. Он просто хотел жить. Не тоже — но просто жить. И быть признанным и любимым сыном. А не просто неудачным экспериментом. — Не тебе говорить о несовершенстве, — холодно сказала Цитринитас. Он поднял голову, чтобы взглянуть ей в глаза. — И не тебе. Ведь я — живое свидетельство твоих ошибок. Может ли несовершенство судить о совершенстве? Цитринитас вскинула брови. — Тебе так не терпится умереть? — Никто не считает меня достойным жизни… На плечо легла рука в знакомой перчатке — такая же была на его руке. — Я считаю. Голос Альбедо был негромким, таким похожим на его собственный… и одновременно совсем другим. Голос совершенства. Голос того, кто достоин жить. — Цитринитас… Однажды ты уже его убила. Но он выжил. Он заслуживает жизни — пусть не как Альбедо, да он и не должен быть мной. Цитринитас смотрела на них, и в ее глазах он видел отражение сразу двоих — одинаковых внешне, но таких разных по сути. Двое созданий Цитринитас. Два результата Великого Делания, как она сама это называла. Кхемия — великая наука. — Просто позволь ему жить, как моему брату. — Нигредо, — сказала она наконец. — Предшественник, основа, проба пера. Пусть так. Она развернулась и пошла прочь. Альбедо так и не убрал руку с его плеча. — Оставь и ты ее. Ей надо подумать… А мы пойдем домой. Рука переместилась с его плеча вниз: Альбедо взял его за руку. — Нигредо… Не против такого имени? — Она дала его мне, — дать имя — значит, признать. — Не против. Пойдем. И они пошли домой.