Заключённый

Tonight I've fallen and I can't get up I need your loving hands to come and pick me up

От Майкрофта не было ни слуху ни духу два с половиной дня. Шерлок был весь на нервах. К нему по-прежнему утром и вечером приходила медсестра, чтобы сменить катетер и поставить капельницу, но расположить её к себе у него не получилось — она обращалась с ним, как с вещью, механически выполняла свою работу и уходила. В какой-то момент Шерлок даже поймал себя на мысли, что большего и не заслужил. Охранники приносили и уносили еду, и, если раньше Шерлок намеренно голодал, с головой поглощённой работой, то в тюрьме съедал всё до последней крошки. Отчасти потому, что история с Магнуссеном высосала из него все соки, и ему нужно было набрать вес, если он не хотел стать копией Дэвида Боуи. Майкрофт бы посмеялся, узнав, что и у Шерлока есть свои земные слабости, но его всегда привлекала придуманный Боуи Зиги Стардаст, андрогенное существо не от мира сего, потому что большую часть жизни Шерлок чувствовал себя таким же. Однажды Джон сказал его фальшивому надгробию, что до встречи с ним он был одинок и многим ему обязан. Шерлок чувствовал то же самое. Он был нелюдим, сварлив, капризен, лишь иногда появляясь в поле зрения других, и то потому, что его заинтересовало нераскрытое Скотленд Ярдом преступление. Шерлока не беспокоило одиночество, он очень долго полагал, что общение с кем бы то ни было пустой тратой времени, которое можно было потратить на куда более полезные дела. Одиночество было его щитом, и именно оно толкало его на путь самосовершенствования, но за его саморазвитием скрывался брюзжащий болван, не понимающий, что его поведение не восхищает, а отталкивает всех, кто хотел бы узнать его чуточку получше. Шерлоку были чужды социальные установки, в большинстве своём он не видел в них никакого смысла, ему казалось, что это не более, чем проявление стадного инстинкта. Ему нравилось быть не таким, как все, пока в его жизнь не ворвался Джон и не сказал, что быть непохожим на других — это не достижение, а недостаток, который с каждой промашкой всё глубже и глубже погружал Шерлока во Тьму. И если бы Джон однажды не протянул руку, не ухватился покрепче, не потянул изо всех сил, Шерлок бы провалился на самое дно и до сих пор бы падал, падал и падал… Временами Шерлок вёл себя по отношению к Джону, как придурок, не потому, что не осознавал эмоции и чувства других, а потому, что он намеренно хотел оттолкнуть его. Потому что Донован была права, когда сказала Джона, что Шерлок Холмс — опасен. Потому что Тьма преследовала Шерлока по пятам, и он не хотел, чтобы Джон упал в бездонную яму вместе с ним. Джон был солдатом, он воевал и видел, как умирают другие и убивал сам, и всё же, вернувшись, он излучал больше Света, чем когда бы то ни было Шерлок. Свет Джона ослепил Шерлока, согрел его ледяное сердце, разрушил каменный барьер, который он по кирпичику выстраивал вокруг своей души год за годом. Он делал вид, что ему никто не нужен, что он не заслуживает спасение, но появился Джон, и всё, о чём молился Шерлок наяву и во сне, это чтобы Джон спас его от самого себя, показал ему лучшую жизнь, научил, что значит быть человеком и каково это, когда рядом с тобой есть кто-то ещё, кроме собственной тени, ненавидящей тебя так же сильно, как ты — себя. Шерлом знал, что Майкрофт называет Джона доктором Ватсоном не потому, что тот признавал его медицинскую квалификацию и врачебный опыт, а потому, что он был первым доктором, который действительно помог Шерлоку. Джону удалось добраться до души и сердца Шерлока, не останавливаясь ни перед чем, и неважно, сколько раз Шерлок отталкивал его. Джон ни перед чем не отступал. Только