Чувства

Любовь, любовь, любовь. Что же такое любовь? Рука сжимает поручень эскалатора, отросшие на на два миллиметра ногти впиваются в прорезиненную поверхность по краям, а потовые железы на ладонях делают всё, что могут, лишь бы только заставить кожу неприятно скользить, но мышцы не хотят переставать держать кости — они напрягаются яростнее, увереннее. Любовь — это чувство. Вот движущаяся лестница заканчивается, последние ступеньки складываются, становясь сплошной линией, что встречает у выхода измазанной грязью металлической вставкой. Сезон дождей закончится ровно через два дня и тогда в метро будет заноситься только сухая летняя пыль. Ноги перешагнули вставку и направили своего обладателя вперёд, к раскачивающимся от входящих и выходящих людей дверям. И Сенку отлично знает, что такое чувства. Нет смысла вновь и вновь заводить одну и ту же шарманку о гормонах и нейронных связях, ведь это всё до того элементарно. Элементарно в своём существе до колкого ужаса, каждый раз скачущего по аорте и закрывающего проход артериальной крови к телу. Но, при всей своей элементарности, чувства — отвратительная путаница. И каждый раз задумываясь об этом, учёный бросал размышления на полуслове. Пальцы аккуратно, подцепив ногтями, отделили две части липучки, сдерживающей зонтик от самопроизвольного раскрытия, друг от друга. Ещё пара шагов, и Сенку уже был на улице. Продавив кнопку, автоматически раскрывающую длинные спицы, за которые был зацеплен пласт чёрной непромокаемой ткани, учёный двинулся по дороге. В ушах раздавался шелест поющих в унисон капель: какие-то из них кричали высоким сопрано и разбивались вдребезги, падая на раскрытый зонт, какие-то скатывались в отверстия ливневки, отвечая шипящим басом. Вся улица была заполнена приятным однородным шумом, совсем не прерываемым чьими-нибудь скрипящими, щёлкающими, заливистыми голосами. Сенку никогда не верил в Бога, придуманного людьми, ведь не видел научных доказательств его существования, но, даже несмотря на своё скептическое отношение, на протяжении долгих лет сам выдумывал себе этого Всевышнего. Зачем людям Бог? Человеческая психика настроена так, чтобы как можно лучше приспособиться к окружающей среде и минимизировать вред, даже если придётся пойти путём лжи, а зависит это приспособление от страданий. Страдания вызываются страхом и болью, и именно эти два аспекта являются мерой принятия решения. Чем больше человек ощущает их — тем больше слепо верит в проскочившие когда-то мельком мысли, не ставя их под подозрение даже тогда, когда выдвигаются неоспоримые аргументы, отвергающие их. И он хватается за них до самого конца, чтобы сохранить свой мир, не готовый принять истину и поменяться. В проносящихся перед глазами каплях отражается цветное освещение, мелькающее то ярко-зелёным, то пурпурным, даже больше смахивающим на слепящую мадженту. В ночной пасмурной черни все рекламные объявления, вернувшиеся на место спустя годы, кажутся не простыми вывесками, а настоящим парадом, выступающим с цветной процессией. Где-то мелькают расплывчатые лица, где-то тонкие пальцы с длинными ногтями, где-то приятная на вид еда или новые девайсы. Вот она, современная Япония в самом цвете, даже не верится, что когда-то всё это исчезло, казалось бы, безвозвратно. Сенку не всматривался в людей, шагающих рядом, поэтому их лица проносились серыми, туманными пятнами, неразборчивой кашей, на которую даже смотреть не хотелось. Каждый нуждается в вере. Каждый из мыслящих хочет быть уверен в завтрашнем дне, в своём прошлом, в том, что будет после смерти, или в том, что было перед рождением, в том, что