breathlessly

      В одной из комнат царит молчаливая секунда ограниченной открытости чувств вместе с редкой тьмой, которую осмеливается нарушить ночное сияние близкого солнца, спрятанного за сдержанной луной, которую окружают одинокие звезды с бесконечным количеством себе подобных и таких же одиноких, луной, которую вводит в иллюзию свечение в форме круга вокруг нее, отраженное и преломленное ледяными кристаллами, образуя собой гало. А также некоторая часть света от горящего огнями города, дешевых автомобилей, независимо от их ценников, ночных клубов, ярких вывесок и старых, прогорающих ламп в новых фонарях на неровных улицах проникает в эти загадочные стены, каждый кирпич которых испытывает удушающее напряжение молчаливых тайн, что повисли в густом кислороде, умоляющих кричащим голосом о том, чтобы их услышали и рассказали о них. Четкие следы размытых волнами небытия теней не спеша танцевали между собой под ритм элегантного мадригала прямо на глазах всех присутствующих в этом пространстве, которых было только двое.       Среди всей той фанатичной роскоши минимализма скрывалась бесчисленная бедность скупости чувств неизлечимого момента бесконечной исповеди о манящих грехах. Но тот миг можно было сравнить со вспышкой сверхновой звезды, событием эфемерным, завораживающим, ярким и редким событием, открывающим финальный этап существования звезды.       Для того, чтобы показать каждый грамм своих лапидарных чувств он не нуждался в бренных словах, достаточно было всего лишь тусклых оттенков нюдовых действий.       Его тонкие пальцы шелковистыми движениями медленно перебирали прямые, каштановые волосы Юнги, растягивая каждую секунду этой минуты вспышки трансцендентных предложений, сказанных бархатной тишиной. А сам Юнги, безжизненно склонив голову на бедра Чонгука и закрыв свои глаза, индифферентно лежал на белых простынях и мягких одеялах с подушками, наслаждаясь фантомными прикосновениями, окутанными заманчивой иллюзией нежности.       Зимний ветер, унося с собой легкую прохладу, незаметно заходил в апартаменты через приоткрытое окно. Он легко поднимал собой полупрозрачную, белую и длинную тюль, словно незаметно танцевал с тканью свой первый и одновременно последний танец, а затем накрывал собой каждую вещь этого сырого дома и исчезал навсегда, убегая от этих тусклых стен, но фамильярный холод оставался здесь навсегда.       Эрративные отпечатки невесомых фраз, сказанных без пустых слов, проникали в каждую молекулу кислорода, имея возможность достаться к самым легким и затем одиозно разрушить их.       Кожа Юнги казалась такой хрупкой и неприкосновенной, а он выглядел недоступным, словно изделие высокого искусства в людном музее на изысканной выставке мраморных скульптур с идеальными чертами и бездушными глазами, с неповторимыми изгибами и стандартной пресностью умиротворения, увековеченного в камне, скрытым от нежелательных прикосновений, но открытым для суровых взглядов.       Между мирами с неочерченными кородонами, в которых они одиноко блуждали в поиске пермаментных ответов на их акварельные вопросы, существовала невидимая пропасть, словно глубокая впадина в океане, скрытая под толщей воды, которая становилась каждый день больше, пряча в себе весомыхе доказательства мертвой несправедливости лицемерного бытия, впадина, которая отдаляла их души друг от друга, несмотря на то, что между их телами было расстояние в несколько сантиметров.       Обводя его совершенные черты безэмоциональным взглядом, какое-то неслыханное чувство абстрактно тлело под поломанными ребрами Чонгука и именно оно его одновременно безжалостно душило, а причудливое понимание призрачной истины спокойно пытало его, загоняя реальные факты, словно серебряные иголки ему же под ногти, заставляя его взамен на наслаждение страдать и молча кричать от боли.