смерть Шерлока пошатнула Джона, и не проходила ни дня, чтобы Шерлока не мучила совесть. Он ежедневно молил Джона простить его, зная, что в этом не было никакого смысла, и всё же после многочасовых перешёптываний с самим собой ему действительно становилось лучше, и он только боялся того дня, когда вновь появится перед Джоном и, извинившись, услышит в свой адрес одни оскорбления и настойчивую просьбу больше никогда в жизни не пытаться связаться с ним. Шерлок всё ещё испытывал ни с чем несравнимый трепет от осознания, что его худшие опасения не оправдались, что Джон по-прежнему на его стороне. Джон всегда будет на его стороне, и для Шерлока это было важнее всего на свете. Если бы Шерлок был силён в словах так же, как Джон, то попытался бы описать все мысли о нём, что ежедневно приходили ему в голову все те два года, что он провёл за пределами Великобритании. Шерлок бы спросил, думал ли Джон о нём так же, как он — о нём, но Шерлок слышал его душевную исповедь там, в подземелье, на заброшенной ветке метро, поэтому он и так знал ответ. Разумеется, думал. И тот факт, что Мэри была наслышана о Шерлоке, говорил о том, что, даже у неё не получилось до конца склеить его разбитое сердце. Чтобы заделать брешь в сердце, Джону Ватсону нужен был Шерлок. И правда об этом никогда не была для Шерлока такой ясной, как теперь, когда его изолировали от всего мира. Разлучили с Джоном. И собираются разлучить вновь, на этот раз навсегда, потому что с каждым часом, проведённым в одиночестве в камере, Шерлок всё больше и больше сомневался в том, что его ждёт благополучный исход.

«- Если бы вас убивали, что бы вы сказали в последнюю секунду? «- Боже, дай мне жить».

Тогда Шерлок подумал, что это — самая большая чепуха из всех, что ему когда бы то ни было доводилось слышать, но сейчас… Он поднял голову. Боже, дай мне жить. Я не хочу умирать. Я ещё не готов. Я столько ещё не сделал… Я ещё столько не сказал… Майкрофту… Джону… Джон. Господи. Охранник и глазом не моргнул, когда однажды вошёл в камеру Шерлока и обнаружил того стоящим на коленях и обхватившим голову руками. По лицу Шерлока струились слёзы. Шерлок не думал, что это будет так больно — по-настоящему остаться одному. После всех этих лет, проведённых бок о бок с Джоном, с Лестрейдом, с Майкрофтом. Это… было тяжело. В самые непростые периоды жизни Шерлок всегда находил спасение в мелочах, а если их не было под рукой, как сейчас, то он погружался в Чертоги Разума. Это было почти то же самое, что гулять по Интернету, но обстановка была знакома и приветлива, и всё лежало на своих местах. Но если поначалу Шерлоку удавалось пробраться в Чертоги Разума и, затаившись, перебирать в уме всё то немногое, что приходилось ему по душе, то теперь, как бы сильно он ни старался, сколько бы раз ни закрывал глаза, всё, что он видел — это темноту. И в темноте звучали голоса заклятых врагов. Шерлок бы ещё мог справиться с этим, если бы со временем к ним не добавились все те неприятные слова, что со злости срывались с уст тех, кто окружал его. Он слышал горечь в голосе родителей, Майкрофта, Молли, Лестрейда и даже Джона. И как бы Шерлок ни умолял их простить его, как бы ни каялся исправиться, как бы ни клялся больше никогда не повторять своих ошибок, их недовольный гул лишь нарастал, пока в висках Шерлока не начинало стучать, и он, обессиленный, не падал на бетонный пол, крича в попытках заглушить внутренних демонов. Этого Майкрофт и добивался? Довести младшего брата до такого состояния, чтобы он покаялся перед самим собой, перед Майкрофтом, общественностью, перед неведомо кем, тем, кого большинство называют Богом? Возможно. А, быть может, Майкрофт не думал, что