Сад аконита

В первый раз увидев его, я больше не мог отвести взгляд. Нам было по одиннадцать, и я был в ужасе. Я знал, кем был. И знал, что обо мне будут думать окружающие, если узнают правду. Каждый месяц я в ужасе лежал на больничной постели. Ждал — выжидал — потому что знал, это не продлится долго. Я смеялся с ними, я позволял им проявления дружеской симпатии. Я допускал, чтобы их привязанность обернула меня словно теплые объятия. Он — это торжество красоты, а я — монстр. Он — незапятнанный, чистый, целый. Я — не самое лучшее, и мои шрамы — это не сад, в котором милые мальчики могут взрастить свои надежды. Здесь лишь труха, и ничего прекрасного не вырастет из нее, не распустятся в моем лесу цветы. Так что я только смотрел на него. На этого восхитительно парня, который сиял ярче, чем любая звезда. Я не заслуживал тех улыбок, что он дарил мне, но я был так слаб. Я брал все, что он давал, я пестовал это и надеялся, что его дары не будут испорчены моим ядом. Я никак не мог представить, как удержать в своих руках эти драгоценности. Я знал, что это лишь вопрос времени, пока я все разрушу. Ничто не могло остаться чистым в моих покрытых кровью когтях. И я влюбился. Любовь — это не для монстров, не для таких как я. Когда монстры любят, они впиваются зубами слишком глубоко, чтобы разорвать плоть и вылизать кости. Я знаю, я буду обгладывать его кости, я доберусь до костного мозга и высосу его — и так пока каждая капля его не станет частью моего существования. Я знаю, что уничтожу его, пытаясь присвоить себе красоту, на которую не имею прав, потому что монстры могут только разрушать все, чего касаются. Я хотел касаться его сильнее, чем хотел жить. Иногда я даже не был уверен, что он — не плод моего воображения. Что он не жестокий мираж, явившийся пытать меня видениями того, что я никогда не получу. Я часто желал, чтобы он не видел шрамы на моих ладонях, руках, лице. Я все еще помню, как его пальцы прошлись по моему горлу. Ногтем он провел вдоль кожи так, словно хотел раскрыть ее и посадить саженец своей любви в плоть, словно в землю. Может, он подумал тогда, что мои шрамы — хорошая земля, что этот сад чувств плодороден и жив. Но он не знал о моей отраве, о болезни, что пустила корни глубоко в мою душу. Он никак не мог знать, потому что кем бы я тогда стал? Я стал бы парнем, что уничтожил его, кто сделал его непривлекательным для других. Он этого не заслуживал. Он не нуждался в том, чтобы моя гниль испортила его любовь. Я почти мечтал, чтобы он не был так настойчив. И я до сих пор, как всегда, в ужасе. Мы лежим на его кровати, рядом играет музыка. Мелодия, как раз чтобы легко уснуть и видеть сны, где мечты реальны, где я позволяю ему прикасаться ко мне. Его руки скользят по моим, и я знаю, куда дальше ведет путь его пальцев. Он пройдутся по моим костяшкам, найдут шрам, который протянулся по коже словно поломавшийся мост. Я знаю, что он найдет выемку между большим пальцем и указательным, и попытается на ощупь понять, как поменялся на большом пальце сустав — с каждой трансформацией он немного другой. Я не знаю, откуда он знает, но это так. Он знает. Они все знают — и они все еще рядом. Это не делает меня меньше монстром, и не убирает никуда отраву во мне. Мои кости все еще слабы. Мои кровь все также несет смерть и угрозу. Но он все еще здесь, он со мной, он смеется и водит пальцами по моему телу, по каждому дюйму, что я позволяю. Я не должен его целовать. Для этого так много причин, и я считаю их словно овец перед сном. Я повторяю каждую из них, снова и снова, но они мне больше не кажутся причинами, а только фактами. Его колено соприкасается с моим, прижимается словно со мной все в порядке. Начинается новая песня, и он напевает ее. Я хочу поцеловать его и проглотить его голос. Я хочу поцеловать его и заставить себя поверить в то, что мне позволено прикасаться к чему-то настолько прекрасному. Я считаю своих адских