вины нет, и в том, что человек не управляет сам собой. Человеческая вера разнообразна. И Сенку ничем не отличается от остальных. Он тоже верил. До носа доносился запах свежести, совсем недавно была сильная гроза, сменившаяся тонким ливнем, поэтому в нижних слоях атмосферы всё ещё чувствовался озон, который со временем разрушится, превратившись в кислород. Сенку вдохнул в лёгкие как можно больше свободного воздуха, сжав ручку своего зонта посильнее. Он давно не выходил из лаборатории, где они с командой лучших учёных без перерыва трудились, поэтому и забыл о том, что на его родных островах теперь прохладнее обычного. Похолодевшие от волнения пальцы захватила лёгкая тряска. Вера Сенку пусть и выглядит совсем не похожей на чужие, но она является такой же слепой, такой же взятой из ниоткуда (что-то в груди толкнулось вперёд, не давая выдохнуть набранный в альвеолы воздух) и такой же нещадной. «Чувствами управляет нервная система. И если соматическая часть человеку ещё подвластна, то вегетативная нет. Да, люди научились создавать гормоны искусственно, регулировать их выделение в своём теле и держать себя в ежовых рукавицах, так сказать. Но это ли полный контроль?» — Сенку верил в это. Сенку постоянно думал об этом. Сенку постоянно страдал, ведь в этой лжи есть доля правды, сказанной наукой. Вроде, кажется, что так и есть. Утверждение — чистая аксиома. У человека, правда, есть биологически активные вещества, которые он по щелчку пальцев не может прибавить или вычесть из обихода в крови. И что дальше? Что же не так? А всё! Всё не так! Всё наперекосяк! Вегетативная часть нервной системы, да вся нервная система в общем, существовала, существует и будет существовать не тем, что стоит над человеком, а его частью. И чтобы понять это, чтобы просто принять чувства как часть себя, а не как что-то, что приходит издалека от вымышленного бога под именем «Нервная система». Сенку понадобилось так много времени. Так много ценного времени, которого и так уже мало… Часы тикают. Секунда за секундой всё приближается к точке невозврата, надо спешить. Спешить как только можно. Если он не успеет, то всё будет потеряно. Толпа людей-муравьёв не собиралась становиться реже, она, наоборот, теснилась, не давая ускорить движение, не давая выбежать из бесконечно однородного потока неизвестных лиц. Так что же чувствует Сенку? Шорохи, шелесты, беспрерывное стучание воды о камни дороги — шум начинал становиться осязаемее для ушей, он давил, истязал. Внутри всё колыхалось от невозможности начать бежать из-за кучи раскрытых зонтиков рядом. Времени оставалось совсем немного. Страшно. Эти чувства, что вызывают такие нестерпимые терзания; чувства, поднимающие внутри волнующуюся бурю; чувства, из-за которых вечер от вечера перед глазами стоят всё одни и те же грёзы. Чувства, чувства, чувства. Быстрый пульс, прерывистое дыхание, сбегающая по растопыренным ноздрям капелька пота. Желания, много желаний. Желание знать, желание видеть, желание помочь, желание пригреть, желание прикоснуться, желание быть рядом, желание не отпускать. И это нескончаемое желание понять: разобрать на мельчайшие детали, изучить каждую как объект науки и разобраться в этой технике. В голове мутно, знойно, необъяснимо туго. Любовь. Кап-кап-кап. Влага спускалась всё ниже и ниже, сжимая шею, душа так сильно, как только может. Это любовь. Горячо. Так чертовски горячо. Глотку заполняет вязкая, жгучая слизь. Быстрее. Лишь бы только успеть. Успеть. Надо успеть… Успеть… Успеть! Чёрт! Чёрт! Чёрт! Двигайтесь быстрее! Ну давайте! Почему так медленно. Быстрее! Быстрее! Надо! Надо вперёд! Ещё