он столкнётся лицом к лицу с собственными демонами, замкнётся в самом себе, будет оживляться лишь при появлении медсестры и охранников, а затем снова погружаться в пучину разъедающих его мыслей. Или Майкрофт только хотел, чтобы Шерлок пожалел об убийстве Магнуссена? Но он ни капельки не раскаивался в этом. И если бы его вовеки веков заперли в подземелье, лишив солнечного света, то он бы и тогда не сказал Майкрофту, что сожалеет об убийстве Магнуссена. Потому что он поступил правильно, избавив мир от Магунссена, подарив Мэри безопасность на новую, счастливую жизнь… Поэтому сводила Шерлока с ума не мысль о том, что он — убийца. Сводил его с ума факт того, что обрести твёрдую почву под ногами оказалось тяжелее, чем лишиться её по воле Восточного ветра. Что ещё, как не Восточный ветер, вставал на пути Шерлока всю жизнь? Шерлок создал сам себя, но не он разрушал собственное королевство. Всегда был кто-то, кто водил его за нос… или всё-таки что-то? Шерлок был в тупике, и он… страдал из-за неопределённости. Когда всё это прекратится? Когда Шерлока поставят перед фактом, и он сможет облегчённо вздохнуть, потому что это будет первый раз, когда ему не придётся выбирать между простым и сложным? Но был ли он по-настоящему готов примириться с собственной судьбой? Два с половиной дня длились вечность. Всё было плохо. Это было хуже никотиновой, наркотической ломки. Шерлок чувствовал себя рыбой, которая безуспешно билась головой об аквариумное стекло. Или рыбой, выброшенной на берег. Никто не говорил с ним. Никто не отводил его на прогулки в просторное помещение. Шерлоку хватило бы даже этого, но, каждый раз, когда он заговаривал об этом с охранником, тот выставлял ладонь, прося его замолчать. Иногда Шерлок пытался умолять, актёрствовал, шёл на изощрения, и всё без толку. Всё равно, что говорить со стенкой. А Шерлок и говорил. Ему ничего больше не оставалось. Внезапно Чертоги Разума, представляющиеся такими большими в наружности, сузились и лопнули, и не осталось ничего, кроме камеры. Три на шесть метров. Майкрофт ещё никогда не поступал с ним подобным образом. Неважно, до какой степени накачивался Шерлок, Майкрофт никогда не наказывал его заключением без возможности применить свои дедуктивные способности или прогуляться, пусть и на ограниченной, территории. В чём дело? Шерлок приподнял завесу тайны, и он надеялся, что уже на следующий день, если и не выпустят, то хотя бы дадут поговорить с прессой. Но ничего. Абсолютно ничего. Шерлок говорил вслух, зная, что Майкрофту обязательно покажут душевную исповедь его младшего брата, но день приходил на смену другому и… ничего. Одна эмоциональная волна за другой обрушивалась на Шерлока, и следом приходил разрушительный шторм. Он чувствовал себя так, словно бы его живьём закопали. И Шерлок ещё никогда прежде не проливал столько слёз, как в последующие с последнего визита Майкрофта два с половиной дня. Шерлоку нужно было хоть что-то, что помогло бы ему перестать распускать нюни, что-то, что бы развеяло туман, сняло с его глаз пелену, прекратило бы эту ноющую в груди боль… Шерлок скучал по своей прошлой жизни. По тому, как он просыпался в полдень, а на тумбочке уже стоял поднос с завтраком от миссис Хадсон. Скучал по тому, как Джон с ухмылкой спрашивал его, как спалось спящей красавице, и, как Шерлок, зевая, шёл после чая заваривать кофе, попутно рассказывая Джону, где тот был с утра и с кем виделся. Вдоволь насладившись изумлением на лице Джона, Шерлок, довольный, садился в кресло и слушал, как тот читал ему электронные письма клиентов. Сейчас Шерлок жалел о том, что редко выбирал что-то из прочитанного, но здесь, в камере, даже дело о пропавшей плюшевой