овец, прыгающих на каждый удар пульса. Я не должен целовать его, потому что я должен жить в клетке, а клетка — не место для столь хрупкой вещи как любовь. Я не должен целовать его, потому что он делает меня слабым, из-за этого я хочу упасть перед ним на колени и боготворить его. Он держит в своих руках такую власть надо мной, и даже не представляет, как это опасно. Я не должен целовать его, потому что он слишком добр, и он привык прощать мне мою грубость и ярость. Но я не заслуживаю прощения, ведь монстры — это творения злобы, и ничего другого нам не ведомо. Я не должен целовать его, потому что я просто не могу этого сделать — я не могу позволить ему влюбиться в монстра. Монстры уничтожают парней вроде него и выгрызают их сердца. Я не должен целовать его, потому что мои руки не несут ничего, кроме боли. Я оставлю ему синяки. Я не смогу сделать по-другому, от моего влечения на его коже появятся багровые цветы боли. Я не знаю, как держать в своих руках нечто такое хрупкое и не разрушить его. Я не должен целовать его, потому что — а если я причиню ему вред? Это убьет меня. Я не должен целовать его, потому что я точно причиню ему вред, и я не смогу жить с этим. Я сам отправлюсь на скотобойню, и это будет совсем слабым искуплением. Я не должен целовать его, потому что никто другой не сверкает так ярко, и он ослепляет меня своей нежностью. Он разрушит меня ради всех других монстров, всех других существ, чье страдание похоже на мое, и он никогда — никогда — не сможет осветить мои внутренний мир так же, как сверкает его. Если я поцелую его, я никогда больше не смогу любить, не смогу дышать. Он станет моим аконитом, и я скорее умру отравленным жаждой его любви, чем продолжу жить без нее. Я не должен целовать его, потому что я почти убедил себя, что я все придумал. С парнями, покрытыми шрамами, с парнями, прячущими монстров внутри, не происходит ничего хорошего и светлого. Я не должен целовать его, потому что тогда моя жизнь разделится на две части: до поцелуя и после. Я проснусь от своих мечтаний и окажусь в кошмаре. И буду вновь и вновь выдирать сорняки и ядовитые травы, прорастающие сквозь мою отравленную плоть. Я считаю своих овец, и песня вновь меняется. Мои глаза закрыты, и, наверное, поэтому я не понял, что все это время он следил за мной. Я считаю своих овец. Но я волк, а волки пожирают овец. — Муни, — прошептал он. Его дыхание всколыхнуло прядь волос около уха. Он пахнет шоколадом и мускатом. — Ммм? — я не могу говорить, не могу думать. Мой волк доедает последнюю овцу, все мои причины не целовать его и… — Я могу поцеловать тебя? Мой пульс подскочил. Глаза шокировано открылись. Что-то мерзкое ворочается в груди. Оно поднимает голову, рычит. Я сгоняю новое стадо овец и начинаю считать их, начинаю перебирать все причины, по которым я не могу поцеловать его. Мой волк хватает каждую из них, но я добавляю все новых и новых овец. Мои причины — бесконечны, и я никогда не запятнаю этого парня своей гнилью. Наверное, он чувствует мое сопротивление. Или мой страх. Он приподнимается на локте и смотрит мне в лицо. Он внимательно смотрит в мои глаза, и снова сменяется песня. Он пялится, и я в отчаянии понимаю, что больше не могу найти ни одной причины не поцеловать его. — Я не боюсь тебя. Пожалуйста, Муни. Мое сердце колотится. Он видит его удары в глубине моих глаз. Он видит мою душу и знает, что победил. Он знает — знает — и прижимает свои губы к моим. Он так прекрасен, когда целует меня. И я не могу сказать «нет». Я не могу сказать ему, что он не должен целовать меня, потому что я творение боли, ярости и крови. Не могу — потому что он знает. Он знает, и он целует меня. И я позволяю ему это, потому что он попросил. Потому что мы любим друг друга. Мои шрамы расцветут аконитом, и я знаю, что умру раньше, чем сделаю монстром и его. Монстры не созданы для любви, но возможно, только возможно, он создан для того, чтобы полюбить монстра.