немного! Ещё совсем немного! Да чёрт! Почему? Почему вы не даёте пройти? Чёртовы люди! Серые лица смеялись в ночной тьме, горевшие огни потекли на сетчатке. Блеск, холод, тремор. Да твою ж налево! Он… Не успеет… Такими темпами… Сдавленные выдохи. Не успеет? Если не успеет — больше никогда не увидит его вживую. Никогда не заведёт диалог. Никогда не увидит улыбку. Никогда больше не проживёт день в надежде встретиться вновь. Никогда. Никогда. Никогда. «Дорогой Сенку, это я. У меня один вопрос. Всего один ничтожный вопрос. Ты ещё что-нибудь чувствуешь?» — так он обратился к учёному после долгой разлуки. Всего один вопрос. Такой краткий, такой незамысловатый, но Сенку не смог дать на него ответа. Побледневшие губы то открывались, то закрывались, пытаясь запустить воздух, но лёгкие его не принимали. Чувствует ли он что-нибудь? Чувствует ли? Да! Да-да-да! Чёрт возьми, да! Он чувствует! Он чувствует так много, что перечислить сложно! Знал бы человек на другом конце связи — разлетелся бы на четыре части от количества информации! Колени тряслись, извивались делали судорожно большие шаги, пытаясь ускорить походку, но всё тщетно. Медленно. Слишком медленно. Сенку не Тайджу, но он мечтает о том же. Мечтает защищать от любых напастей, что попытаются испортить обыденный, мечтает вызывать даже самую скромную улыбку своим старательным и постоянным в своих проявлениях усердием, мечтает проводить всё свободное и даже, мать его, несвободное время вместе, с блеском в глазах интересуясь всем тем, чем интересуется он. Кожу рвало. Он не успеет. Он точно не успеет. Всё уже потеряно. Хотя всё уже было потеряно в тот момент, когда учёный начал бездействовать. Когда вокруг начал разворачиваться театр одного актёра. Так смешно. Так. Смешно… Да не смешно это вовсе! Это отвратительно! Это настолько отвратительно, насколько возможно! Почему он ничего не сделал? Почему просто сидел в стороне, разрываясь? Почему не двинулся вперёд, когда увидел что-то сокрытое, истязающее изнутри в его глазах? Оправдания! В голове одни тупые, бессмысленные оправдания! Он мог! Он пятьсот раз уже мог сделать всё хорошо! И для этого нужна была лишь пара шагов, которые он просто… Не сделал? Почему? Был занят. Оправдание. Не знал, что делать. Оправдание. И вообще, это бы не помогло… Оправдание! Не попробуешь — не узнаешь, Ишигами Сенку! И между неопределённостью, что могла бы привести к этому твоему «хорошо» и умышленным бездействием ты выбрал второе. Даже сейчас… Всё это плоды твоего равнодушия. После продолжительного молчания и продавливающей барабанные перепонки тишины из телефона вновь послышался голос, он жалко рассмеялся: «Прости, дорогой Сенку, наверное, это не то, чего ты ожидал от меня… Или ты не узнал меня? Теперь кто-то другой называет тебя дорогим?» — никто и никогда не называл Сенку так же, как он. Сердце затрепетало. С уст почти сорвалось крепкое «нет», как голос продолжил: «Это я., — шипение. — Я бы хотел увидеться. Ровно в., — шипение. — У дома… — шипение. — На улице., — шипение, — Я буду там до указанного времени». Семь часов. Семь часов стукнули уже как сорок минут назад, Ишигами Сенку. Почему ты, вообще, спешил? Ты же понимаешь, что его там больше нет. И никогда не будет. И всё из-за тебя. Всё из-за твоего нежелания делать шаги вперёд. Решился бы выйти наконец из лаборатории пораньше — добрался бы вовремя, но нет! Тебе надо было сидеть до последнего! До самого-самого последнего! На что ты надеешься, продолжая идти вперёд? Сенку не Хром, но он мечтает о том же. Мечтает помочь. Помочь всеми возможными способами, которые только сможет обнаружить. Мечтает