собаке сгодилось бы. Шерлок скучал по послеобеденному приходу Лестрейда, умоляющего его поехать с ним на место преступления. Шерлоку не хватало удивленного выражения на лице Лестрейда и гнева других членов Скотленд-Ярда. Но больше всего Шерлок скучал по тому, как они обменивались с Джоном взглядами, по его шуткам и смеху, по тому, как тот просил его остановиться и перекусить — умолял хотя бы кофе выпить, потому что из-за энтузиазма Шерлока они ничего не ели с самого утра. Шерлоку нравилось посещать вместе с Джоном различные забегаловки в Лондоне, нравилось рассматривать людей и сообщать Джону о результатах, нравилось читать на лице Джона удивление и восхищение. Господи. Как же он скучал по своей прошлой жизни. Даже та жизнь, что предстояла ему после женитьбы Джона и то казалась предпочтительнее тюрьмы. Невыносимо. Когда в неположенное для визитов время открылась камера, Шерлок подумал, что это не более, чем очередная галлюцинация — такое частенько с ним случалось. В изоляции с ним произошли вещи гораздо хуже, чем в реальной жизни… Шерлок не сразу отличил настоящий голос от голосов в своей голове. — Мистер Холмс? Женский голос. Мягкий, приятный, заботливый, добрый… Не тот, какой окружал его в последние дни. Или месяцы? А, может быть, и годы?.. — Мистер Холмс? Шерлок поднял голову и увидел подле себя Антею. — Да? — рассеянно спросил он. Его собственный голос показался ему чужим. — Вы должны пойти со мной, мистер Холмс. Шерлок с трудом встал и наверняка бы упал, если бы Антея не подхватила его. — Куда?.. Девушка улыбнулась ему, и у Шерлока сжалось сердце. — Просто… пойдёмте со мной, ладно? — Она протянула ему руку, и Шерлок взял её. — Вот так, не так уж это и сложно, верно, мистер Холмс? — Да… — тихо ответил Шерлок, и позволил девушке увести его. Он цеплялся за неё, как дошкольники цепляются за воспитательницу на прогулке. Шерлок и подумать не мог, что когда-нибудь дойдёт до подобного состояния. На их пути не встретилось ни одного охранника. — А где охрана? Антея обернулась, по-прежнему улыбаясь. — Вы хотите, чтобы нас сопровождала охранники? Предпочитаете снова оказаться в наручниках, мистер Холмс? Шерлоку показалось или в её голосе прозвучала… игривость? В последний раз он слышал нечто подобное лишь из уст Ирэн Адлер. Он вздохнул, постепенно приходя в себя. — Нет. — Вы же не попытаетесь сбежать, мистер Холмс? — Моему братцу это бы пришлось по душе. Антея лишь пожала плечами. Переступив порог тюремного отсека, Шерлок испытал облегчение от увиденной им привычной картины со стеклянными стенами, высокими колоннами и серой плиткой. — Вас больше не нужно держать за руку, мистер Холмс? — спросила Антея. Ладонь Шерлока вспотела, и он стыдливо её высвободил. — Нет, кхм… благодарю, Антея. — Хорошо. Пойдёмте. Впрочем, Вы и так знаете дорогу, — Антея прошла через парадную и направилась в сторону лифтов. — Мы идём к Майкрофту в кабинет? — Позже, сэр, сначала в кабинет по соседству. — А что в кабинете по соседству? Оказалось, что рядом с кабинетом старшего брата находилась персональная, профессионально отделанная ванная комната. — Приводите себя в порядок сколько потребуется, сэр, — сказала Антея, пропуская Шерлока внутрь. — Я подожду Вас здесь. Уверена, Вы справитесь сами. Шерлок кивнул. Это уже было интересно. Когда они ещё жили вместе, Майкрофт никогда не допускал Шерлока на свою территорию, особенно после того, как Шерлок неплохо усвоил дедукцию. Поэтому было странно, что в этот раз всё было иначе. Впрочем, когда Шерлок пробежался глазами по ванной комнате, он понял, в чём тут дело. Комнату тщательно привели в порядок, не оставив и следов от пребывания в ней Майкрофта. Таков был его старший