не опускать рук до победного финиша, когда любимому человеку наконец станет лучше, и тот вдохнёт полной грудью, сбросив оковы прошедших несчастий. Мечтает трудиться не только ради себя и всего человечества, но и ради него тоже. Тупая улица, тупая погода, тупые зонты… Зонты… Зонт… Зонт! Точно! Элементарно! Руки быстро опустили зонт, защищающий голову от дождя и скоро сложили. Всё равно на то, что он промокнет! Кристаллически наплевать на оглядывающихся прохожих! Он добежит и, пусть даже, встретит на условленном месте пустоту — примет это! Если всё ещё есть мизерный шанс на то, что Ген останется там… Хотя бы миллиардные доли — Сенку будет бежать, пока не грохнется от кислородной недостаточности. А когда грохнется, будет ползти! И так, пока не доберётся. Привычно поднятые волосы тут же охватила тяжёлая влага, они начали гнуться вниз, лезть на лицо, мешать смотреть, но теперь было легче пробраться между людьми. Покрасневшую слизистую глаз щипало от капель дождя, закатившихся туда с обвислых прядей. Ткань лабораторного залата, так и не стянутого впопыхах приобрела сероватый цвет, обтягивая и сжимая согревающееся от бега тело. Он добежит. Добежит, чего бы это ему не стоило! Брызги, всплески, водяные круги. Обувь насквозь промокла, из-за чего сильно натирала. Сложно дышать. Больно. Но ещё совсем немного… Последний поворот, ведущий в почти безлюдный закоулок! Сенку и не Кохаку тоже, но, теперь, он не просто мечтает быть похожим, он решительно готов! Он готов отдать всего себя в помощи, готов вложить каждую частичку тела, терпя постоянный невыносимый труд, готов делать всё даже тогда, когда кажется, что пора отчаяться, когда все вокруг уже считают тебя помешанным и смотрят как на безумца! Он готов совершить самопожертвование и пренебречь самим собой в любой ситуации, что сложится выбранным совсем недавно путём! Даже если… Придётся стерпеть одиночество. Последние шаги. Алые глаза вглядываются в светящуюся темноту. Вглядываются упёрто, ища знакомую фигуру. Оглядывают заборы, ближайший супермаркет, детскую площадку. Только серые лица. Где? Где же ты? Тебя… Нет? Под тяжёлый шелест воды, бьющейся о черепную коробку, Сенку затаил дыхание. Он был тут. Его ломкие волосы игрались с порывами молекул воды. Сероватые длинные пряди отбрасывались в сторону, обнажая блестящую текущими вниз чёрными каплями щёку. Согнутая шея; кажущаяся такой маленькой под обвисшей из-за тяжести осадков тканью дугообразная спина; покрытые грязными разводами ближе к твёрдой земле чёрные брюки и расстёгнутый пиджак; сомкнутая поза, в которую согнулось стройное изворотливое тело, и редкие, совсем не имеющие последовательности движения то застывающих в воздухе, то падающих на коленные чашечки напряжённых рук. Выглядит так ничтожно и плохо. Его пальцы впивались в кожу головы, словно пытаясь вырвать все волосы, а после сползали на лицо, растирая до красноты место, где находился нарисованный шрам (даже въедливая краска не оставалась на месте и стекала вместе с дождевой водой). Кажется, он плакал. Сенку ринулся вперёд без раздумий. Без лишних рефлексий и заминок. Он и так опоздал. Опоздал непростительно надолго. Только когда учёный оказался совсем рядом, человек, сидящий на скамье поднял свой тёмный, уже ничего не выражающий взгляд, но он не успел вглядеться сквозь туман слёз. Его голову тут же обхватили руками у затылка и вжали лицом в сильно вздымающуюся, не желающую остывать под прослойкой холодной одежды грудь. В ушах слышался быстрый стук сердца. Тук. Тук. Тук. — Я люблю тебя, Асагири Ген. Теперь… На все сто миллиард процентов. Душа внутри просветлела.