брат — хранил секреты до последнего. И кто ещё из них двоих любил всё драматизировать? Уж точно не Шерлок. Перед входом в душ Шерлок обнаружил выстиранный, отглаженный костюм и начищенные до блеска чёрные туфли. У Шерлока засосало под ложечкой. Намечалось что-то масштабное. Впрочем, со своей поношенной домашней одеждой Шерлок распрощался без всяких сантиментов. Забравшись в душ и открыв краны, Шерлок подумал, что должен был догадаться о переменах и раньше — ведь накануне ему сняли катетер. В душевой кабинке он нашёл все самое необходимое, включая бритву, и с удовольствием привёл себя в порядок, неоднократно вымыв волосы. Стоя под феном, Шерлок почувствовал себя куда увереннее. Обновлённым, весёлым, живым. Чёрт возьми, это было потрясающе. В своём костюме Шерлоку снова начало казаться, что он мог свернуть горы. Он без угрызения совести бросил свою прежнюю одёжку в мусорный мешок. Жаль, что под рукой не было спичек, он бы с радостью её сжег. Ну, что ж, не всё сразу. — Выглядите потрясающе, мистер Холмс, — прокомментировала Антея, встретив Шерлока. — Спасибо. Вы тоже. Антея кивнула и открыла ему дверь в кабинет Майкрофта. Майкрофт стоял у стола, как всегда оперевшись на зонт. Он одарил младшего брата улыбкой, после чего подошёл и, приподняв его подбородок, внимательно осмотрел. Шерлок возмутился. — Что ты делаешь? — Смотрю, не порезался ли ты при бритье. Ты должен безупречно выглядеть сегодня, — Майкрофт поправил Шерлоку воротник рубашки. — На кой чёрт?.. — Потому что сегодня канун Нового года, братец мой. — Правда? С каких пор мы празднуем канун Нового года? — краем глаза Шерлок заметил стоящий на столе Майкрофта календарь, на котором значилось 31 декабря. Неделя. Он просидел за решёткой целую неделю. — С тех самых, как ты испортил Рождество. — Прекрати! — У Шерлока лопнуло терпение, и он, отойдя от Майкрофта, подошёл к зеркалу и сам принялся поправлять костюм. — Я мог бы удовлетвориться скромным праздничным ужином в камере. — Не терпится вернуться в тюрьму, братец мой? Шерлок вздохнул. — Нет. Надеюсь, ты не будешь настаивать на обратном? — Нет. — Что ж, чудесно, — Шерлок обернулся и хлопнул в ладоши. — Стол не накрыт, — он скептически посмотрел на Майкрофта, — плохо ты подготовился к кануну Нового года. — Ты за кого меня принимаешь, братец мой? — ядовито улыбнулся Майкрофт. — Мы поедем в ресторан, — он передал Шерлоку мужской одеколон. — Будь добр. Шерлок скривился, но попшикался. На удивление, одеколон пришёлся ему по вкусу. — В ресторан? Неужели? Мы с тобой никогда прежде не ужинали в ресторане. — Пожалуй, мы и не будем начинать новую традицию, не хочу, чтобы публика видела меня только в твоей компании. — О, — Шерлок моргнул, — кто составит нам компанию сегодня вечером? — А ты разве ещё не догадался? — Майкрофт развернулся. — Те, кому ты испортил Рождество, братец мой. Шерлок сглотнул. Дверь открылась, и в кабинете появились их родители. — Шерлок… — Мама… отец, — взволнованно пробормотал Шерлок. Ноги сами понесли Шерлока к родителям, он обнял их, а мать прижала к сердцу. — Мы очень волновались за тебя, сынок. — Ты не представляешь, как я рад видеть вас. — Как и я, матушка, — язвительно произнёс Майкрофт. — Не могли бы вы оставить телячьи нежности на потом? У нас заказан столик. — Майкрофт, — отец недовольно посмотрел на старшего сына. Майкрофт пожал плечами. — Ладно, не буду вам мешать, — он уже собирался покинуть кабинет, но тут мать похлопала ладонью, приглашая присоединиться к групповому объятью, и Майкрофту не осталось ничего, как послушаться. Хотя в глубине души Майкрофт испытал облегчение. Он не хотел чувствовать себя чужим в кругу семьи. К счастью, ему и не пришлось.